Солнцестояние

***

Семь лет после войны научили Гермиону Грейнджер многому. В том числе тому, что тишина бывает разной. Бывает тишина Министерства после полуночи, когда даже лифты ходят реже, коридоры пахнут холодным камнем, пергаментом и усталостью, а где-то далеко всё ещё спорят люди, которые слишком давно не были дома. Бывает тишина больничного крыла в Святом Мунго перед рассветом, когда последние пациенты наконец засыпают под действием восстанавливающих чар, а целители говорят вполголоса, будто боятся потревожить не сон, а саму хрупкую возможность покоя. Эту тишину Гермиона знала из собственного опыта: она уже восьмой год работала целительницей. Бывает тишина дома, в который возвращаешься одна. Не плохая и не пустая — просто своя, иногда даже желанная. А бывает тишина летнего вечера, наполненная стрекотом кузнечиков, детским смехом, шорохом травы под босыми ногами, тихим звоном бокалов и голосами людей, которые когда-то выжили — и теперь каждый год собирались вместе, чтобы напомнить себе: они выжили не только для отчётов, смен, допросов, заседаний и ночных кошмаров. Они выжили ещё и для этого. Для двадцать первого июня. Для самого длинного дня в году. Для праздника солнцестояния в доме Невилла Лонгботтома. Гермиона появилась у калитки чуть позже полудня, с корзиной летних пирогов в одной руке и свёрнутым лёгким кардиганом в другой. Кардиган был взят скорее по привычке, чем по необходимости: день выдался тёплым, почти медовым. Воздух дрожал от запаха нагретой травы, бузины, влажной земли у теплиц и чего-то сладкого, что уже успели поставить на длинный стол в саду. Дом Невилла и Пэнси стоял на краю небольшой деревушки, надёжно спрятанный от маглов чарами отвода глаз. Старый каменный фасад был увит плющом, по стенам полз жасмин, окна были распахнуты, и изнутри доносились голоса. За домом раскидывался огромный сад — не идеально выстриженный, не парадный, а живой, тёплый, немного дикий, такой же, как сам Невилл. Теплицы блестели вдалеке, луг уходил к кромке леса, а у самой границы участка тонкой серебристой лентой бежал ручей. В первый год, как вспоминала Пэнси, им хватило маленького круглого столика у теплицы. Во второй Невилл вынес ещё две скамьи. В третий сама Гермиона молча трансфигурировала старый садовый стол в длинный банкетный, потому что Гарри привёл Дина, Дин привёл Сьюзан Боунс, Рон пришёл уже с Лавандой, а Билл и Флёр явились “всего на час”, но остались до рассвета. В этом году Пэнси, едва увидев список гостей, даже не стала обсуждать размеры стола. Просто ещё в записке попросила об этом Гермиону, упомянув её удивительные способности в трансфигурации. Поэтому, ещё не успев толком дойти до сада, Гермиона взмахнула палочкой — и теперь под яблонями тянулась длинная деревянная конструкция, уже заставленная кувшинами, тарелками, корзинами с фруктами, глиняными мисками с ягодами, сыром, хлебом, зеленью и бутылками солнечной медовухи. Гермиона открыла калитку плечом и успела сделать всего два шага, прежде чем на неё налетел Джеймс Поттер. — Тётя Гермиона! Он врезался в неё с таким восторгом, что корзина опасно качнулась. — Осторожно, — засмеялась Гермиона, перехватывая пироги. — Я принесла еду. Ты же не хочешь, чтобы она упала? Джеймс, которому недавно исполнилось пять, поднял на неё лицо: всё в веснушках, растрёпанные чёрные волосы и глаза Джинни, в которых уже жил весь возможный хаос семьи Уизли. — Ты сделаешь мне венок? — Добрый день, тётя Гермиона, как твои дела? — подсказала она. — Добрый день, тётя Гермиона, как твои дела, ты сделаешь мне венок? Гермиона рассмеялась и наклонилась, чтобы поцеловать его в макушку. — Посмотрим. — Это значит да? — Это значит “посмотрим”. — Папа тоже так говорит, когда значит да. — Твой папа слишком предсказуем. — Я слышал, — раздался голос Гарри от крыльца. Гермиона подняла голову. Гарри Поттер стоял у дома, держа на руках младшего сына. Альбус был ещё совсем маленьким, сонным и круглощёким, в светлой рубашечке и с крошечным зелёным носочком, который уже успел сползти с пятки. Гарри выглядел так, как часто выглядел в последние годы: немного уставшим, очень счастливым и всё ещё чуть удивлённым тем, что жизнь действительно могла быть такой. Гермиона на мгновение задержала взгляд на Альбусе. На его маленькой ладони, сжатой в кулачок. На том, как естественно Гарри поддерживал его под спиной, будто всегда знал, как держать ребёнка, хотя Гермиона прекрасно помнила его растерянное лицо в первые недели после рождения Джеймса. Иногда ей казалось, что она уже слишком взрослая, чтобы смущаться собственных желаний. И всё же каждый раз, когда она видела Гарри с детьми или Джинни, которая могла одновременно ругаться, смеяться и укачивать младенца, в груди появлялось что-то тихое и непростое. Не зависть. Скорее вопрос. Когда-нибудь? Будет ли у неё тоже маленький человек, который упрётся щекой ей в плечо, перепутает лаванду с мятой, будет ждать её венок как самое важное событие лета? Будет ли у неё дом, в котором тишина станет не просто своей, а разделённой с кем-то ещё? Гермиона любила свою работу. Любила пользу, точность, контроль. Любила знать, что её руки могут вернуть дыхание, закрыть рану, остановить боль, снять проклятие с кожи. Но иногда — редко, почти стыдно — ей хотелось не только спасать чужие жизни. Хотелось однажды построить свою так, чтобы в ней было место не только для смен, отчётов и возвращений в пустую квартиру. Она моргнула, отгоняя мысль. — Я не предсказуем, — сказал он. — Я стабилен. — Ну папааа… ты же говоришь “посмотрим”, когда уже согласен, — сообщил Джеймс. — Это называется дипломатия. — Это называется слабость перед собственным ребёнком, — сказала Джинни, появляясь следом и закатывая глаза с улыбкой на лице. Она шла босиком по траве, с рыжими волосами, собранными в небрежный узел, и выглядела так, будто могла одновременно держать в порядке младенца, мужа, старшего сына, половину сада и настроение всех гостей. На самом деле Гермиона знала, что так оно и было. — Привет, — Джинни обняла её одной рукой. — Пироги? — Персиковый и с ревенем. — Я всегда знала, что люблю тебя не только за мозги. — Я тоже это знала, — сказала Гермиона. Джинни забрала у неё корзину и кивнула в сторону сада. — Все уже там. Невилл возится у теплиц, Пэнси командует столом, Флёр спасает Билла от Джорджа, Лаванда и Анджелина спорят с Роном из-за лент для венка, Дин и Сьюзан где-то у бузины. Оливер тоже приехал. Последнее прозвучало слишком небрежно. Гермиона сузила глаза, подозревая что-то неладное. — Почему ты сказала это таким тоном? — Каким? — Джинни! — нервный смешок вышел сам собой. — Обычным тоном. — Ты никогда ничего не говоришь обычным