Ложный агнец

      Мир несправедлив. Равенство? О нём писали в книжках по истории, но оно было до того, как на мир опустилась Божья Благодать. И общество изменилось.       Уже был не важен первичный пол; мужчины и женщины утратили свою идентичность, ведь Высшие Силы подарили им вторичные биологические функции, которые уровняли слепую биологию. Так на свет явились Альфы и Омеги, идеальные в своей обретённой сути. И лишь недостойные души остались обычным серым стадом Бет, пропавших в жерновах нового мира.       Ненадолго мир погрузился в хаос, напуганные люди не понимали своих пробудившихся звериных инстинктов, и лишь когда голос подали священники, среди которых, по какой-то причине, не пробудилось ни одной Альфы, наступил Эдем на Земле бренной: — Агрессия и похоть всегда шла от Дьявола! — потрясали они розариями, переписывая религиозные писания. Города полыхали в огне инквизиции, изгоняющем «грязных грешников» из домов, — Омеги есть ангельские сущности, сосуды Божественной Воли! Альфы же грязные порождения Ада, возжелавшие осквернить нас!       Новой вере не потребовалось много времени для того, чтобы установить свои порядки. Очень быстро общество вернулось к иерархичным строям, пропитанным мизальфинией; и если беднякам от того было ни горячо, ни холодно в большинстве своём, мир элиты раскололся. — Вы уже подготовились к скорому аукциону? Говорят, будут продавать парочку мощных альф, которые отлично надрессированы защищать хозяина. — Разве ж эти грязные животные могут проявлять хоть каплю разумности? Не слишком ли сложная для них задача — защищать? У них ведь сплошные инстинкты. — О, им хирургически вырезали железы с феромонами, так что можно не переживать.       Грязный, липкий смех Омег разносился по залу, игнорируя склонивших голову слуг. Те едва заметно дрожали от ярости, но священные артефакты — ошейники с подавителями, — не давали им ни капли свободы действий.       Сидящий на престоле понтифик довольно покачивал бокалом вина, лениво обводя взглядом сборище высшей аристократии. Стоящий рядом с ним Омега был одним из самых праведных и старательных в главном храме; но, ко всему прочему, и самым жестоким, когда дело казалось наказаний заблудших в путях господних сосудов. — Когда следующая по плану исповедь? — Люциус перевёл глаза на архиепископа, слегка нахмурившись. — Завтра, Ваша Божественная Святость, — Гарри говорил тихо, не позволяя расслабиться голосовым связкам в присутствии Папы, — я буду в исповедальне весь день. — Это хорошо, хорошо… — он задумался о чём-то, постукивая пальцами по подлокотнику. А затем тихо, так, чтобы это осталось только между ними, предупредил: — Завтра у тебя будет… Особенный гость. Будь аккуратнее.       Гарри коротко, едва заметно кивнул, и отступил обратно за занавеси, получив позволение коротким движением кисти понтифика. Только теперь он смог выдохнуть сквозь зубы, потянуть затёкшую от постоянного наклона шею и абстрагироваться от всё ещё чешущих кожу взглядов Альф.       Они чувствовали в нём своего, но молчали; не из солидарности, а потому, что говорить им не позволялось. Стоило бы только хоть одному омеге спросить у них, есть ли здесь неподконтрольный Альфа…       По спине пробежались тошнотворные мурашки. Если кто-нибудь из этих «святых» узнает, что он посмел войти в церковь, притворившись одним из них, участь будет незавидна. Но, благо, за эти несколько лет его маскировку так никто и не раскусил. «Видимо, слеп их Бог», — злорадно усмехался Гарри, когда никто не видел.       Если бы только появилась возможность… Он обязательно вцепится в неё зубами и изменит этот несправедливый мир.       Но пока что остаётся слушать исповеди блядующих омег и опускать им грехи, потупив злые глаза. Альфам не прощалось даже косого взгляда, когда как эти привилегированные отбросы признавались в убийствах и насилии, чтобы после выйти из кельи со спокойной душой, ведь они — Божьи сосуды, а значит их действия — Его воля. Какое же лицемерие.

