Exhibit

… Ты ошибся. В тот самый миг, когда переступил порог фабрики. Когда решил, что сможешь что-то исправить, что-то изменить. Упрек бывшего сотрудника Playtime Co. прозвучал слишком громко для человека, который понятия не имел, какая тьма прячется за стенами этого предприятия. Ты уже совершил ошибку в тот момент. Незнание не освобождает от мучительной смерти. Ты не должен был сюда приходить. Но ты оказался удивительно везучим. Везучим, чтобы выжить. Везучим, чтобы быть замеченным. Коридор пах сыростью и старым железом. Лампы мигали через одну, отбрасывая длинные дрожащие тени. Ты бежал, слыша собственное дыхание — прерывистое, слишком громкое в этой мёртвой тишине. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая единственную мысль: только бы не умереть, только бы не умереть. Он ждал. Красный огонёк зажёгся в углу кромешной темноты — и ты его увидел. Прототип не прятался. Он стоял в центре коридора, прямо сзади тебя, выпрямившись во весь свой нечеловеческий рост, и смотрел. Даже в самых страшных кошмарах нельзя представить эту картину, от которой мутнело в глазах. Ты замер. Воздух стал вязким, будто ты пытался дышать через вату. Когти на его руках тихонько постукивали по бетонной стене — неспешно, ритмично. Он знал, что ты здесь. Знал, что ты бежал именно в эту сторону. Знал, что впереди тупик. Проще было бы сдаться. Но так — ещё страшнее. Резкий рывок вправо — в узкий проход между горячими трубами. Кожа зашипела, коснувшись металла, но адреналин заглушил боль. Потом разберёшься с ранами. Всегда так делал. Позади раздался звук, от которого волосы встали дыбом — металлические конечности заскрежетали по полу, набирая скорость. Это не было бегом. Прототип двигался как паук, перебирая своими паучьими ногами, и каждый шаг отдавался в позвоночнике ледяной дрожью. Всего несколько мгновений — и он здесь. Огромный. Пугающе быстрый. Холодная рука вынырнула из темноты, сбивая тебя с ног. Когти сомкнулись на лодыжке, сжимаясь до хруста, и мир перевернулся. Тебя поволокли назад по холодному бетону, обдирая ладони до крови. — НЕТ!.. Ты попытался ухватиться за трубу пальцами, оставляя на металле влажные кровавые следы. Хватка была стальной. Тебя подняли в воздух, как тряпичную куклу, и развернули лицом к нему. Он был слишком близко. Ты видел каждую деталь его ужасного лица — кожу, туго натянутую на черепе, вечную застывшую улыбку, пустые глазницы, в глубине которых тлел красный уголёк. От него пахло палёными проводами и чем-то сладковатым, гнилостным. Ты забился в хватке, пытаясь дотянуться до сломанного GrabPack. Одна из рук ещё сохранила остаточный заряд, но он перехватил твоё запястье. Когти сжались аккуратно. До боли. До хруста суставов. Он мог бы перерезать тебя пополам одним движением. Но просто держал. Держал и рассматривал. Его голос проскрежетал прямо над ухом. Казалось, он говорил не через динамики — настоящий, живой звук, пробирающий до костей: — Глупый... Глупый зверёк. Зачем ты бегаешь? Прототип повернул тебя в воздухе, как ребёнок вертит пойманного жука, чтобы после раздавить и посмотреть, что внутри. Когти на ноге всё ещё сжимались, оставляя глубокие синяки, руку выкручивало. Но главное было в его взгляде. Хищном. Изучающем. Почти голодном. Но не до плоти. До чего-то другого. — Ты вернулся, — проскрежетал он, наклоняя голову к плечу. — Снова. И снова. Другие — они умирают быстро. Ломаются. Кричат — и замолкают. А ты... Он поднёс тебя ближе к своему лицу. Ты чувствовал запах мёртвой кожи, видел, как двигаются искусственные мышцы под лоскутами одежды, заставляя его улыбку становиться ещё