тоном, когда пытаешься что-то устроить. Гарри тихо кашлянул и сделал вид, что поправляет Альбусу носок. — Я не пытаюсь ничего устроить, — сказала Джинни. — Просто сообщаю, что Оливер приехал. — И? — И он спросил, будешь ли ты. — Он просто вежливый. — Конечно. Гермиона посмотрела на Гарри. — Скажи ей. — Сказать что? — Что эта женщина невозможна, — сказала Гермиона, указывая на Джинни. Гарри осторожно переложил Альбуса на другое плечо. — Я женат на ней уже седьмой год. Я не самоубийца. — Вот именно, — довольно сказала Джинни. Гермиона закатила глаза, но улыбнулась. Она любила эти дни. Любила приезжать сюда и чувствовать, что мир, каким бы сломанным он ни был когда-то, всё-таки смог обрасти новыми корнями. Домом Невилла, смехом Джинни, вечной усталой нежностью Гарри, Лавандой, которая смеялась так громко, будто специально вытесняла из пространства всё мрачное, Пэнси, которая когда-то была невозможной, а теперь немного менее невозможной, но уже почти родной. И Невиллом. Невилл появился у теплицы через несколько минут, вытирая руки о фартук. Он стал выше, шире в плечах и спокойнее с годами. В нём больше не было той неловкости мальчика, которого слишком часто не замечали. Он двигался по своему саду уверенно, как человек, который наконец нашёл место, где всё растёт, если дать ему время. — Гермиона! — он улыбнулся и обнял её крепко, пахнущий землёй, мятой и зелёными листьями. — Ты как раз вовремя. Пэнси уже третий раз грозится зачаровать Джорджа. — За что? — Он спросил, не собираемся ли мы в этом году плести венки “по возрастной категории облысения”. — То есть начал с...? — не успела предположить Гермиона. — С Рона. Из сада донёсся возмущённый голос Рона: — Я всё слышу! — Отлично, — крикнула Пэнси. — Тогда поправь скатерть с той стороны, пока у тебя ещё есть волосы и руки. Гермиона рассмеялась и услышала, как смех подхватили с другого конца стола. У длинного стола уже собралась половина гостей. Билл с Флёр стояли у кувшинов; рядом с ними крутилась их дочь Мари-Виктуар, чуть старше Джеймса, светловолосая, серьёзная и уже совершенно уверенная в собственной неотразимости. Она держала в руках маленькую корзинку с цветами и объясняла Джеймсу, что венок должен быть “элегантным”, а не “огромным, как куст”. Флёр выглядела так, будто даже летний праздник в саду был для неё поводом быть воплощением изящества. Билл, напротив, был босой, с распущенными волосами и таким видом, будто готов был в любой момент увезти жену в море. Джордж что-то рассказывал Чарли, который действительно сумел прибыть из Румынии всего на два дня и уже успел обгореть на солнце. Дин Томас сидел рядом со Сьюзан Боунс, показывая ей какой-то рисунок на салфетке. Рон держал в руках пучок красных маков и смотрел на них с подозрением, пока Лаванда пыталась объяснить, что венок — это не ловушка. Пэнси Паркинсон стояла во главе стола с палочкой в одной руке и бокалом солнечной медовухи в другой. На ней было светлое платье из тонкой ткани, тёмные волосы обрамляли тонкое лицо, делая аристократические черты ещё выразительнее. Выражение лица говорило, что она уже трижды спасла праздник от катастрофы и теперь была готова сама стать катастрофой для любого, кто поставит грязную тарелку не туда. — Грейнджер, — сказала она, едва увидев Гермиону. — Наконец-то. Иди сюда и скажи Уизли, что маки не кусаются, а то он бездельничает. — Они кусаются? — спросил Рон. — Не узнаешь, не попробовав, — ответила Пэнси. — У меня, между прочим, скоро открытие нового магазина Вредилок. Мне нельзя, чтобы меня кусали. — Гарри вообще аврор, но он боится сказать жене, что хочет второй кусок пирога до ужина, — сказала Гермиона, пытаясь успокоить Рона. — Я не боюсь, — сказал Гарри. Джинни повернулась к нему. — Хочешь? Гарри посмотрел на Гермиону так, будто просил не вмешиваться. — После ужина. Пэнси победно подняла бокал. — Видишь? Гермиона смеялась, пока не заметила ещё одного человека. Он стоял у яблони чуть в стороне от остальных. Драко Малфой. На мгновение летний шум будто стал тише. Гермиона знала, что он будет здесь. Гарри сказал ей об этом неделю назад, между делом, за ужином у Поттеров, когда Джинни резала хлеб, Альбус спал в корзинке у камина, а Джеймс пытался объяснить Рону правила игры, которую сам же только что придумал. «Я пригласил Малфоя на солнцестояние», — сказал Гарри так спокойно, будто речь шла о дополнительном кувшине медовухи. Рон тогда подавился тыквенным соком, Лаванда не растерялась и хлопнула его по спине, а Джинни только подняла бровь. Гермиона спросила: «Почему?» И Гарри ответил: «Потому что он уже девятый месяц работает с нами, дважды прикрывал мою спину на заданиях, один раз почти сломал себе руку, вытаскивая младшего аврора из-под завала, и потому что я устал делать вид, что люди могут измениться только в теории». После этого за столом повисла пауза. Джинни первой сказала: «Хорошо.» Рон долго смотрел в тарелку, потом буркнул: «Если он начнёт вести себя как хорёк, я имею право напомнить ему, что он хорёк». Гарри пожал плечами. «Если он начнёт вести себя как хорёк, я сам тебе помогу». А потом добавил: «Но уверен, этого не будет». Гермиона тогда ничего не сказала. Она видела Драко чаще, чем остальные думали. Не в личном смысле. Нет. Он просто слишком часто оказывался в Святом Мунго. За девять месяцев после возвращения из Франции Малфой успел попасть под остаточное проклятие, вывихнуть плечо, получить ожог от неизвестного артефакта, привести в отделение двух младших авроров и один раз ворваться в приёмную с таким лицом, что регистраторша едва не вызвала охрану. В тот день он был в крови. Не своей, как выяснилось потом. По крайней мере, не только своей. — Где Келли? — потребовал он, даже не взглянув на Гермиону, когда она вышла из-за ширмы. — Малфой. Он резко обернулся. — Грейнджер. Где Келли? — Ваш младший аврор? — Да. — Её осматривают. С ней работает Парвати. — Я должен её увидеть, — сказал он, всё ещё мечась взглядом по коридору. — Вы должны сесть. — Я в порядке. Гермиона посмотрела на его левую руку, где ткань мантии была прожжена, а кожа под ней темнела от остатка проклятия. — Конечно. Именно поэтому от тебя пахнет палёной шерстью и героическим идиотизмом. Он моргнул, не ожидая о неё такой прямолинейности. — Это официальный диагноз? — Пока предварительный. Сядь! — Грейнджер… — Малфой, если ты сейчас упадёшь у меня в коридоре, я лично привяжу тебя к койке, — сказала она увереннее. — И поверь, как целительница, я умею делать это так, чтобы пациент чувствовал весь вес своих плохих решений. Он открыл рот и резко закрыл. А потом сел уже без лишних вопросов. Гермиона тогда решила, что это победа. Но когда она сняла остаточное