Слово вожака

      — Мам… — шепчет восьмилетний Чонгук, падая коленями на бетонный пыльный пол перед клеткой.              Маленькая рука спешно тянется сквозь узкие отверстия решётки, и он тщетно пытается унять дрожь в пальцах. Те дрожат — от холода ли, от страха ли, от горя — неясно.              Наконец, дотянувшись до белой шерсти волчицы, Чонгук видит красные разводы крови.              Он избил её. Снова.              — Пожалуйста… — просит он, сильнее зарываясь пальцами в шерсть, чтобы добраться до неподвижного тела под густой шубой. — Мама…              Наверху, где-то за толстыми деревянными перекрытиями поместья, раздаётся резкий скрежет половицы. Мальчик вздрагивает и мгновенно отдёргивает руку. Его глаза расширяются от ужаса. Они огромные, тёмные, в них отражается тусклый тёплый свет единственной лампы подвала, и с этими глазами маленький Чон напоминает трусливого кролика, нежели оборотня.              Он замирает, прислушиваясь к шагам, которые, кажется, приближаются. Каждый мускул его детского тела напрягается. Мозг рисует страшную картину — дверь отворится, и в проёме появится большой страшный силуэт отца.              Но шаги вдруг отдаляются, а после и вовсе затихают. Мгновения тянутся в секунды, а те — в минуты. И убедившись, что опасность миновала, мальчик снова медленно, осторожно оборачивается к клетке. Его дыхание сбивается от нахлынувшего ужаса, и он старается его унять.              — Мама, ты меня слышишь?              Он снова просовывает руку сквозь решётку, касаясь холодной шерсти на её шее. Раздвигает её, пытается найти рану, откуда сочится её кровь. Волчица выглядит точно призраком — белым, изможденным, очень худым. Клетка большая, но потолок так низок, что животное не может встать в полный рост. Она вынуждена лежать на боку, терпеть изматывающую тесноту на потеху садисту. И это животное — его мама. Единственная, кого он любит в этом огромном мрачном поместье.              Чонгук ненавидит этот подвал. Боится его каждой клеточкой своего совсем юного, но храброго тела. Здесь пахнет смертью, мглой. В воздухе витает привкус крови, откуда-то сочится вода. Бетонные стены и полы здесь всегда влажные, и особенно гулко отдаются в них каждый шорох и звук.              Но каждый раз, когда его горячо любимую маму запирают в эту клетку, он пересиливает собственный страх. Переступает через трусость, через инстинкт самосохранения и спускается вниз. Становится тем самым «храбрым сыночком», потому что эта омега — его мама. И она здесь… одна, в темноте, и её никто не защитит, кроме сына.              Сейчас за окном глубокая чёрная ночь. Небо без звёзд, затянутое октябрьскими тучами. Ветер гудит, деревья качаются, играя в театр теней. Попытка пробраться в подвал может стоить маленькому оборотню куда большего, чем простого наказания. Его отец, по совместительству вожак их стаи, никогда не был щедр на милосердие. Его рука тяжёлая, как молот. Характер — нелюдимый, ледяной и безжалостный. И кнут в его руках поёт песни боли.              Пощады от него не видел никто — ни слуги, ни подневольные, ни даже ребёнок, рождённый его плотью и кровью. Тем более не увидит мать его преемника, первенца — белоснежная волчица, которую он периодически избивает ради «воспитания».              Наконец — боги будьте благодарны — та подаёт признаки жизни. Её морда медленно поворачивается в его сторону, и тяжёлые глаза приоткрываются. В них — мука, в них — вся боль мира, но в них также — признание его присутствия. Волна облегчения захлёстывает Чонгука с такой силой, что он едва сдерживает рёв. Слёзы катятся по его щекам.              — Мам, я тут! Я здесь, мама!              «Чонгук…» — доносится в голове её слабый голос. — «Ты не должен был…»              Но он должен был. Он знает это. В глубине своей волчьей сущности, своей альфы он чувствует эту необходимость — защищать эту омегу. В этом огромном поместье, среди холодных стен и холодных сердец, никто не позаботится о ней. Никто не будет приходить в эту темницу ночью, рискуя всем. Никто, кроме него.              — Я принёс воды, — говорит Чонгук, доставая из-под рубахи маленькую пластиковую бутылку. Она ещё ледяная, жжёт его мягкую кожу живота, но он готов потерпеть. — И ещё… ещё тарелку.              Из-под мышки, скрытую под рубахой, он вытаскивает маленькую керамическую тарелку с остатками размягчённого чёрного хлеба.              — Потерпи, мам. Потерпи ещё немного. Я сейчас…              Его маленькие пальцы впиваются в железную крышку. Она алюминиевая, припаянная к ободку бутылки. Силы не хватает. Крышка не поддаётся.              — Ну же! — злится Чонгук, прекрасно представляя, как сильно хочется пить его матери. — Ну же!              Руки слабые, пальцы скользят. Мальчишка начинает плакать сильнее от бессилия, проклиная себя за такую немощь.              И когда он озирается по сторонам, чтобы найти чем открыть крышку, вдруг раздаётся резкий скрежет дверных петель. Дверь подвала распахивается настежь, и в проём хлынет жёлтый свет из коридора выше. Чонгук замирает, его кровь застывает в жилах.              «Прячься!» — врывается в абсолютно пустую голову приказ матери.              Чонгук движется инстинктивно — быстро, бесшумно, как маленькая дичь посреди открытого поля. Он проскальзывает в щель между дверью и стеной, растворяясь в кромешной темноте. Его сердце бьётся так громко, что ему кажется — весь мир должен его слышать. Но он прижимается к холодному дереву, замирая полностью, сливаясь с тенью.              И тогда спускаются они.              Отец появляется первым. Его огромная властная фигура в чёрном костюме вышагивает по каждой ступеньке с садистским удовольствием. Его силуэт заполняет собой всё пространство подвала, давит на воздух, на лёгкие, на саму душу. Руки в карманах — в этой позе есть что-то пренебрежительное, словно ему нет дела до происходящего. Лица не видно в тени, но Чонгук знает это лицо наизусть. Знает каждую линию, каждый холодный блеск глаз, знает, как выглядит его презрение.              За ним спускается управляющий домом. Худой сгорбленный альфа в сером костюме, который с трудом удерживает непроницаемое выражение лица.              — Когда прибудет лекарь? — спрашивает вожак.              — Должен подъехать с минуты на минуту, — отвечает тот спокойно, словно говорит о чём-то обыденном.              Мужчина подходит ближе к клетке. Чонгук, затаившись в темноте, видит, как его силуэт наклоняется над волчицей. Видит, как его большая жёсткая рука простирается сквозь решётку.              — Она беременна. Должна выносить щенка, — говорит он ровно, ласково поглаживая его мать по шерсти. Но в его голосе один расчёт. — Здорового и красивого.              Управляющий кивает, принимая приказ. Но после вдруг подаёт голос:              — А если будет омега? — спрашивает он. — Снова?              «Снова».              Это слово повисает в воздухе подвала точно над головой Чонгука. Мозг восьмилетнего ребёнка с трудом интерпретирует то, что означает это слово.              Получается… его отец…              — Не будет, — отрезает его мысли мужчина.              Он одёргивает подолы костюма, присаживается рядом с его женой, с матерью Чонгука, прямо на холодный пол. И в этом жесте — вся его власть, вся его жестокость, всё его презрение к её боли, к её страхам, к её материнскому сердцу.              Чонгук в темноте прижимает руку к груди, чтобы заглушить собственный всхлип. Он видит, как его мама сжимается от страха.              — Я с ней поговорил. Основательно.              