шире. — Ты интересный. Слово прозвучало почти ласково. Этой лаской можно было резать стекло. В его голосе слышался восторг коллекционера, нашедшего редкий экспонат. Он разжал когти на ноге, и ты рухнул на пол, больно ударившись плечом. Но не успел отползти и метра, как огромная ладонь — не когти, а широкая ладонь Кисти — накрыла твою голову, почти перекрывая обзор. — Не надо, — отчеканил он. Голос сорвался, превратившись в имитацию твоего собственного крика: — «Нет, нет, нет!» — передразнил он и снова перешёл на скрежет. — Бесполезно. Ты здесь. Со мной. Он наклонился, расставляя паучьи конечности по обе стороны от твоего тела. Теперь его лицо было на уровне твоего. Когти второй руки — те самые лезвия, что убили Кэтнапа — мягко, с пугающей нежностью прошлись по твоему плечу, разрезая ткань куртки. Полосы на коже выступили красным, но он не спешил углубляться. — Я сохраню тебя, — произнёс он, и в интонации слышалось что-то извращённое. — Здесь. В безопасности. Ты не станешь кормом для мелких. Не станешь игрушкой для Доктора. Ты будешь... моим. Он резко выпрямился, рука снова потянула тебя вверх. Но ты уже понял: поддаваться нельзя. Единственный шанс — извернуться. GrabPack висел мёртвым грузом, но одна перчатка ещё хранила остаточный заряд. Красная рука не отличалась большой силой, однако не только Прототип знал слабые точки. Удар. Одно мгновение. Ладонь впечаталась не в удерживающую конечность — в пустую глазницу, туда, где горел красный огонёк. Прототип дёрнулся, отступая на пару сантиметров, и когти разжались. Этого было достаточно. Ты рванул в темноту, не разбирая дороги, ориентируясь на ощупь. За спиной раздался звук, от которого кровь застыла — голова Прототипа развернулась на сто восемьдесят градусов, вслед тебе. Глубокий, вибрирующий смех расколол тишину. А потом что-то вошло в твою спину. Ты не понял, что именно. Просто вдруг из горла вырвался сгусток омерзительной крови, тёплой и липкой. Живот скрутило. Механическая конечность вышла из твоего тела, и ты рухнул на колени, не в силах удержать равновесие. Глаза начали закатываться. Руки немели. Прототип подошёл медленно, с лёгким цоканьем когтей. Он наклонился и содрал с твоего плеча что-то — ты не видел, но услышал, как пластик разбился о стену. GrabPack. Окончательно. Бесполезный. Ты был беззащитным. И ему это нравилось. Он прижал тебя к своей груди — к той самой, где под рёбрами что-то глухо и мерно стучало. Не сердце. Мотор? Или сердце другой игрушки, которую он поглотил? Ты не хотел знать. Когти обхватили твою спину, не сжимая, но не давая вырваться. Клетка из металла и плоти. Он двинулся в глубину цеха, и каждый его шаг отдавался скрежетом. — Будешь сидеть тихо, — прогудел он сверху. — Будешь смотреть. Учиться. Ты ведь хочешь понять, как всё устроено? Я покажу тебе всё, что скрыл Сойер. Он говорил это как само собой разумеющееся. Будто ты уже дал согласие. Будто твоё мнение вообще имело значение. — А если я откажусь? — прохрипел ты, пытаясь найти хоть какой-то рычаг давления. Он остановился. Медленно наклонил голову. Красная точка в глазнице сузилась, став ярче, как уголёк, раздуваемый ветром. — А ты уже отказывался, — прошипел он. Голос снова сломался, зазвучал чужим, искажённым тембром. — И всё равно пришёл. Ко мне. Ты не можешь уйти, инженер. Ты моя часть. Мой экспонат. Когти на спине чуть сжались, напоминая о себе. — Ты ранен. Глупо ранен. Я не люблю, когда мои вещи ломаются. Придётся тебя починить. ***  С детства в голове глубоко засел страх врачей. Они казались не людьми — холодными, расчётливыми существами, орудующими скальпелем как