проклятие и наложила охлаждающие чары, он внезапно сказал тише: — Она закрыла меня щитом. — Келли? — Да. Гермиона подняла взгляд. Драко смотрел не на неё, а на белую стену напротив. — Она младше меня на шесть лет, — сказал он. — И это я должен был её закрыть. Защитить. Гермиона не нашла, что ответить сразу. В нём не было той мальчишеской самоуверенности, которую она помнила по Хогвартсу. Не было показной жестокости, желания уколоть первым, чтобы не успели уколоть его. Он сидел в больничном кресле, бледный, злой, с обожжённой рукой и виной в каждом напряжённом движении. И Гермиона тогда впервые подумала, что люди действительно меняются. Возможно, не сразу. И не так, как хотелось остальным, но меняются. Теперь он стоял в саду Невилла. Не в мантии, а в светлой льняной рубашке и тёмных брюках. Рукава были закатаны до локтей, волосы чуть растрепал ветер, в пальцах он держал бокал солнечной медовухи, которого почти не касался. Дин стоял рядом с ним и что-то говорил, лениво улыбаясь. Драко ответил коротко, сухо, и Дин рассмеялся. Гарри подошёл к ним через секунду, сказал что-то, и Драко повернулся к нему. Он выглядел спокойным, но собранным, не теряя бдительности ни на секунду. И всё равно Гермионе показалось, что он стоял не совсем внутри праздника. Скорее у его края. Как человек, которому открыли дверь, но который всё ещё не был уверен, что имеет право пройти дальше прихожей. — Ты смотришь, — сказала Джинни рядом. Гермиона вздрогнула. — Я не смотрю. — Конечно. — Я просто заметила. — Ты всегда сначала «просто замечаешь». — Джинни, — сказала Гермиона и бросила на неё предупреждающий взгляд. — Что? Джинни улыбнулась так, как улыбалась перед тем, как сказать что-нибудь совершенно непрошеное и совершенно точное. — Я только рада, что ты замечаешь не только расписание смен. — У меня нормальная жизнь. — У тебя жизнь, в которой ты трижды в неделю ужинаешь стоя у кухонной стойки, читаешь медицинские журналы в ванной и называешь свидания «неэффективным распределением эмоциональных ресурсов». — Я сказала это единожды, а ты используешь мои же слова уже третий раз. — Да, и Гарри потом записал, чтобы использовать на работе как пример страшного заклинания. Гермиона хотела ответить, но Джеймс снова вцепился ей в руку. — Венок, — напомнил он. — Я помню. — Самый большой? — Самый устойчивый. Самые большие обычно падают на глаза. — Но, Гермиона, я же уже подрос за лето. Гермиона улыбнулась и позволила ему утащить себя к пледам, разложенным под яблонями. К середине дня праздник развернулся полностью. На траве стояли корзины с цветами и травами: ромашки, клевер, зверобой, лаванда, мята, полынь, шалфей, тысячелистник, васильки, колокольчики, папоротник, дубовые листья, веточки розмарина и тонкие ленты всех возможных оттенков. Невилл выращивал большую часть растений сам, а что-то приносили гости. Пэнси каждый год утверждала, что это «не праздник, а сельскохозяйственная катастрофа с алкоголем», но именно она следила, чтобы у каждой корзины была табличка, чтобы ленты не путались, а колючие стебли никто не брал голыми руками. Традиция была простой. Каждая ведьма плела венок себе — такой, какой чувствовала себя в этот день. Потом второй — кому-то из мужчин. Мужу, другу, брату, ребёнку, тому, кому хотелось пожелать защиты, удачи, любви или просто немного света на следующий год. Первые годы всё было почти шуткой. Джинни вплетала Гарри колючие ветки и говорила, что ему нужна защита не от тёмных магов, а от собственной привычки бросаться вперёд. Флёр делала Биллу такие красивые венки, что тот выглядел как герой старой французской баллады. Лаванда плела Рону яркие, смешные венки, которые подходили ему куда больше, чем он готов был признать. Пэнси для Невилла каждый раз создавала что-то настолько тонкое и продуманное, что даже Гермиона подозревала: за холодной насмешливостью Пэнси скрывалась женщина, которая любила куда нежнее, чем позволяла показывать всем остальным. Гермиона пять лет подряд плела венок Джеймсу. Сначала потому, что он был совсем маленький, и Джинни, измученная первыми месяцами материнства, просто сунула ей ребёнка в руки и пучок ромашек со словами: «Сделай что-нибудь красивое, пока я пытаюсь вспомнить, как зовут моего мужа». Потом потому, что Джеймс ждал этого каждый последующий год. Как и сама Гермиона. Ей нравилось сидеть с ним на пледе, выбирать цветы, позволять ему подавать ей всё не то, смеяться, когда он путал лаванду с мятой, и ловить себя на мысли, что когда-нибудь — может быть — у неё тоже будет маленький человек, который будет ждать её венок как самое важное событие лета. Эта мысль приходила нечасто. Но когда приходила, всегда задевала глубже, чем Гермиона была готова признать. Иногда, глядя на Джинни с Альбусом на руках и Джеймсом, который висел на Гарри, как маленькая обезьяна, Гермиона чувствовала совсем не зависть. Скорее вопрос. Не пора ли ей тоже захотеть чего-то не потому, что это правильно, полезно или логично. А просто потому, что сердце просит. Чтобы не дать этому вопросу разрастись во что-то слишком честное, Гермиона поднялась с пледа и решила принести себе чего-нибудь охлаждающего. Она столкнулась с Оливером Вудом у стола с напитками. Вернее, сначала она едва не столкнулась с кувшином солнечной медовухи, который самовольно поплыл в сторону после того, как Джордж, очевидно, счёл обычную подачу напитков недостаточно праздничной. Кувшин медленно дрейфовал над столом, покачиваясь в воздухе и оставляя за собой тонкий запах бузины, мёда и лимона. — Осторожно, — сказал кто-то рядом. Чужая рука перехватила кувшин раньше, чем Гермиона успела достать палочку. Медовуха плеснулась внутри, но не пролилась. Оливер Вуд улыбался ей — немного смущённо, но так открыто, что она невольно улыбнулась в ответ. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Хотя, признаюсь, в Хогвартсе я чаще ловил квоффлы, чем опасные напитки. — Судя по тому, как этот кувшин двигался, Джордж явно хотел проверить твои рефлексы. — Тогда приятно знать, что я ещё в форме, — просто и радушно ответил Оливер. Он поставил кувшин обратно на стол и только после этого будто вспомнил, что они стоят слишком близко для людей, которые не разговаривали нормально уже много лет. Оливер чуть отступил, провёл рукой по затылку и неловко усмехнулся. — Привет, Гермиона. — Привет, Оливер. На секунду между ними повисла пауза. Не неприятная. Просто такая, в которой прошлое было слишком далёким, чтобы сразу найти общий тон, но всё ещё достаточно знакомым, чтобы обращаться друг к другу по имени. Оливер изменился. В Хогвартсе он казался ей человеком, который жил на квиддичном поле и, вероятно, считал сон досадной помехой между тренировками. Теперь он всё ещё выглядел так, будто мог в любой момент сорваться за метлой, но в лице появилось что-то спокойнее. Взрослее. Он был загорелым, широкоплечим, в простой светлой рубашке с расстёгнутым воротом, и держался с той уверенностью, которая не требовала доказательств. — Гарри сказал, ты теперь в Министерстве, — сказала Гермиона, чтобы заполнить паузу. — В Отделе магических игр и спорта, — кивнул Оливер. — Уже почти год. — Скучаешь по квиддичу? Он посмотрел в сторону сада, где Джеймс Поттер пытался убедить Дина Томаса, что он «почти достаточно взрослый», чтобы его пустили на настоящую метлу. — Каждый день, — честно сказал Оливер. — Но меньше, чем думал. Сначала казалось, что после профессионального спорта всё будет слишком тихим. А потом я попал на первое заседание по международным правилам безопасности на матчах и понял, что люди могут спорить о размере защитной сетки так, будто от этого зависит судьба магического мира. — С учётом того, как волшебники относятся к квиддичу, возможно, для некоторых зависит. — Именно это я сказал на совещании. Кажется, в тот момент они окончательно решили, что я свой. — Значит, адаптировался? — Почти. Я всё ещё не привык, что никто не орёт «Вуд, выше!» каждые пятнадцать минут. — Могу попросить Гарри. — Не надо, — засмеялся Оливер. — Он сделает это слишком серьёзно. Гермиона улыбнулась. Разговор шёл легко. Не так, как с людьми, с которыми она была близка, — без глубины, без многолетних внутренних шуток, без привычной способности понимать друг друга по одному взгляду. Но легко. Оливер не давил, не требовал, не заставлял её чувствовать себя обязанной быть интереснее, мягче или свободнее, чем она была. Это было приятно. И немного неловко именно потому, что было приятно. — А ты? — спросил он. — Гарри сказал, ты в Святом Мунго. — Да. Отделение, где в основном травмы и проклятия. Оливер тихо присвистнул. — Звучит тяжело. — Бывает. — Но ты говоришь так, будто это «бывает» происходит почти каждый день. — Почти каждый день и происходит. Он посмотрел на неё внимательнее. Без жалости — и Гермиона была благодарна за это. Жалость она терпела плохо. — Тебе нравится? Она хотела ответить сразу. Привычно и уверенно. Конечно, нравится. Это важная работа. Это её выбор. Это то, ради чего она столько училась, столько ночей проводила над книгами, столько раз возвращалась домой с дрожащими руками и всё равно утром вставала снова. Но почему-то рядом с солнечной медовухой, летним садом и Оливером Вудом, который спрашивал не из вежливости, а потому что правда хотел знать, ответ получился чуть честнее. — Да, — сказала она. — Очень. Просто иногда я забываю, что работа не обязана занимать всё место в жизни. Оливер чуть склонил голову. — Понимаю. — Правда? — Я был человеком, который однажды составил расписание тренировок на Рождество и искренне удивился, почему команда не обрадовалась. Оливер поморщился, но глаза у него смеялись. — В мою защиту: мы тогда почти проиграли Румынии. — И это, конечно, оправдывает отсутствие рождественского духа. — Абсолютно. Они оба засмеялись. А пауза после этого стала мягче. Оливер взял со стола второй бокал и кивнул на кувшин. — С бузиной? — Почему именно с бузиной? — Судя по тому, как Пэнси смотрела на Джорджа, когда он попытался смешать её с мятой, это самый безопасный вариант. Гермиона посмотрела на кувшины. Он налил ей напиток и протянул бокал. Их пальцы не соприкоснулись, но Оливер почему-то всё равно слегка смутился, будто сам заметил, что хотел бы, чтобы это было иначе. Гермиона заметила, и от этого стало ещё более неловко. Где-то рядом Джинни громко сказала Гарри, что Альбус не должен есть ленту, даже если она очень красиво блестит. Пэнси спорила с Невиллом о том, можно ли считать деревенским шармом ситуацию, когда Джордж уже третий раз пытается заставить кувшин петь. Сад жил, шумел, смеялся. А Гермиона стояла с Оливером Вудом у стола с напитками и понимала, что он старается. Аккуратно и по-взрослому. Без какого-либо напора. — Это мой первый такой праздник, — сказал Оливер, оглядывая сад. — Гарри предупреждал, что здесь есть традиции, но не уточнил, что их так много. — Это началось довольно скромно. — Правда? — В первый год были только Невилл, Пэнси, Гарри, Джинни и я. Кажется, один столик, три пледа и попытка сделать вид, что Пэнси не руководит всеми процессами. — Не вышло? — Пэнси невозможно не руководить процессами. — Я заметил. Оливер посмотрел в сторону Пэнси, которая как раз отбирала у Джорджа палочку с выражением светской дамы, готовой совершить убийство без складок на платье. — Она пугает. — Очень. Но со временем привыкаешь. — Это утешает. Оливер рассмеялся и сделал глоток медовухи. — А венки? Это тоже с первого года? — Нет. Появились позже. Невилл рассказал, что в старых семьях на солнцестояние плели венки не только себе, но и тем, кому хотели что-то пожелать на следующий год. Пэнси сказала, что это звучит сентиментально, и поэтому нужно сделать всё красиво, чтобы сентиментальность хотя бы выглядела прилично. — И теперь все мужчины уходят отсюда с цветами на голове? — Именно. — Мне стоит бояться? Гермиона посмотрела на него. В его голосе была шутка, но взгляд снова стал чуть осторожнее. — Зависит от того, кто будет плести. — А ты плетёшь каждый год? — Да. — Кому? — Обычно Джеймсу. Оливер улыбнулся. — Сыну Гарри? — Да. Он требует самый большой венок, а потом жалуется, что тот падает ему на глаза. — Амбиции Поттеров начинаются рано. — Очень. — А в этом году? — спросил Оливер. Вопрос прозвучал почти небрежно. А Гермиона сделала глоток медовухи, чтобы выиграть секунду. Она могла бы ответить: «Тоже Джеймсу». Это было бы привычно. Безопасно. И почти правда, потому что ещё утром она именно так и думала. Но Джинни уже смотрела на неё весь день с таким видом, будто собиралась вмешаться. А Пэнси — с таким, будто вмешательство уже запланировано и просто ждёт подходящей сцены. — Не знаю, — сказала Гермиона. Оливер кивнул. Гермиона почувствовала, как разговор сходит на нет, а щёки слегка потеплели. Оливер был приятным. Хорошим. Простым в самом лучшем смысле этого слова. С ним легко было говорить: он слушал внимательно, улыбался открыто, не пытался казаться загадочнее, чем был, и не превращал обычный разговор в испытание на выдержку. С ним могло бы быть легко. И, возможно, в другой день этого было бы достаточно. Оливер посмотрел через её плечо куда-то в сторону сада. — Прости. Кажется, медовуха действительно опасная. Чувствую себя уже охмелевшим. — Всё нормально, после двух бокалов так бывает. Потом станет легче, если съешь что-нибудь. Он кивнул. — В общем, — сказал Оливер, делая шаг назад, — я буду где-то