Шиповник

      Если роза, привитая к шиповнику, перемёрзнет, она может переродиться шиповником. Если не отследить этот момент вовремя, и шиповник даст три или более ростка, то спасти розу уже невозможно – он погубит её, забрав себе все питательные вещества. Определить захватчика можно по форме побегов и листьев. Если не обрезать их вовремя, процесс станет необратим, и проще будет посадить новую розу, предварительно сменив землю.  

      Отчего всё всегда заканчивается точно так же, как начиналось? От того ли, что история любит себя повторять, или от того, что мы сами определяем «конец» и «начало», основываясь на сиюминутном порыве нерациональных и неточных чувств? Не очарованы ли мы сами своим же отчаянием?.. Я не знаю. Я больше ничего не знаю.       Вокзал, билет в одну сторону, зажатый в замёрзших пальцах, запах дыма и кирпичной крошки – Лондон ничуть не поменялся за почти полвека, что я существую.       «Существую»... Хах, как забавно...       А я ведь обещал, что буду жить. Клялся, почти что... Разве что, Непреложный Обет не давал! Но разве я виноват, что, если когда я и жил, то лишь там, куда обещал позабыть все дороги? Разве я виноват, что везде, кроме там, могу лишь существовать, чтобы потом, однажды как-нибудь, перестать делать даже это?..       Нет. А виновен я лишь в том, о чём ничуть не жалею, и сожалею о том, в чём вины моей нет – ошибка, разве что, сродни неровной ступеньке, о которую раз за разом спотыкаешься, да поправить всё некогда... Но, может, теперь? Хоть теперь-то я могу сделать всё, как надо?..       «Надо», впрочем, делать было не это, и я знаю, что именно это мне и скажут. Скажут, что нужно было жить свою жизнь. Быть счастливым, работать с тем, к чему душа лежит, и любить. А я что наделал?       Право... что я наделал?.. И зачем?..       Не любил (храня верность?) – желал только. Желал горько, отчаянно, перебирая, выбирая, используя – ну да на что ещё они были, по сути своей, годны? Деньги давать да постель греть. И не жаль мне, ничуть не жаль, что костями стал полон подвал.       Разве можно извести из себя память поколений? Разве можно извести память свою собственную? Разве можно забыть, как приятно пачкать пальцы в остывающей крови?..       И работать я, толком не работал (не видел в том смысла?) – заклинания писал, разве что. И хотя дурных средь них не было, хороших тоже не припомню. Одно, разве что...       «Как жаль, что к самому себе Аваду не применить!».       А был ли счастливым (хоть раз?) – скажет мне тот, кто это самое счастье в мою жизнь приносил. Единственный, от кого мне это самое счастье и нужно было, даже если он же желал мне оказаться от него как можно дальше...       Билет куплен на деньги, что я «заработал» телом – может быть, это единственная причина того, что я не бегу возвращать его в кассу? Гордость, уязвлённая тем, что какой-то грязнокровка...       «Не он, не он – а был бы он, так хоть бы и магглом звался!..».       ...посмел прикоснуться ко мне? Ко мне, потомку Слизерина, единственному настоящему тёмному магу во всём грёбанном Лондоне?.. И не просто посмел! Нет, мной же и был позван и приглашён, да ещё и паршиво и неправдоподобно искренне так... Что за позор? И позор ещё больший, что я второпях не прирезал несчастного даже, бросив спать на диване в гостиной – до того боялся не успеть на последний поезд!       А теперь? А теперь я стою и мну билет, который сам себе не дал прав возвратить, а в горле иглами колятся будущие оправдания. Жалкие-жалкие, глупые-глупые – такие, за которые меня возвратят обратно, в «жизнь», которой я не просил.       И назовут это издевательство «заботой»!       «Брат столько сделал для того, чтобы я мог жить в городе!», «Ему не понравится, что я вторгаюсь в его жизнь посреди ночи...», «Он что, зря ради меня всю свою жизнь положил?» – мысли, которые я усердно гоню, и с некоторым удовлетворением замечаю, что сегодня это в разы проще, чем обычно.       