маленьким оружием. Мысль о том, что врачи хотят помочь, а Прототип — изучить, пугала больше всего. Когда он принёс тебя в операционную, ледяной ужас пронизал насквозь, оседая тяжёлым комом в груди. Сознание периодически отключалось, но конечности чувствовали, как их жёстко фиксируют кожаные ремни. Одежда полетела на грязный пол бесполезными ошмётками — она явно не понадобится, если ты выживешь. Максимум — выцветшая больничная рубашка. Если он вообще сочтёт нужным тебя прикрыть. Скальпель лишь слегка надавил на кожу — и та болезненно разошлась под механической рукой. Без анестезии. Без предупреждения. Живот вспороли одним длинным движением, и ты надрывно закричал, захлёбываясь собственными слезами. Перед глазами — размытый свет лампы и резкий запах дезинфицирующих средств. Тело билось в судорогах, но ему было всё равно. Когда кожу раздвинули, открывая доступ к внутренностям, ты снова потерял сознание. Но он продолжал говорить. Ты слышал его голос сквозь пелену боли, сквозь туман, застилающий разум. Он говорил тихо, почти воркующе, и в этом ворковании слышалось искреннее восхищение. — Печень... целая. Хорошая печень. А вот селезёнка... странная. У тебя было облучение? Нет? Тогда почему ткань такая плотная? Его пальцы — холодные, металлические — касались твоих внутренностей. Нежно. Так мясник проверяет свежесть мяса, прежде чем пустить его на фарш. — Ты не такой, как другие, — продолжал он, и голос его ломался, переходя с низкого грудного на тонкий, почти детский. — В них нет этого... огня. Они горят и гаснут. А ты тлеешь. Он что-то шептал, и в голове плавились воспоминания. Прошлое, которое практически стерлось из памяти. Обрывки лиц. Голоса. И вдруг — яркая вспышка. Белый свет. Маска на лице. Руки в перчатках сжимают твою голову. Ты пытаешься крикнуть — рот заклеен. Прототип наклонился ниже, и ты почувствовал его дыхание — холодное, с металлическим привкусом. — Они сделали с тобой то же, что и со мной. Только они думали, что стёрли всё. А я вижу. Я вижу, что осталось. Он прикоснулся к пульсирующему желудку, и от этого прикосновения сознание окончательно уплыло. Швы наложили на органы и закрыли раны. Грубо, но тщательно. Он не торопился — у него было время. Ты очнулся в маленькой комнате, залитой тусклым аварийным светом. Здесь было сухо и почти чисто — насколько это вообще возможно на фабрике. В углу лежал старый матрас, явно принесённый откуда-то со стороны. Запах плесени и старой ткани. Прототип опустил тебя на матрас. Не швырнул — именно опустил. Грубо, с металлическим скрежетом конечностей, но без лишней жестокости. Когти разжались, и ты остался лежать, чувствуя, как каждый вдох отдаётся болью в перевязанном животе. — Я принесу воду, — сказал он. — И еду. Ты будешь жить. Ты мне нужен — живой и интересный. Он развернулся, собираясь уйти, и в этот момент ты заметил в углу, за грудой труб, что-то блеснувшее. Пара игрушечных глаз. Маленьких. Детских. Они смотрели на тебя. Не двигались, но ты чувствовал их взгляд. Там кто-то был. Или что-то. — Кто... — начал ты, но голос сорвался. Прототип остановился у порога, механизмы заскрипели, когда он обернулся. Его взгляд окинул твое тело, такое ослабленное и хрупкое, очень бледное после потери крови, но он ушел ничего не сказав. Тьма поглотила его, однако прежде чем фигура исчезла, ты услышал тихое, почти мурлыканье, собранное из обрывков чужих голосов: — Хороший... Очень хороший... И ты остался один. Не связанный. Раненый сильнее, чем когда-либо. Пойманный не физической клеткой, а ужасным осознанием: ты ему правда интересен. И его «забота» — это приговор. Страшно.