рядом, стараясь морально подготовиться к продолжению праздника. Он поднял бокал в лёгком прощальном жесте. — Спасибо за разговор, Гермиона. — Тебе спасибо. Оливер ушёл, а Гермиона осталась у стола с бокалом солнечной медовухи в руках. Ей было тепло от напитка, от солнца. От разговора, который оказался мягче, чем она ожидала. Гермиона рассматривала людей, взгляд снова сам собой проскользнул по Драко. Он как раз шёл к столу, и закат лёг на его светлые волосы, делая их почти серебряными. На секунду его лицо смягчилось — не улыбкой, нет, но чем-то близким к ней. Потом Дин выкрикнул что-то, а Драко ответил сухо, не оборачиваясь, и всё снова стало привычно сдержанным. Гермиона сделала ещё один глоток медовухи, продолжая наслаждаться напитком. Бузина, мёд и лимон. Гермиона всё ещё держала бокал в руках, когда у дальнего края стола раздался смех Флёр. Не тот лёгкий, светский смех, которым Флёр обычно отвечала на шутки Джорджа, чтобы не показаться невежливой. Другой — настоящий, удивлённый, почти звонкий. Флёр стояла рядом с Биллом у корзин с фруктами. Напротив них — Драко Малфой, всё ещё с тем самым выражением осторожной вежливости, которое, казалось, он надел утром вместе со светлой льняной рубашкой. Дин был чуть в стороне и выглядел так, будто наблюдал за очень редким природным явлением. — Нет, — говорила Флёр, покачивая головой. — Ты не можешь так говорить о Марселе. — Я не говорил ничего о Марселе, — ответил Драко. — Я говорил о марсельском отделении магической безопасности. Это разные уровни бедствия. Флёр снова рассмеялась. — Ты провёл там слишком мало времени, чтобы жаловаться. — Мне хватило трёх недель, чтобы понять: если французский аврор говорит «это займёт один вечер», нужно бронировать комнату на три дня и писать завещание. Билл усмехнулся, делая глоток из бокала. — Звучит не так уж и далеко от работы ликвидатора заклятий. — Разница в том, что ликвидаторам платят за то, что они открывают проклятые гробницы, — сказал Драко. — Авроров туда отправляют, когда кто-то уже открыл их неправильно. — И всё-таки ты занимался артефактами? — спросил Билл. Гермиона правда не собиралась подходить. Она собиралась вернуться к Джинни, помочь ей удержать Альбуса от попытки съесть ленту для венка и сделать вид, что разговор с Оливером не оставил внутри странного послевкусия — мягкого, неловкого, почти виноватого. Но ноги почему-то сами понесли её ближе к столу. Достаточно, чтобы слышать. Драко заметил её почти сразу. Конечно, заметил. Его взгляд скользнул к ней на одно короткое мгновение, начиная с лица и волос, а потом задержался на бокале в её руках и снова вернулся к Биллу. — Сначала нет, — сказал он. — Сначала меня брали только консультантом. — Из-за фамилии? — спросил Билл без осуждения, скорее профессионально. Драко чуть усмехнулся. — Из-за неприятного набора знаний, который обычно не украшает резюме. Гермиона почувствовала, как пальцы крепче сжали бокал. Флёр посмотрела на него внимательнее. — Но во Франции это оценили? — Во Франции это хотя бы не произносили так, будто я лично проклял каждую вещь в комнате. — Что именно за артефакты? — спросил Билл, ставя бокал на стол. Драко на секунду задумался. — Родовые. Старые. Чаще всего из частных коллекций. Шкатулки, портретные рамы, фамильные печати, брачные браслеты, зеркала. Всё, что чистокровные семьи почему-то считают достаточно красивым, чтобы хранить в гостиной, и достаточно опасным, чтобы не рассказывать о нём наследникам. Флёр, как истинная француженка, вейла и жена Билла Уизли — три обстоятельства, которые делали её элегантной в вопросах получения информации, пыталась элегантно проолжить диалог: — О тебе говорили в Париже. Драко едва заметно напрягся. Только плечи чуть выпрямились, а пальцы, державшие бокал, застыли. — Сомнительное начало фразы. — Хорошо говорили, — дополнила Флёр. Он усмехнулся. — У французов избирательная память. — Нет, — мягко возразила она. — Просто иногда они судят по работе, а не по фамилии. Гермиона увидела, как что-то мелькнуло у него в лице. Не удовольствие, а скорее неловкость. Почти недоверие к её словам. Как будто обвинения были привычнее похвалы. Обвинения можно было встретить холодностью, язвительностью, идеально выстроенной стеной. А с признанием было сложнее: оно не нападало, и потому защищаться от него становилось почти глупо. Билл, кажется, тоже это понял. Он не стал задерживать паузу. — И как тебя занесло из консультаций в полноценный аврорат? Драко перевёл взгляд на него с едва заметным облегчением. — Плохая кадровая политика. — То есть? — У них не хватало людей, готовых заходить в дома, где каждая дверная ручка может быть семейным проклятием. — А ты был готов? — Я был достаточно глуп, чтобы считать, что знаю, чего ожидать, — сказал он это легко и почти небрежно. Но Гермиона уже научилась слышать, что скрывается за этой небрежностью. Видела слишком много авроров, которые говорили о вещах, после которых пациенты неделями просыпались в холодном поту. Билл взял из корзины персик и задумчиво повертел в руках. Это был не тот Драко, которого она помнила из Хогвартса. И не совсем тот, которого видела в Святом Мунго — бледного, с прожжённой мантией и упрямым отказом признать, что ему больно. Сейчас перед ней стоял взрослый мужчина, говоривший о сложной магии спокойно, точно, без желания произвести впечатление. Его прошлое никуда не исчезло — оно было в каждом осторожном движении, в каждом слишком сухом ответе, в привычке первым делом обесценить собственные заслуги. Но теперь это прошлое не выглядело единственным, что в нём есть. Он работал, учился и рисковал. Становился нужным не из-за фамилии, а вопреки ей. Флёр некоторое время смотрела на него молча. В её взгляде не было ни жалости, ни любопытства, которое Гермиона так часто видела у людей, слышавших фамилию Малфой. Только тихое, почти взрослое понимание. Потом Флёр сказала мягче, уже по-французски: — Tu as changé, Draco. Гермиона знала французский не настолько хорошо, чтобы понять перевод. Но Малфой чуть склонил голову, будто принимая её слова. — Pas assez pour que cela compte, — ответил он тише. Гермиона опустила взгляд на свой почти нетронутый бокал. Солнечная медовуха оставляла на языке тёплую сладость, но Гермиона вдруг почувствовала, что ей нужно отойти. Не потому что разговор стал неприятным. Наоборот. Именно потому, что он оказался слишком настоящим, слишком чужим и одновременно странно важным. Она не хотела стоять рядом и подслушивать дальше. Не хотела думать о том, что Драко Малфой, оказывается, тоже мог быть человеком, которого где-то видели иначе. Не через фамилию, не через прошлое, не через ошибки, которые все знали наизусть. Она