Пусть сделал. Пусть – зря. Пусть не понравится, в конце концов! Он личным примером научил, что Гонты разрешения не спрашивают, отправив меня сюда...       ...по крайней мере, в вопросах чужого счастья. Так что мне, и проверить уже нельзя, счастлив ли брат там, в своём Литтл-Хэнглтоне?..       Не счастлив. Я знаю это, и потому еду. Потому что несчастлив здесь тоже.       «Мар, а давай будем несчастными хотя бы вместе?..».       Поезд прибывает на станцию. Хах, сегодня я не убежал – это ли не успех? Это ли не последнее препятствие – я сам?       Точнее, то, чего во мне больше нет. Как нет и препятствий.       Стук колёс уводит мысли в сторону: не к Лондону, не к Литтл-Хэнглтону, а к тем дням, когда Марволо занимался непростительной трансфигурацией, силясь превратить меня в человека: «Общайся с людьми, не молчи». «Поверни голову в сторону собеседника, когда с кем-то говоришь». «Как это – не хочешь общаться? Подзатыльник дам – и захочешь!».       Он и сам ничего, кроме подзатыльников, не знал. Подзатыльников и Круциатуса... и всё же, он единственный из всей нашей семейки хранил в себе что-то светлое, что желал передать дальше...       В каком-то смысле, Гонтом Марволо всегда был меньше, чем я. Жаль, что он не желал, в таком случае, счастья себе. Он его, хотя бы, заслужил...       Мне вспоминается третий курс: брат-шестикурсник ещё играет в квиддич, заставляя трибуны взрываться от восторга, и ещё, изредка, навещает нашу с ним (пока что, лишь с ним) Крипту, проводя там всё время мира, будто не ему скоро сдавать ЖАБА, за каждый из проваленных на котором экзаменов ему через два года будет положено по пять минут Круциатуса... Мягкие волосы вьются в колечки, и он даёт мне их трогать – только их, потому что трогать его за руку или касаться щеки под запретом. «Люди увидят!». И я всё в толк взять не могу, что ж такого они могут увидеть, если не видят, как изводят родители Марволо, заставляя сдавать все экзамены, даже если он ещё не знает, кем будет работать, если не видят, что ему нечего есть летом, кроме того, что удаётся добыть охотой, если даже не пытаются смотреть... но он непреклонен. И я ловлю мгновения, понемногу складывая из выкраденных секунд свою Вечность – всё ради одной-единственной ночи, когда он не сможет ответить мне «нет», потому что я сам скажу за нас «да»...       «Ночи, которая всё и сломает», – вновь и вновь думаю я.       Наверное, дело всё в том, что я его не спросил.       И, наверное, в том, что вслух «да» не сказал.       А ещё «люблю», «хочу быть с тобой» и «мне не нужно других»...       ...и ещё, думаю, в том, что я убежал.       Как всегда (как всегда стало это потом) – получил, что хотел, и сбежал, не подумав, что это сделало с ним. Не подумав ни секунды, что моё замолченное счастье не гарантирует счастья для брата. Не усомнившись, что он, проснувшись в одиночестве поутру, поймёт, что я и не собирался его покидать... просто смутился. Не узнав, так и не узнав, лишь догадавшись, что Марволо, которого использовал весь мир с самого детства, легко поверит, что я просто воспользовался им.       И, по факту, я им и воспользовался, в таком случае.       Так его тренировки стали категоричнее, а сам он – требовательнее. Как иначе, впрочем, если хочешь, чтобы твой слепой брат научился выживать в одиночку без твоих надёжных и заботливых рук?.. Я с усилием отрываюсь от минувшего, мысленно проводя пальцем по последней странице нашей истории – так Оминис Гонт ничему и не научился.       Лишь последнее, человеческое, что так заботливо прививали ему, сдохло.       