***

             22 года спустя.              — Чонгук пошёл в отца, — предупреждает Чонхён вполголоса, когда они поднимаются по широкой лестнице.              Тэхен кивает, чувствуя, как в горле скребёт сухостью, словно наждачкой.              — Молчи, пока он сам к тебе не обратится.              Снова кивок. Он принимает этот беглый инструктаж как нечто жизненно важное. Хотя почему «нечто»? Разговором, который свершится с минуты на минуту, буквально решится их судьба. Тэхен надеется на благосклонность вожака, к которому они сейчас направляются, но сам, если честно, в это уже мало верит.              Поместье семьи Чон давит монолитной тяжестью вековых традиций со всех сторон. Расположенное в отдалённом районе Сеула, оно огорожено непроходимым забором, отгораживающим целый мир от остального города. Здесь всё пропитано властью: тёмное дерево панелей поглощает свет, тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови не пропускают солнце, а лестница с резными перилами отполирована до зеркального блеска. Интересно, сколькими поколениями ладоней? Страшно даже думать.              А на стенах — портреты. Мужчины с одинаковыми скулами смотрят вниз с холодным, нечеловеческим спокойствием. Тэхен старается не встречаться с ними взглядом, чувствует их давление затылком, кожей, но всё равно видит в каждом черты лица возлюбленного. Только без тепла и без мягкости, которую он считывает каждый день с лица Чонхёна.              Он впервые здесь, хоть и встречается с альфой уже полтора года. Все эти месяцы они были счастливы в съёмных квартирах — ездили на автобусах, перебивались подработками и всё равно чувствовали себя богачами. Им хватало друг друга. Но теперь этого вдруг стало мало — под сердцем забилось крошечное сердечко, маленькая копия альфы.              Они погрузились в размышления о совместной жизни. О том, что они — родители — смогут дать этому ребёнку. Альфе пришлось поделиться самым сокровенным с омегой, и только тогда Тэхен узнал, кто на самом деле Чон Чонхён.              Он оказался вторым сыном семьи главных вервольфов.              Сюрприз. Тэхен тогда испугался, но не того, чего следовало. Он испугался величия — абстрактного, непонятного, огромного, как гора, которую видишь издали и не можешь оценить масштаба. Однако не настоящей опасности. Не того, кто сидит сейчас за массивной дубовой дверью в конце коридора.              Альфа всю дорогу сюда заверял, что брат его, хоть и суров, любит его. Одобрит брак, примет омегу. И малыш родится в полной, самой сильной семье. Он получит всё лучшее — величественную фамилию, дом, власть. Но, направляясь уже по длинному коридору, Тэхен бессознательно укрывает свой ещё плоский живот ладонью — закрывает от этой величественной, властной силы. Она его пугает.              Деревянный пол скрипит под ногами в этой гробовой тишине оглушительно, и Тэхен пробует ступать на носках. Бесполезно. Поместье живое, оно слышит каждого, кто приближается, и с потрохами сдаёт их ему.              И омега совершенно уверен: главный вервольф уже знает, что они идут.              Чонхён останавливается перед дверью нужного кабинета. Она дубовая, тёмная, с массивной ручкой из потемневшей бронзы. Шумно вздыхает, собираясь духом, и только потом дважды стучится, прежде чем приоткрыть дверь подать голос:              — Чонгук. Это Чонхён. Можно войти?              Повисает пауза. Тэхен ощущает её физически, словно давление сдавливает барабанные перепонки. Казалось бы, в кабинете никого нет, но за дверью раздаётся шелест неспешного перелистывания бумаги. Кто-то пролистнул страницу документа. И только потом раздаётся абсолютно спокойное, басистое:              — Проходите.              Не «проходи», а «проходите». Тот мужчина точно знал, что его младший брат вернулся в отчий дом не один.              Чонхён входит первым, на пороге оборачивается, подзывает Тэхена движением руки. И когда тот делает шаг вперёд, он берёт и сжимает его ладонь. Глаза в глаза, немой разговор — быть командой до самого конца. Омега в поддержке кивает альфе, сильнее сжимает его руку и выходит к нему.              И вот они стоят — двое влюблённых юнцов — посреди кабинета. Здесь пахнет хозяином поместья, а ещё деревом и кофе. Взгляд Тэхена скользит по дорогому паркету, ковру, дальше — по массивному столу, пустой чашке для эспрессо. И натыкается на него…              Таким он его и представлял.              Вожак массивный. Широкие плечи под безупречно скроенным пиджаком — ткань нигде не топорщится, нигде не тянет. Будто сшита по телу. Острые черты лица: выступающие скулы, плотно сжатая челюсть, линия носа прямая и жёсткая. Он словно сошедший с картины один из тех мужчин.              На переносице — строгие очки в тонкой оправе, которые на другом человеке смотрелись бы мягче. По груди — галстук тёмно-синий, почти чёрный, с минималистичным зажимом, который стоит, наверное, столько, сколько Тэхен зарабатывает за месяц. Из-под левого манжета выглядывает циферблат дорогих часов.              