не знала, что именно изменилось за эти несколько минут. Просто теперь, когда она смотрела на него, ей было труднее видеть только мальчика из прошлого. Труднее — только бывшего Пожирателя, только пациента, только коллегу Гарри, только человека, который не знал, куда деть руки на чужом празднике. Перед ней был мужчина, который уехал, чтобы научиться жить без собственной фамилии. А потом вернулся, потому что понял: жить без прошлого не то же самое, что перестать ему принадлежать. — Грейнджер! — позвала Пэнси со стороны пледов. — Иди сюда. Джинни собирается совершить революцию против твоей монополии на венки для Поттеров. Гермиона моргнула. — Что? Джинни, сидевшая на пледе с Альбусом на руках, подняла ромашки и улыбнулась слишком невинно. — Подойди, и узнаешь. Гермиона ещё раз посмотрела туда, где стоял Драко. Потом поставила бокал на стол и пошла к цветам. — Так, — сказала Джинни, когда Гермиона опустилась на плед рядом с ней. На руках у неё спал Альбус, щекой прижавшись к её плечу. Его крошечная ладонь сжимала прядь её волос. Гермиона уже успела разложить перед собой ромашки, клевер и мяту для Джеймса. Мальчик сидел рядом, сосредоточенно обрывая с травинки лишние листья и складывая их себе на колено. — Что? — спросила Гермиона. Джинни протянула руку и забрала у неё ромашки. — Всё. Хватит. — Эй. — Пять лет, Гермиона. — Что пять лет? — Пять лет ты плетёшь венок моему сыну. Джеймс поднял голову. — Это мой венок. — В этом году тебе сделаю я, — сказала Джинни. Джеймс нахмурился. — Ты умеешь? — Я твоя мать. И я каждый год делаю венок твоему папе. Гарри, проходивший мимо с кувшином медовухи, тихо сказал: — Справедливое замечание. Джинни посмотрела на него. — Гарри!? Или ты хочешь плести венок своему сыну? — Я ничего, — сказал он, поднимая руки. — Помоги сыну выбрать клевер. — С радостью, — не споря, сказал он. Гарри сел рядом с Джеймсом, и через секунду они оба начали выбирать одинаковые, по мнению Джеймса, самые храбрые цветы. Гермиона скрестила руки. — Джинни, я не понимаю, к чему ты клонишь. — Понимаешь. — Нет. — Гермиона! — Джинни! — Сделай венок кому-нибудь другому. — Кому? — Тому, кто тебе нравится. Гермиона уставилась на неё. Потом на Альбуса, который невинно спал, не подозревая, что мать использует его как прикрытие для эмоционального шантажа. — Мне никто не нравится. — Ужасная ложь, — сказала Пэнси, появляясь с другой стороны пледа и выбирая цветы. Она села напротив, подогнув ноги, и положила на колени основу для венка. Рядом с ней тут же возник Невилл, поставил корзину с только что срезанной лавандой и поцеловал её в макушку так легко и привычно, что Гермиона невольно улыбнулась. Пэнси сделала вид, что не заметила этого поцелуя, но кончики её ушей чуть порозовели. — Никто не спрашивал твоего мнения, — сказала Гермиона. — Тем не менее оно у меня есть. И оно, как обычно, ценное. — Как неожиданно. — Грейнджер, ты одна уже неприлично долго. — Я не одна. У меня работа, друзья, квартира и кот, который ненавидит всех, кроме меня, — меня это устраивает как нельзя кстати. — У тебя жизнь женщины, которая называет усталость независимостью. Гермиона открыла рот, пытаясь найти ответ, но так и не смогла. Джинни тихо хмыкнула. — Пэнси. — Что? Ты хотела мягко, у тебя не получилось. У тебя двое детей и недосып, ты бы перешла к угрозам через три минуты. — Верно, — согласилась Джинни. Гермиона взяла пучок мяты и начала слишком аккуратно расправлять листья. — Я не собираюсь плести венок мужчине только потому, что вам двоим скучно. — Нам не скучно, — сказала Джинни. — У меня младенец. Мне скучно не бывает. Мне бывает только громко, липко и грязно. — А мне не скучно, потому что Невилл пригласил в этом году слишком много людей, и если Джордж ещё раз зачарует графин, чтобы он пел, я сойду с ума и успею развестись до заката, — сказала Пэнси. Невилл, который как раз отошёл к столу, обернулся и подмигнул. Он улыбнулся ей так, будто это было признанием в любви, а Гермиона покачала головой от их странного юмора. — Вы оба невозможны. — Мы оба счастливы, — поправила Пэнси. — Разница есть. Джинни посмотрела в сторону стола, где Оливер Вуд смеялся над чем-то, что говорил Дин. После окончания карьеры в квиддиче Оливер перешёл в Министерство, в Отдел магических игр и спорта. Он всё ещё выглядел так, будто мог в любой момент сорваться в воздух за квоффлом, — высокий, крепкий, загорелый, с открытой улыбкой и привычкой смотреть людям прямо в глаза. — Оливер весь день на тебя поглядывает, — сказала Джинни. Гермиона едва не уронила мяту. — Не преувеличивай. Он не поглядывает. — Поглядывает. — Он смотрит на всех, — с твёрдой убеждённостью ответила она. — На всех он смотрит как бывший капитан, который оценивает построение команды, — сказала Пэнси. — На тебя он смотрит как мужчина, которому хотелось бы оказаться ближе, но который почему-то не хочет быть превращённым в медицинский случай. — Это абсурд! — Это наблюдение. — Пэнси, ты знаешь Оливера два часа. — Мне хватило пятнадцати минут, чтобы понять, что он из тех, кто считает хороший разговор, честную улыбку и крепкие бёдра основой здоровых отношений. Гермиона закашлялась, а Джинни расхохоталась так резко, что Альбус недовольно заворчал во сне. — Прости, милый, — пробормотала она, целуя младенца в лоб. — Тётя Пэнси снова сказала что-то неприличное. — Я сказала здоровые отношения. Это почти медицинский термин. Гермиона попыталась вернуть себе достоинство. — Оливер хороший человек. — Никто не спорит, — сказала Джинни мягче. — Именно поэтому тебе можно было бы сделать ему венок. Не обещание выйти замуж и родить ему квиддичную команду. Просто венок. Гермиона посмотрела на корзины с цветами. Просто венок. Это звучало так легко. Оливер действительно был хорошим. Простым не в смысле глупым — просто понятным. Улыбчивым, взрослым, без какого-то прошлого между ними. Он не был связан с войной так, чтобы при каждом взгляде приходилось вспоминать разрушенные стены, холодные коридоры, школьные обиды и всё, что когда-то казалось непреодолимым. С ним могло бы быть легко, особенно после их разговора. Может быть, именно это и было нужно. Лёгкость. Гермиона потянулась к корзине с яркими лютиками. Но пальцы почему-то остановились на зверобое. Мелкие жёлтые цветки были тёплыми на вид, почти солнечными. Они росли плотными пучками, упрямо, не слишком нарядно, но надёжно. Гермиона провела большим пальцем по стеблю. Зверобой — защита. В Святом Мунго его добавляли в некоторые успокаивающие и восстановительные составы после воздействия тёмных чар. Не как главное средство, конечно, но как часть старых рецептов, которые целители почему-то уважали даже тогда, когда делали вид, что