***

— Благослови меня, отче, потому что я согрешила. Исповедуюсь тебе в сознательном физическом вреде, не против Святого сосуда, но против грязного животного. Я верю, что моею рукою вела Воля твоя, но всяко каюсь в том, что уподобилась в своей злости нечистым… — Господь прощает тебя, дитя, — мягко отвечал он, игнорируя подступающую к горлу ярость, — а я благословляю тебе каждый день просыпаться и засыпать с благодарностью на губах к Нему. — Благослови меня, отче, потому что я согрешил против себя, против тела своего, дара Твоего. Намерено наносил себе повреждения во время Вознесения, но лишь для того, чтобы бороться с низменным грехом блуда и тяги к дьявольским отродьям. — Господь прощает тебя, дитя, — едва подавляя насмешку в голосе отвечал он, — а я благословляю тебе молиться Господу тринадцать дней и тринадцать ночей, чтобы Апостолы проложили твоему телу путь к Раю. — Благослови меня, отче, потому что я согрешил. Я исповедуюсь тебе в грехе алчного чревоугодия, негожего для Сосуда Божественного. Я осквернил себя плотью убиенного грешника, испив его крови и…       Гарри не слышал всей той речи, что говорил омега. Сейчас спасало только то, что исповедальня — Зал Приговора, — был специально разработан так, чтобы священника нельзя было увидеть — иначе стала бы видна полоска раскалившегося металла на шее, пытающийся отвлечь от вспыхнувшей ярости. Но, вопреки его собственной задумке, боль не успокаивала, а лишь сильнее раззадоривала внутреннего зверя.       Прихожанин стоял перед ним на коленях за металлической ширмой, острой и похожей на клетку; на полу, куда устремлялся его взор, была выложена детальная фреска Ада, а с потолка сквозь тонкую щель пробивался единственный луч света, падающий на голову покаявшегося. В остальном помещение было тёмным, скрывающим священника, ведь тот — «глаза и уши Бога», которые всё видят и слышат, но остаются невидимыми для людей. — Господь прощает тебя, дитя, — слегка охрипшим от напряжения голосом сказал Гарри, — а я благословляю тебе совершить омовение Святой Водой и помолиться о святости своей.       «И сдохнуть. Сдохнуть. Сдохнуть!».       Что же это за Бог такой, позволяющий своим сосудам убивать и пожирать тела других людей? Да, иных в своей сути, но разве ж в том есть их, Альф, вина?       После исповедей всегда хотелось помыться.       Тяжелая дубовая дверь медленно отворилась, впуская следующего «грешника». Гарри даже смотреть на него не желал, а потому опустил взгляд на видный ему кусок фрески с сжигаемыми на адских кострах «предателями веры» и лишь надеялся, что это закончится как можно скорее. — Благослови меня, отче… — что-то было не так. Обычно голоса вошедших омег были дрожащими, или хотя бы притворно молящими, но в этот раз… нет. Он отличался. — Хочу покаяться тебе во грехе, отче. Мысли мои пропитаны блудом, ведь всякий раз, когда наступает период Вознесения, моё Омежье нутро истекает в желании к дьявольскому аромату альф.       Архиепископ поднял взгляд с пола, перевёл его на лицо «каявшегося» и обомлел. Он сразу понял, что именно об этом человеке вчера предупреждал понтифик — это была его более красивая и юная копия. Тонкий луч света, падающий на наглое, острое лицо, мягко сиял на платиновых волосах, играл бликами на тонких, но чувственных — на первый взгляд, — губах. — Ну же, отче, благослови меня, — усмехнулся Омега, почувствовав на себе острый взгляд, — защити Божий Сосуд от непоправимого греха.       