Чон Чонгук даже не поднимает головы.              Пальцы его удерживают именную ручку — на вид тяжёлую, с гравировкой на корейском, витиеватой и очень старой. Он что-то дочитывает, ставит подпись в углу страницы и перекладывает лист в сторону. Снова раздаётся точно такой же шелест бумаги.              — Здравствуй, хён.              Наконец зовёт его Чонхён.              И только тогда тот отрывает взгляд от документов, но не смотрит на них. Его взгляд останавливается на их переплетённых руках. На долю секунды что-то происходит: зрачки опасно сужаются, превращаясь в две тёмные точки. Они острые, сулят за собой нечто нехорошее, и в глубине их мелькает что-то совершенно нечеловеческое. Инстинкт. Оценка. Приговор, вынесенный раньше, чем прозвучало хоть одно слово.              Потом — всё. Лицо снова ровное, глаза обычные, вновь устремляются к документам. Очки поблёскивают в свете настольной лампы. Раздаётся в тишине чеканный бег стрелок. Губы мужчины размыкаются:              — Что хотел?              Чонхён медлит. Тэхен впервые видит его таким — нерешительным, будто маленьким. Словно десять лет слетело с плеч и оставило его просто мальчиком перед старшим братом, которого он боится.              — Это Ким Тэхен, — говорит он наконец, и его кадык гулко дёргается. Чонхён старается говорить уверенно, бессознательно сжимает ладонь омеги. — Мы любим друг друга. Хотим твоего благословения на брак.              Тишина. Вожак словно его и не слышит — перелистывает бумагу, снова подписывает.              — Я хочу… — тянет альфа. — На нём жениться.              Но вожак шевелит губами, что-то вычитывая в документах перед собой. Давит своим безразличием. И когда Чонхён говорил, что брат суров и принципиально сложная личность, Тэхен понятия не имел, что настолько.              Альфа предупреждал молчать. Тэхен это отчётливо помнит. Но не может смотреть, как его возлюбленного так игнорирует этот альфа. И плевать, что старший брат. Плевать, что вожак. Нужна подмога, и он готов рискнуть ради своей семьи.              — Кхм, — неожиданно громко раздаётся в тишине.              Чонхён удивлённо поворачивает голову в его сторону. И — успех — главный вервольф тоже устремляет на него свой взгляд.              Густая бровь вожака красноречиво изгибается в удивлении, а губы поджимаются в тонкую, едва сдерживаемую полоску.              — Масть? — спрашивает он, не отрывая взгляда от Тэхена. Ким чувствует, как вожак на него тут же ментально давит. Мстит, указывает на место.              — Чонгук…              — Масть, я спросил.              — Серый, палёный, — отвечает за него Тэхен, игнорируя предупреждение вожака.              — Серый палёный, — медленно повторяет вожак, и в голосе его сочится снисходительная усмешка. Он медленно качает головой, словно подтверждая что-то, что знал заранее. Перекладывает документ, придирчиво выравнивая края, и снова устремляет своё внимание на бумаги — словно их здесь больше нет. — Идите. Не отвлекайте меня из-за такой ерунды.              — Хён…              — Встречайтесь, — перебивает. — Я вам мешать не буду. Но на брак согласия не дам.              — Почему?              — Ты знаешь ответ.              — Скажи сам.              — Он может быть твоим любовником. Мужем — нет, — чеканит каждое слово мужчина и вновь поднимает взгляд.              Зрачки, заполонившие собой всю радужку, снова устремляются на омегу. В них нет ничего человечного. Животное, хищное безразличие. Холодный расчёт. И в этот момент Тэхен чувствует порыв Чонхёна рассказать про ребёнка, но вовремя сильно сжимает руку возлюбленного, предупреждая.              — Не надо…              Взгляд вожака меняется — лёгкое удивление. Тот считал предупреждение омеги, но неправильно его истолковал. Решил, что Тэхен отдёргивает младшего брата от спора. Кивнув — то ли самому себе, то ли в похвалу омеге за находчивость — мужчина тянется и нажимает на кнопку интеркома. В неё он радушным тоном отдаёт приказ своим подчинённым:              — Выведите их.              Тэхен по-настоящему боится, уверенный, что Чонгук вовсе не похож на своего отца. Нет, он хуже. Намного. И кто знает, что бы сделал этот нелюдимый волк с их ещё не родившимся ребёнком, если бы узнал…              — По-своему ты не глуп, омега, — вдруг он слышит в спину, когда они собираются уйти раньше, чем их позорно выпроводят. — Но этого недостаточно.              Тэхен оборачивается, замирает на месте, чтобы окинуть взглядом своего вожака и запомнить его таким — жёстким, нелюдимым, чёрствым. Однако омежье сердце — глупое и ещё наивное — безуспешно пытается считать его мысли, найти хоть что-то светлое в этом мужчине. Но тот — скала. Непроходимая, непроглядная тьма.              И омега прекрасно знает, что слово такого вожака никогда не подлежит оспариванию.