верят только в точные формулы и современные заклинания. Зверобой вплетали в защитные сборы, клали у порога домов в старых деревнях, сжигали в маленьких чашах после тяжёлых болезней — Гермиона помнила это ещё из книг в библиотеке Хогвартса. От тёмного. От того, что не видно, но болит. Она вплела первый стебель в основу. — Грейнджер, — сказала Пэнси, прищурившись. — Если это для Вуда, то как-то мрачновато. Гермиона подняла взгляд. — Это не мрачновато. — В нём почти нет цвета. — Есть. — Зелёный не считается. И жёлтый в таком количестве тоже выглядит подозрительно. Добавь что-нибудь яркое. Синее или красное. Что-то, что говорит «я открыта к романтическому взаимодействию», а не «у меня есть мазь от воспаления суставов». Джинни прыснула. — Пэнси. — Что? Я помогаю. — Плохо. — Эффективно. Гермиона посмотрела на венок, осознавая, что Пэнси, сама того не зная, была права. Венок не выглядел как флирт. В нём не было лёгкости, не было кокетства. Ничего общего с тем ярким, почти вызывающе радостным венком, который Лаванда плела Рону, вплетая маки, ноготки и оранжевые ленты. Ничего общего с золотисто-белым венком Флёр, где каждый цветок будто сам просил оказаться в волосах Билла. Гермиона взяла лаванду. Лаванда ассоциировалась у неё с летом, чистым бельём, тихими вечерами и лечебными палатами после полуночи. Её использовали для сна, для успокоения, для тех, кто вздрагивал от каждого хлопка двери и утверждал, что просто задумался. Покой, подумала она, продевая тонкие фиолетовые стебли рядом со зверобоем. Потом — шалфей. Серебристо-зелёные листья были суховатыми на ощупь и пахли резко, чисто, почти горько. Гермиона знала этот запах слишком хорошо: его часто добавляли в очищающие составы после воздействия проклятий, когда нужно было не вылечить рану, а снять с кожи магию, которая не должна была в ней задерживаться. Он значил очищение, новый путь. Следом она взяла тысячелистник. Тонкие белые соцветия казались почти хрупкими, но Гермиона знала, насколько обманчивой бывает такая хрупкость. Тысячелистник использовали в заживляющих настоях и мазях, в старых рецептах для тех, кому нужно было не просто закрыть рану, а вернуть телу силы держаться дальше. Простая способность помогать телу собирать себя заново. Пальцы сами потянулись к белому клеверу. Маленькому, почти незаметному, скромному. Она вплела его у края и только потом поняла, что задержала дыхание. Он значил надежду. — Гермиона? — тихо спросила Джинни. — Всё нормально. — Ты выглядишь так, будто твой венок только что сказал тебе что-то тревожное, — заметила Пэнси. — Венки не говорят. — Ты замужем за Невиллом слишком долго, чтобы делать такие категоричные заявления. Гермиона попыталась улыбнуться, но взгляд сам собой ушёл к длинному столу. Её взгляд скользнул по гостям и задержался на Малфое. Он всё ещё стоял там же. Теперь рядом с ним были почти все мужчины, бурно обсуждая что-то. Гарри что-то говорил, жестикулируя бокалом, Рон смеялся. Драко слушал, иногда отвечал, иногда позволял себе короткую усмешку. Он не выглядел несчастным, скорее он выглядел привычным к одиночеству. Гермиона опустила взгляд обратно к венку, отгоняя очередную мысль о Драко Малфое. — Добавь хотя бы ромашку, — сказала Пэнси. — Для приличия. Чтобы это не выглядело как часть аптечного инвентаря. Гермиона взяла ромашку. Пэнси была права: ромашка ассоциировалась у неё с простым человеческим теплом, хотя тоже была целебным растением. Она вплела её рядом с лавандой. — Ну вот, — сказала Пэнси. — Уже меньше похоже на угрозу. — Спасибо за экспертное мнение. — Всегда пожалуйста. Гермиона не стала говорить, что венок с каждой новой веточкой становился всё менее похож на венок для Оливера Вуда. И всё более — на мысль, которую она не хотела додумывать. После полудня праздник стал шумнее. Солнечная медовуха оказалась лёгкой, золотистой, с мёдом, бузиной, лимоном и травами. Её подавали охлаждённой, в прозрачных кувшинах, где плавали лепестки ромашки и тонкие ломтики яблок. Пэнси утверждала, что напиток почти не опьяняет, только делает людей терпимее, но после второго бокала Рон начал рассказывать Дину о том, как однажды пытался научить племянника Лаванды играть в шахматы, хотя ребёнку было всего два года, а Джордж попытался убедить Чарли прыгнуть через куст шиповника, чтобы проверить румынскую драконью подготовку. Дети носились по саду. Джеймс в венке, который Джинни всё-таки сплела сама, выглядел гордо и слегка перекошенно: венок был слишком большим, потому что Гарри, как выяснилось, плохо оценивал размеры детской головы, когда сын смотрел на него с надеждой. Мари-Виктуар шла рядом с ним и с важным видом поправляла то одну веточку, то другую, сообщая, что она принцесса. — Он похож на маленького лесного короля, — сказала Гермиона. — Он похож на Поттера, — ответила Джинни. — То есть всё идёт по плану. Альбус проснулся ближе к вечеру и некоторое время изучал мир с выражением глубокого сомнения. Драко оказался рядом в тот момент, когда Гарри пытался удержать старшего сына от попытки залезть на яблоню, а Джинни — младшего от того, чтобы съесть собственный кулак. — Поттер, — сказал Драко сухо. — Твой наследник намерен покорить высоту. Гарри повернулся к сыну так быстро, как только мог. — Джеймс Сириус Поттер, слезь, — крикнул он так, чтобы ребёнок точно не сомневался в авторитете отца. — Я почти достал яблоко! — Это не яблоня, это груша. — Тем более! Драко поднял палочку. — Позволишь? Гарри на секунду посмотрел на него, потом кивнул. Драко произнёс короткое заклинание, и ветка мягко опустилась ниже, позволяя Джеймсу сорвать плод без риска переломать себе всё, что можно было переломать в пять лет. — Спасибо, мистер Малфой, — сказал Джеймс важно. Драко на мгновение замер, словно благодарность ребёнка была сложнее любого проклятия. — Не за что, — ответил он наконец. Гермиона наблюдала за этим издалека, держа в руках всё ещё недоплетённый венок. Она вспомнила ужин у Поттеров месяц назад. Тогда Гарри пригласил Драко после сложного задания. Не на праздник, не в большую компанию, а просто на ужин, на котором была и Гермиона. Джинни сказала, что если человек спасает её мужа от летящего в голову проклятия, она имеет право накормить его запеканкой. Рон возмущался, но всё равно пришёл, потому что Лаванда сказала, что взрослые люди умеют сидеть за одним столом без исторических реконструкций школьной вражды. Драко тогда сидел слишком ровно, будто его посадили не за семейный стол, а на допрос. Гарри говорил с ним о работе. Джинни — о его годах во Франции. Лаванда — неожиданно легко — спросила, правда ли во французском Аврорате форма нежно-фиолетового цвета и сидит ли она лучше. Рон чуть не