В его теле — так и продолжившем стоять, вопреки всем традициям, на ногах, — голосе, глазах не ощущалось раскаяние; он явно игрался, явно провоцировал, только непонятно — зачем. Зачем сыну понтифика, носящему, наверное, наивысший статус среди всех подобных, так нахально вести себя в самом сердце Божьей Обители. — Господь прощает вас, Святая Милость, — Гарри растягивал последние слова с наслаждением, заметив, как в отвращении исказилось лицо напротив, — ведь вам благословлено мной рождение Спасителя.       Это явно была не та епитимия, которую наглец ожидал; он в ярости сделал шаг ближе, но остановился, когда одна из заточенных граней решётки оцарапала протянутую руку. С губ сорвалось шипение, он инстинктивно сделал шаг назад: — Архиепископ, кажется, весьма послушный пёс моего отца, да? — в голосе послышался яд. — Говорит его словами, служит его глазами и ушами… Может вы ещё и задницу ему свою подставляете?       С губ едва не сорвался смех и язвительное «это в твоей природе, а не в моей», но Гарри прикусил язык. Нет, нельзя в эмоциональном порыве разрушить всё то, что он выстрадал за эти долгие десять лет постоянных употреблений подавителей и ядов ради более правдоподобной маски омеги.       Хотя это, наверное, было впервые, когда инстинкты так кричали о том, что перед ним «подходящий сосуд». Подходящий для чего? Времени задумываться не было. — Кажется мне, что вы напрашиваетесь на божественную кару, Святая Милость… — Драко, — он выплюнул это сквозь зубы, — зови меня Драко, чёртов святоша. — Благодатный Драко, — протянул Гарри, продолжая сидеть на своем кресле. Теперь он смотрел на стоящего омегу с нескрываемым интересом, — почему же вы так хотите испытать на себе наказание?       На секунду между ними повисла тишина, а затем губы вновь искривились в наглой усмешке: — А может я хочу представлять в процессе, что это руки жалких альф ублажают моё божественное тело? Может я буду истекать от мысли, что меня наказывают за мою похоть сами дьяволы? Может… — Хватит, — оборвал его архиепископ, устало прикрывая глаза. Ошейник, скрытый под высоким воротником рясы, жёг кожу всё сильнее с каждой секундой. — Господь простит вам всё, ведь вы его любимое дитя. Потому благословляю вас на уединённые молитвы в «Молчальне» на протяжении семи дней и семи ночей, чтобы грехи дьявольские покинули ваш разум. — Пытаешься меня в этой клетке послушания запереть? — Драко оскалился. Он не мог видеть архиепископа — архитектурное строение Зала мешало сильнее всего, — но всё равно уставился туда, где, ему казалось, сидит этот «святоша», — Да чёрта с два я позволю закрыть меня в этом изоляторе, отче.       Раздражение начало накрывать Гарри с головой. Ему неимоверно хотелось воплотить грязные «мечты» этой бесстыдной омеги в жизнь, но явно не ценой собственной жизни. Этот час «удовольствия» явно не стоил жертвы его мучений в этом прогнившем до основания месте. — Я не ваш отец, благодатный Драко, и не Бог, хотя он и говорит моими устами. Я не смею мешать вам идти по грешному пути прямо в Ад, моя задача лишь подсказать, как с него сойти. И если вам угодно и дальше отворачиваться от Божьего Царства, я покорно позволю вам это сделать.       Теперь тишина, густая, колючая, повисла меж ними на минуту, другую, пять. Драко, словно окаменев всем телом, даже дышал через раз, видимо пытаясь осознать, что ему сказали. Гарри же, наоборот, вдыхал глубоко, загнанно, пытаясь унять собственные эмоции, что сколопендрами роились под кожей, щекотали нервы своими бесчисленными лапками, вызывая зуд в каждой клеточке тела.       