И вот, вечность спустя, я оказываюсь на вокзале снова. В каком-то смысле, самовоспроизводящая себя история берёт своё начало тут: в день, когда брат сумел меня подтолкнуть (оттолкнуть) в «хорошую жизнь», а я не посмел ему перечить. С чего бы мне было, впрочем? Марволо тоже слизеринец, и тоже знает слова, убаюкивающие неспокойную совесть на тот ровно срок, чтобы дело уж было сделано, когда она снова проснётся.       Но сегодня срок вышел.       Деревню я миную почти без палочки – ноги помнят. И это магия, настоящая магия, которую нельзя сотворить по одному только желанию, но и прервать её существование, когда она есть, тоже нельзя. Потому что эта дорога, это небо и эти холмы, которых мне не увидеть – только поверить, что они есть, – и есть моя суть. И я возвращаюсь к её истокам.       Лес я помню ещё лучше. Сняв обувь, я позволяю сухим хвоинкам колоться под пальцами ног, направляя меня. С каждым шагом, с каждой царапинкой я всё меньше существую – и, вот чудо! – больше живу, ощущая, что даже если перестану существовать вовсе, всё-таки ни за что не покину это место.       Ни за что, ни за что...       У калитки я, впервые за всю дорогу, спотыкаюсь. Мне сюда нельзя, меня здесь не ждут, мне здесь не будут рады, потому что не могут быть рады тому, что я возвратился в начало, обнулив все вложенные в меня старания... Я стою, положив руку на покосившиеся доски, из которых сколочена дверца калитки, и ни одно из моих эгоистичных желаний, гнавших меня сюда, не может дать мне сил, чтобы снова предать Марволо. Предать всё, что он сделал! Снова? Как я могу, после всего?..       Но я вспоминаю конфеты, которые он покупал мне каждую встречу. Вспоминаю пионы – дорогие, подозреваю, пионы, которые он приносил, потому что я упомянул, что люблю их... И хотя пионы я правда люблю, сейчас мне кажется, что я никогда не любил их так сильно, как их отправителя –       и калитка остаётся позади.       Вечность искать крыльцо, которое было без того передо мной, было глупо, не спорю. Но если бы я мог заблудиться здесь, на небольшом пятачке перед ним, просто став обратно частью жизни Марволо, не потревожив его, я бы, наверное, так и сделал. Но крыльцо я всё-таки нахожу, и потом долго-долго стучу в дверь. Сперва виновато, затем требовательно и, наконец, совсем уж обезнадёжено – словно обращаясь в один этот стук.       «В принципе, даже просто стучать в твою дверь уж не так уж и  плохо...».       – Феликс, я же сказал сюда больше не ходить!       Голос звучит ближе, чем я думал – прямо за дверью. Перед голосом этим не слышно было шагов, и мне и до чёртиков злобно, что Марволо просто стоял под дверью, не отвечая мне, и радостно, что что-то ответил, и страшно теперь отчего-то...       «Кто такой Феликс?».       И мне бы бежать – бежать обратно, потому что, наверное, случись что подобное, брат бы, наверняка убежал, чтобы не помешать моей личной жизни (а я уверен, Феликс этот уже приходил после таких слов и не раз – ничего с ним не станется)... Но я стою, странный и глупый, как Ромео под балконом Джульетты:       «Проговорила что-то... Светлый ангел!», – и сходить с места и в планах у меня нет.       Я стучусь снова, и слышу, как за дверью с тяжёлым вздохом отодвигают задвижку. Пусть не мне, пусть этому Феликсу, кем бы он ни был (и сломал бы ноги в шести местах разом, а заодно и шею...), но в носу у меня щиплет, и на грязные от земли ноги капают, обжигая царапинки солью, не успевшие остыть слёзы. Счастливые слёзы...       – Братик!..       Голос выходит тонким, как у котёнка, сливаясь воедино со скрипом двери, но не думаю, что Марволо так уж нужен мой голос, чтобы всё понять – и, кажется, он понимает, потому что острые неостриженные ногти впиваются мне в плечи:       – Омни! Что ты, Мерлина ради, тут делаешь?!       Я издаю какие-то звуки, на которые распадаются слова, бессознательно вываливающиеся из меня, и тянусь к нему, но брат предусмотрительно держит меня на расстоянии вытянутых рук.       – Ты пьян, да? – с искренним сочувствием спрашивает он.       – Да! – выпаливаю я, потому что «да» короче, чем «нет», а на большее меня и не хватит. – То бишь, нет! Дозволь...       – Ебанулся... – бормочет Марволо, но его руки увлекают меня в дом, и ради этого я готов считаться хоть пьяным, хоть ебанутым. По крайней мере, с ума я, судя по всему, сошёл окончательно и давно.       Подо мной оказывается кресло – мягкое, с каким-то расшитым жёстким витиеватым узором покрывалом. Так и хочется спросить, не сам ли Марволо его вышил, но скрип пододвигаемого стула или, возможно, табурета, оповещает меня, что ближайшие пять-десять минут брат готов меня внимательно слушать, так что мне стоит говорить содержательнее, если я хочу, чтобы в следующие пять-десять минут не пришлось топать к вокзалу назад.       – Я вернулся, – серьёзно говорю я, получая в ответ закономерный тяжёлый вздох. – Марволо, я тебя...       Указательный палец накрывает мои губы, и ноготь нарочито больно впивается в болевую точку под носом. Я ёрзаю, но терплю.       – Давай без глупостей, хорошо? – брат убирает руку. – Откуда ты вообще тут взялся?       – Из города приехал, – я наклоняюсь вперёд, чтобы лучше его слышать. Марволо ладонью в лоб отодвигает меня.       – Температуры, вродь, нет... – ворчит он. – Проспишься – вертай домой. Тебя там кто-нибудь из твоих этих ждёт...       – Нет, не ждёт!       Ждёт, вообще-то, прохрапывая мой диван, но это мелочи, мелочи, потому что сам я никого не жду там. В особенности – себя. Этого типа я в свой дом уж точно не пущу.       Марволо молчит, растерявшись. Я пытаюсь поймать его руку, но промахиваюсь.       – Кто такой Феликс?       – Тебя ебёт?.. То есть, просто врач! – пытается скрыть смущение Марволо.       – Серьёзно?..       – Да. Местный. Заходит иногда...       – Посреди ночи? – я давлю ревность в голосе, но она сочится изо всех щелей.       – Настойку для сна приносит! – кулак больно бьёт меня по голове. По-настоящему больно, но я даже не думаю отшатнуться.       – Лично тебе?!       – Да! Он говорит, что я неправильно её пью!       – Это как же надо настойки пить, чтобы доктор тебе их лично приносил?!?       – ПРОСТО ТАК, ПОТОМУ ЧТО МНЕ НРАВИТСЯ ИХ ВКУС!!!       Мы уже кричим друг на друга, и это так похоже на то, как мы общались прежде, что я уж и не чувствую всех этих лет, что провёл без Марволо. Будто мы всю жизнь вот так проязвили и проругались друг на друга, не сходя с места!       – А ЭТОГО ТВОЕГО ДОКТОРА ЕБЁТ, КАК ТЫ НАСТОЙКИ ПЬЁШЬ?! – я привстаю с кресла.       – ЕБЁТ! ПОТОМУ ЧТО Я ПРЕДЪЯВЛЯЮ ЕМУ, ЧТО ОНИ НИХЕРА НЕ РАБОТАЮТ! – скрипит стулом либо табуретом брат.       – АХ, ОНИ ЕЩЁ И НЕ РАБОТАЮТ?!?       – РАБОТАЮТ, ЕСЛИ ИХ ПРАВИЛЬНО ПИТЬ!!!       Костяшки пальцев неожиданно врезаются в челюсть Марволо. Когда я только успел кулак сжать? Но беда не велика, потому что моё ухо отхватывает такой же точно удар. Словно в зеркало бью, право слово!       – ВАЛИ В СВОЙ СРАНЫЙ ЛОНДОН! – решив не размениваться на реверансы, требует Марволо, переходя на парселтанг.       – НЕ СВАЛЮ! Я С ТОБОЙ ЖИТЬ ХОЧУ!!! – нечеловечески скрежещу в ответ я.       Брат подхватывает меня на руки, чтобы, вероятно, просто вынести меня наружу, и я обрушиваю на него всё сопротивление, на которое способен, лягаясь, кусаясь и колотя его кулаками. Работает, в итоге, истерика, в которую я срываюсь, вцепившись обеими руками в деревянную перекладину над дверью. Сам я плохо понимаю, что несу, не затыкаясь ни на секунду и только чувствуя, как по-разному напрягается горло, да царапается о зубы язык, но Марволо, видимо, что-то ещё разбирает, потому что ставит меня на ноги и закрывает дверь обратно. К счастью, со мной внутри.       – А вот вешаться не надо, – строго вменяет он мне, и я, как идиот, молча моргаю на него, потому что вешаться у меня и в мыслях не было. В мыслях у меня вообще ничего не было, прямо скажем, так что ляпнуть, наверное, мог что угодно...       – Посмотрим, – как настоящий слизеринец, приступаю к торгу я. – Марволо, я тебя...       – Ты-то вряд ли посмотришь, – напоминает, хмыкнув, брат. – Но для верности, зенки могу и вынуть. Не неси чушь.       – Ты даже не знаешь, что я хочу сказать!       – Знаю, что чушь – и довольно того. Домой утром вернёшься. Где тебе постелить?       Рот мой сам собой разъезжается в оскал:       – А у тебя чё, кровать не застелена?       – Почему не засте?.. ГАДЁНЫШ!!!       Я отхватываю знакомый тумак, но от привычного удара в живот закрываюсь:       – Обожди! Я ничё не жрал сегодня ещё!       – Значит, проблюёшься вчерашним, – успокаивает брат, пытаясь пнуть меня коленкой. Я уворачиваюсь снова.       – Кусок на идиоте! Выслушай меня! – рычу я.       – И не подумаю! Ты меня расстроишь!       – Расстрою?!       – Расстроишь! – обещает Марволо, для верности отдавливая мне ногу.       «О, у него тоже ножки босые... – с нахлынувшей нежностью думаю я. – И носочки в дырочку!».       – А если... – я-таки получаю в живот, но повисаю на руке брата, не желая падать без него на пол. А то вдруг уйдёт? – Если вернусь в Лондон, не расстрою, разве?!       – Не расстроишь!       – Врёшь!       – Не вру! – врёт, срываясь, Марволо. Я тяну сильнее, и на пол мы падаем вместе, так что я с грацией и профессионализмом немедленно забираюсь на него, надёжно придавливая старшего братца к полу.       Марволо бормочет сквозь зубы, что-то, что должно было б меня задеть – что-то про шлюх, пускание по рукам и всё в таком духе, но сказать это громко и чётко сил в себе не находит, так что я не засчитываю эти звуки за слова вовсе.       – Короче! – я зажимаю ладонями рот и нос Марволо. – Я тебя люблю! Понял?!       – Понял, – мои руки брат разводит с такой неожиданной яростью, что я теряю равновесие и падаю на него лицом, прижимаясь нос к носу. – Понял, что очередная прихоть твоей идиотской головушки... Бери, что от меня нужно, и пошёл прочь!       Будь мне семнадцать, я бы сбежал. Сбежал бы, потому что не вынес бы веса его отчаяния, но мне уже не семнадцать, давно нет, и видеть без глаз тоже давно научился.       – Не бойся так сильно, – говорю я, хотя сам от испуга плачу, заливая брата слезами по новой. – Я и правда идиот... но, если бы я тогда знал, как тебя напугаю, я бы никогда не ушёл.       – Когда... тогда?.. – шмыгает в ответ носом Марволо. Я вытягиваю шею, слизывая с краешка его ресниц слезинки.       – На третьем...       – Что ты тут мне выдумываешь? – сердится он, и шмыганье становится громче.       – Не выдумываю! Я думал, ты всё понимаешь, ты знаешь, что я люблю тебя...       – Ты этого тогда не говорил!       – Ты тоже мне не говорил! Но я же знал?       – Это вообще несопоставимо! – он отпускает мои руки, пытаясь стащить меня за края одежды, но я вцепляюсь в него крепче.       – Несопоставимо! – киваю я, пытаясь удержаться. – Несопоставимо совершенно, я понимаю. Но тогда... тогда совсем не понимал! Тупым был, представляешь себе? Но даже тупым я не хотел тебя ранить!       – А ты ранил! – неожиданно признаётся Марволо. – И что теперь делать будешь? Ничерта! Так что вали в свой Лондон или ещё куда, чтобы я тебя не видел!..       – Не хочешь меня видеть?!       – Не хочу совершенно!       Я накрываю его глаза ладонями, и брат на миг замирает, растерявшись.       – Всё, не видишь, – выдыхаю я. – Совершенно не видишь. Так что слушай, как я тебя всегда слушал: я – Гонт! Моё место здесь, рядом с другими Гонтами. Гонту не место в Лондоне, не находишь?..       – Так... нет других Гонтов... померли ж?..       Под моими ладонями становится мокро, и я аккуратно целую брата в лоб.       – Да. Так что хочу позаботиться о последнем их представителе, Мар. Прости, что изранил. Прости, что сбежал тогда, а потом послушал тебя и уехал в Лондон. Прости, что сбегал к каждому встречному от тебя... Больше я никогда не сбегу. Что со мной ни делай. Выставишь вон – трансфигурирую дверь в мышь, и она сбежит от тебя в лес!       Марволо сдавленно смеётся.       – Ты же херово трансфигурируешь?..       – Значит, это будет весьма уродливая мышь, – с нажимом говорю я. – Ты всегда исполнял мои желания, делал для меня всё... даже ценой собственного счастья! Так что теперь я исполню твоё желание.       – Свалишь в Лондон?..       Я отвожу руки, садясь ровнее и улыбаясь.       – Только если ты вздумаешь сам туда поехать.       Брат смеётся снова – громче, заплаканней, но... как будто счастливее?       – Не вздумаю.       – Ну так, и я тогда останусь!       Следующий звук, который доносится до моих ушей – хруст. Потом уже до тела доносится боль, и я, завалившись на бок, падаю на пол, с истошным воем хватаясь за нос.       – Даже так не уйду!.. – рыдаю я, и с болью приходит кровь, пачкающая мои пальцы. – Хоть убей...       – Я случайно!!! – перепуганный куда больше меня, кидается ко мне Марволо. – Я сказать хотел, что люблю, но... Омни, идиот! Убери руки, дай глянуть!       – Не да-а-ам!!! – уворачиваюсь от него я.       – Что ты как Морфин, право?!       – КТО ТАКОЙ МОРФИН?!? – завываю ещё горше я.       – НАШ СЫН!       – У НАС ЕСТЬ СЫН?!.. – в ушах у меня начинает шуметь.       – ДАЖЕ ДВА!!!       Звук на миг выключается, а когда включается снова, я оказываюсь уже в кресле с чем-то холодным у носа. Опознав на ощупь чайник, я отпиваю из носика горькой заварки.       – Я... прослушал... – с трудом собрав мысли в кучу, произношу с усилием я. – У нас... сын? Два?       – Да... – бормочет откуда-то из угла Марволо. – Извини...       – Не болит уж почти...       – Я про детей! Надеялся, ты не узнаешь. Ты ж не заметил, как я прядь волос спёр...       Звук опять притухает, но я отваживаюсь глотнуть из носика снова.       – Кхе... И как ты это пьёшь?.. И как, главное, ты рожал?       – Легко... Пью, в  смысле! – сконфуживается брат. – То есть, чай...       – Понял уже, – я стираю кровь из-под носа рукой. – С такой заваркой огневиски не надо. Но что насчёт родов?       – Я... родил. Обоих.       – Знамо дело, не один позжей отпочковался! – сержусь я. – Я спрашиваю «как», «каким образом», а не делал ли ты то, что сам сказал, что сделал. Мне пока рассудка хватает, да и в твоём я не сомневаюсь.       – А пора б уж! – грустно хмыкает Марволо. – Трудно рожал, трудно, особенно первого. Сдохну, думал... Или ты про то, какой ритуал я использовал?..       Что за трогательное создание этот Марволо? Я с бессильным бешенством вспоминаю слухи, которые ходили о нём в школе по причине того, что он – Гонт, и думаю, что, в итоге, не от того представителя древней фамилии они все шарахались, не от того...       – Наши дети? – переспрашиваю я от волнения излишне сухо, почти как клерк в Гринготс.       – Да...       – Позволишь мне... – я торопливо допиваю заварку и разжёвываю холодный мокрый листик чая. – Поз... Можно мне стать им папой... тоже?       Марволо молчит, и я моргаю в пустоту передо мной.       – Нельзя?.. – хрипло уточняю я.       – А ты хочешь? – сдавленно переспрашивает Марволо.       – Хочу. Раз это... ну, наши дети. Я могу стирать пелёнки, могу читать им... ну, только книжки мои с шрифтом Брайля заберу. Или могу по памяти сказки рассказывать! Я много помню, из тех, что ты рассказывал...       – Омни...       – Нет, – лихорадочно соображаю я. – Забрать я не могу, потому что Министерству и без того интересно, кто в последние три года убивает недостаточно чистокровных волшебников...       – Омни, ты людей убивал?!       – А чего они меня ебали? – жму плечами я. – Я принадлежу тебе. Никто не смеет безнаказанно это делать!       – А... а чего ж ты соглашался?.. – сипнет от изумления брат.       – Денег хотел. Что ты так смотришь на меня – ушами слышу, что смотришь! – будто я не Гонт?       – Да Гонт, Гонт...       – И раз я Гонт, то я хочу воспитывать своих детей от брата вместе с братом! И если стирки и чтения на ночь тебе мало, то я могу кормить их, выводить погулять, подмывать и... и...       Марволо смеётся, подходя ближе и кладя тёплые и родные ладони мне на плечи.       – Это же сложно, кошмар как сложно, мистер Белоручка! Разве ж ты справишься?       – Люблю тебя – значит, справлюсь! – распалившись, огрызаюсь я.       – Настоящий Гонт...       – Да!       – Что «да»? Я из тебя человека сделать хотел...       – У тебя даже вышло! – я глажу его ладонь, беря ту и прижимая к своей щеке. – Отлично вышло! Но никто не говорил, что я человеком останусь.       – Хитрый какой...       – Я конченный, расслабься, – я откидываюсь на кресло, поворачивая чайник холодным бочком к носу.       – Какое совпадение, я то!..       – Не пизди, – пресекаю попытку очернить любимого мной человека я. – Ты – лучший!       – Угу... – Марволо неловко мнётся, будто желая сказать мне ещё что-то. – Омни?.. Ты ж не шутил насчёт пелёнок?       Я тяжело вздыхаю.       – Посмотри на меня. Ты видишь в этих глазах хоть намёк на шутку?.. Я совершенно серьёзно планирую тебе помогать!       – И-хих... как жаль! – брат неожиданно начинает смеяться, и я не понимаю, что происходит. – Как же, сука, жаль!       – Почему?..       – Они уже взрослые, Омни. Пятнадцать и двадцать. До чего же мне жаль...       Несколько секунд моё лицо, перемазанное кровью и перекошенное от изумления не выражает ровным счётом ничего, а затем я уверенно улыбаюсь брату:       – Уговорил. Третьего сам рожу.       – ОМИНИС, БЛЯДЬ, ГОНТ!!!       – Именно, Мар. Именно.

***

      – Марволо!!! Марво-о-оло-о-о!..       Я подкрадываюсь к двери, веря и не веря своим ушам. Серьёзно? Нет, серьёзно?.. Быть не может, блядь! ОМерлинмой, что это за непрошенная встреча выпускников?..       – Марволо! – в дверь продолжают настойчиво стучать. – Я тебе крендельков испёк! И настойку принёс!       Крендельки – это хорошо, хоть и не задача врача. Чем ещё удивит меня Литтл-Хэнглтон? В качестве гробовщика тут Монти Розье, случайно, не работает? Я сдвигаю засов, и отпираю дверь. Очередное «Марво-о-о...» обрывается, как вскрик висельника на эшафоте, когда открывается люк.       – О... Омни?.. – давится воздухом литтлхэнглтонский врач. Я скалюсь в тридцать два зуба.       – Себастьян?..       – Тише!!! – орёт, конечно же, Сэллоу, зажимая мой рот руками. – Ой... А с носом у тебя чего?..       – Любовь, – лаконично ответствую я. – Случайно сломал об брата.       – Это он может, да... Ты надолго приехал?       – Вероятно, навсегда. А ты?       – Уж лет двадцать тут живу... – Сэллоу смущённо кашляет. – Я тут с твоим братом...       – Настойки под крендельки распиваете?       – Спать его укладываю, – мрачнеет Себастьян. – Не будешь против?       – Не будешь против, что я его муж? – улыбаюсь я.       – Ты его?.. Кто?! Он об этом знает?!       – Узнает, как проснётся. Но я не против тебя, если ты ему ещё не надоел.       – Серьёзно?..       – Вполне, – я чувствую острую потребность закурить, но сигарет с собой у меня нет, и я понемногу смиряюсь с мыслью, что в ближайшие месяцев девять их и не будет. – Мне уж слишком много лет, чтобы мешать брату быть счастливым. Пусть и с сельским врачом.       Себастьян хмыкает и берёт меня за руку, пожимая ту.       – В таком случае, Феликс Сэлмон, маггл. Рад знакомству, мистер Гонт!       – Взаимно. Проходите, мистер Сэлмон. Познакомимся с крендельками поближе.       – Это для Мара!       – Хех, проверку прошёл, – улыбаюсь я, пропуская бывшего-нового друга вперёд.       Всё-таки, как я рад вернуться обратно...