А это уже было опасно. — Идите с Богом, — голос стал хриплым от ощущения скоблящихся в горле насекомых, — идите, благодатный…       Гарри не смог справиться с голосом, вместо имени Драко с губ его сорвался болезненный хрип, смешенный с рычанием. Его рука, протянутая к рычагу открытия дверей, дрогнула и вцепилась ему в горло, срывая с шеи мешающий артефакт. Такое бывало иногда в дни, когда он пропускал сквозь себя больше грехов, чем мог вынести. Словно расплачивался за всеобщее богохульство собственным телом, испытывая на себе Кару Божью. — Архиепископ?.. — голос омеги дрогнул в испуге, — Вы в порядке? — ИДИ ЖЕ СО МНОЮ, — теперь его устами и правда говорил Господь, и голос этот был скрипучий, словно старая железная калитка, — ИДИ И МОЛИ О СПАСЕНИИ, ГРЕШНИК.       Драко дрогнул всем телом впервые с момента, как вошёл в исповедальню. Ему стало искренне страшно, по коже пробежались странные, болезненные в тяжести мурашки, будто на плечи ему опустились длани господни. Он отступил ближе к двери, что была до сих пор закрыта.       И ручек на ней не было, ведь выйти отсюда дозволялось лишь с разрешения священника, который сейчас явно не в состоянии нажать на расположенный с его стороны рычаг. — В-выпусти…       Наглость и вызов исчезли из голоса Драко; шёпот, сорвавшийся с губ, дрожал. Теперь он правда чувствовал на себе взгляд архиепископа по ту сторону решётки, теперь он правда был счастлив, что эта решётка здесь стоит. Ведь когда в прутья вцепились смуглые, крупные мужские ладони, когда по ним потекли струйки крови, когда конструкция сотряслась — она стала спасением. — ИДИ… С Богом… СО МНОЮ… Благодатный… ГРЕШНИК! — Гарри боролся с сущностью внутри себя. Боролся достаточно сильно, чтобы хватило секунды запустить механизм открытия двери. На рычаге остался след его ладони — кровавый след. — Иди…       Драко не потребовалось просить ещё раз. Он, содрогаясь всем телом от ужаса, выскочил за пределы комнаты. На глаза попался какой-то вазон, в который он, задыхаясь от слёз и спазмов, сблевал то немногое, что успел съесть за завтраком с отцом. «Самый набожный служитель»? «Лучший его наместник»? «Благословлённый»?       Видимо, отец всё-таки что-то скрывал о своём любимом архиепископе Гарри.

***

      Семь дней в Молчальне, изолированной от внешнего мира келье для уединённых молитв, пролетели незаметно. Но Драко не хотелось покидать этих каменных стен, ведь только они дарили спокойствие. Первые три ночи он вздрагивал от каждого шороха, боясь, что это Господь в обличии архиепископа пришёл по его душу — или тела?..       Но позже, в молитвах и тишине, он нашёл успокоение. Он чувствовал, как тело вновь наполнилось силами, понимал, что феромон выходит из-под контроля. Наступало время Вознесения, и отец милостиво позволил ему остаться в келье на этот срок.       Какая ирония — он кричал, что его не заставят переступить порог «клетки», а теперь сам туже запирал эту дверь. Но разве могло это спасти от божьего замысла?..       Тело горело. Драко чувствовал, как сокращается в поиске семени матка, задыхался от собственного запаха, что распространился по комнате из-за обильно выделяющейся смазки, неконтролируемо окружал себя собственной одеждой, одеялами и простынями, чтобы создать гнездо. Гнездование — «стяжание божественного!» громыхнул голос отца в голове, — успокаивало ненамного, но инстинкты хоть на секунду стихали от этого копошения.       А потом сотряслась дверь, со скрипом отворилась, впуская холодный воздух. В келью, пошатываясь, вошёл Гарри. Он был очень бледен, кожа на его руках была распорота, видимо его же ногтями, ведь ладони и пальцы были покрыты засохшей плёнкой крови. Но запах — запачканный железом сандаловый аромат феромонов Альфы, — накрыл Омегу с головой. — Мне нужно… ЗАЧАТЬ… Уйти… ПОРОДИТЬ ХРИСТА…       Голова архиепископа чуть изгибалась, словно стараясь принять несвойственный для шеи угол; иногда было слышно похрустывание суставов, но в этот раз Драко почему-то не было страшно. Почему-то, наоборот, зачесалось под кожей от желания коснутся вошедшего Альфы, забыть о всех вбиваемых в подсознание «Сосуда Божьего» учений. Вознесение и стяжание в голове пульсировали, трансформируясь в низменное, животное «течка» и «гнездование». Эти слова вытягивались из подсознания самим Богом. Или Дьяволом? Им уже было неважно. — Смелее, грязный зверёныш, — нашёл в себе силы на привычную наглость Драко. Его голос задыхался, но оставался чётким, — ну же, исполни мои порочные, богохульные мечты.       И Гарри поддался. Его глаза налились кровью, а руки подрагивали — невозможно трудно было бороться с тем, как пульсирует в лёгких ощущение омежьих течных феромонов. Инстинкты подавляли разумность, но, протянув руку к румяной от жара щеке, альфа остановился. Разглядел в лунном свете свои грязные от крови руки и отшатнулся к тазу со святой водой, чтобы омыть их; в темноте было не видно, как та окрашивается в красный, а затем шипит, покрываясь тонкой плёнкой какой-то субстанции.       Впрочем, даже будь всё при дневном свете, никто не обратил бы на это внимания.       Пальцы зато теперь были чисты, жадно погрузились в платиновые пряди, притягивая к себе лицо вновь не соображающего из-за цикла Драко. Почувствовав касание к своим губам, он с готовностью ответил на поцелуй, жадно выгибаясь, прижимаясь своим горячим телом к неприятно холодной для оголённой нежной кожи рясе архиепископа. Но и на это было плевать.       Их вели инстинкты, вели феромоны, вела воля божья. Их касания становились всё более напористыми, более страстными, более вожделеющими. Их тела остались совершенно обнажёнными. Их души сплетались, рождая нечто сознательно новое.       А затем Гарри не сдержался. Зверь, всё это время сдерживаемый и подавляемый, взял верх, заставляя подмять под себя тело дрожащего в ожидании Драко, вцепиться в его холку — основание шеи, подсказывал человеческий разум, — зубами, а пальцами максимально аккуратно и быстро растянуть и без того мягкую и податливую мышцу в ложбинке ягодиц.       Инстинкты требовали соития, но не требовали жестокости. — Да вставь уже, изнеженное животное, — вдруг зарычал Драко, вцепляясь зубами в истерзанное, исцарапанное запястье Гарри рядом с головой. На язык тут же попало несколько капель его крови, — я готов. — СОСУД… Благодатный… НОСИТЕЛЬ БОЖЬЕГО СЫНА… Драко…       Член альфы проскользнул внутрь без сопротивлений, слитным мощным толчком. Первый грешный шлепок плоти о плоть зазвенел под потолком, словно давая знак «можно». И Гарри задвигался. Он вторгался в тело омеги под собой с остервенением, и, будто утопающий за соломинку, хватался пальцами в бледные ягодицы. Завтра на этих местах будет россыпь синяков.       Сегодня, сейчас, это не важно. Почти ничего не осталось во внимании сплетённых тел, кроме них самих. Драко кричал, неспособный больше на вымученные колкости или мысли, извивался в руках архиепископа и жадно, загнанно дышал. Гарри нависал над ним, не соображая ничего, кроме гулких посланий божьих: — ЗАЧАТЬ ХРИСТА… ЗАЧАТЬ ХРИСТА… ЗАЧАТЬ ХРИСТА…       Узел на основании члена медленно и неотвратимо набухал, а с губ альфы сорвался короткий болезненный стон. Он чувствовал. Он знал, что что-то не так с тем, как это происходит, но остановить себя уже не мог. Всё тело охватило то же самое ощущение — копошение десятков, сотен жуков под кожей вспыхнуло в одно мгновение, и все они устремлялись в одно место. Тысячи их покрытых хитином ножек царапали мышцы и органы.       Все они хотели слиться с семенем и погрузиться в тело Божьего Сосуда. И в ту ночь это произошло. Драко не осознавал, но понимал, что зачатый таким зверским методом ребёнок будет… не таким. И главными вратами Зла и Ада на Земле стали они; они, нарушившие все Божьи заветы.       Так был порождён Антихрист.