подавился, а Драко впервые за вечер посмотрел озадаченно, будто не знал, можно ли на это ответить без ловушки. — Правда, — сказал он в итоге. Лаванда довольно кивнула. — Я так и думала. Я читала эту статью в «Ведьмополитене». Позже Джеймс уронил под стол деревянного дракончика. Драко поднял его машинально и протянул ребёнку. — Спасибо, мистер с белыми волосами, — сказал Джеймс. Рон издал странный звук, Гарри закрыл лицо рукой, а Джинни сделала вид, что смотрит в тарелку, но улыбка всё равно просачивалась — как и у самой Гермионы. Драко посмотрел на игрушку, потом на ребёнка. — Полагаю, это лучше, чем некоторые варианты. — А ты настоящий аврор? — спросил Джеймс. — Да. — Как папа? — В некотором смысле. — А ты умеешь ловить плохих? Драко помолчал, пытаясь быстро найти ответ. — Пытаюсь. Гермиона тогда заметила, как его пальцы задержались на краю стола. Как он будто ждал, что кто-то напомнит: не ему говорить о плохих. Но никто не напомнил. Даже Рон. И вот теперь Драко стоял в саду Невилла, среди людей, которые когда-то имели все причины не звать его никуда. А они звали, не всегда уверенно, не всегда легко. Но звали. И он всё равно выглядел так, будто не знал, сколько шагов можно сделать внутрь, прежде чем его попросят остановиться. К вечеру солнце стало густым и золотым. Тени яблонь удлинились, трава под ногами стала прохладнее. Невилл зажёг зачарованные фонари, и они вспыхнули мягким тёплым светом, будто крупные светлячки зависли над столом, пледами и дорожкой к ручью. У кромки сада уже сложили костёр: не для тепла, а для ритуала. Огонь на солнцестояние должен был гореть до рассвета, напоминая самому длинному дню, что его не отпускают без благодарности. Пэнси объявила начало дарения венков так, будто открывала официальный бал. — Господа, — сказала она, подняв бокал. — Выстроились красиво, не спорим, не жалуемся, не сравниваем размеры венков. Уизли, особенно ты. — Почему сразу я? — возмутился Рон. — Потому что так происходит из года в год. — У тебя предвзятость. Так после словесной перепалки началось дарение венков. Все разбрелись кто куда. Лаванда, смеясь, подошла к Рону первой. Её венок был ярким, почти огненным: маки, ноготки, клевер, красная лента. Рон наклонился с видом человека, который делает это исключительно из любви и под угрозой общественного давления. Когда Лаванда надела венок ему на голову, он покраснел почти под цвет маков. — Очень достойно, — сказал Джордж, уже будучи с венком на голове. — Похоже на праздничный салат. Потом ты можешь его съесть. — Заткнись, — сказал Рон. — Романтично, — вздохнула Лаванда. Джинни надела венок Гарри. В нём были дубовые листья, полевые цветы и тонкая красная нить. — Это для храбрости? — спросил Гарри. — Нет, храбрости у тебя и так слишком много. Это чтобы ты иногда думал перед тем, как быть храбрым. — Сложное пожелание. — У меня сложный муж. Гарри улыбнулся ей так, что Гермиона отвела взгляд, чувствуя знакомое тепло где-то под рёбрами. Просто тихое восхищение тем, как люди умеют выбирать друг друга каждый день. Флёр подошла к Биллу с бело-золотым венком. Билл наклонился, и Флёр сказала что-то по-французски, слишком тихо для остальных. Он ответил ей так же. Гермиона не поняла слов, но смысл был очевиден по тому, как Билл нежно взял её за руку. Пэнси подошла к Невиллу последней. Её венок был глубокого зелёного цвета, с белыми цветами, тёмными ягодами и тонкими серебряными лентами. Невилл наклонился перед ней без тени смущения — с таким мягким обожанием, что Пэнси на мгновение потеряла свою обычную насмешливость. — Не смотри так, — сказала она тихо. — Как? — Будто я сделала что-то невозможное. — Ты сделала. — Это венок, Невилл. — Нет, — сказал он. — Это мой венок. Пэнси резко моргнула, надела его ему на голову и тут же повернулась к остальным. — Кто следующий? Пока я не передумала быть сентиментальной. Гермиона улыбнулась, посмотрев на венок в своих руках. Он был закончен. Широкий, плотный, явно не детский. Зверобой давал ему маленькие жёлтые вспышки, лаванда смягчала зелень, шалфей серебрился на закатном свету, ромашка выглядывала у края, а белый клевер прятался между стеблями так, будто не хотел быть замеченным, но всё равно был там. Гермиона вдруг поняла, что не может отдать его Оливеру не потому, что он был плохим выбором. А потому, что это было бы ложью. Он подошёл к ней через несколько минут, когда общий смех немного стих. На его голове уже был венок — кажется, дружеский, от Сьюзан, слишком большой и с синими васильками, которые удивительно хорошо смотрелись с его загаром. Гермиона сжала венок. Возможность сделать то, чего от неё все ждали. Оливер смотрел открыто, ей даже стало жаль, что сердце не откликнулось так, как могло бы. Как должно было бы, наверное, если бы она была разумнее. — Для кого-то конкретного? Гермиона посмотрела мимо него, уже зная ответ. Даже Чарли получил какой-то нелепый венок от Джорджа “в знак братской терпимости”. Дин тоже был с венком и смеялся рядом со Сьюзан. Рон спорил с Лавандой, но не снимал маки. Драко держал бокал в руке и смотрел куда-то в сторону леса. Единственный без венка. Потом Гарри сказал ему что-то, Драко ответил, и на секунду он почти улыбнулся. А потом пошёл в сторону ручья и исчез. Гермиона моргнула. — Гермиона? — мягко позвал Оливер. Она повернулась к нему. — Прости. Он посмотрел на венок, потом на неё. Не обиделся. Кажется, понял раньше, чем она успела что-то объяснить. — Не для меня, да? Гермиона покраснела. — Я не… — Всё в порядке, — сказал он и улыбнулся уже иначе, дружески. — Надеюсь, он поймёт, что ему повезло. Она не нашла, что ответить. Оливер кивнул ей и отошёл к Дину. А она стояла посреди сада, держа венок в руках, и чувствовала себя до абсурда уязвимой. — Тётя Гермиона. Она опустила взгляд. Джеймс стоял рядом, венок Джинни всё ещё сползал ему на лоб. Он смотрел на неё серьёзно, как умели смотреть только дети, когда задавали самые опасные вопросы. — А почему у мистера Малфоя нет венка? Гермиона сжала губы. — Не знаю. — Он плохой? Вопрос был простым и от этого больнее. Гермиона присела перед ним. — Нет, малыш. Не плохой. — Тогда почему? Она осторожно поправила венок на его голове. — Иногда люди просто думают, что им ничего не положено. Джеймс нахмурился, явно не до конца понимая. — Но это же праздник. — Да, — сказала Гермиона тихо. — Именно. Она поднялась и пошла искать Драко Малфоя. Сад за её спиной шумел: смех, музыка, звон бокалов, детские голоса, треск первых искр в костре. Чем дальше она отходила от стола, тем тише всё становилось. Фонари остались позади. Трава у кромки леса была выше и прохладнее, цеплялась за подол её светлого платья. В воздухе пахло мятой, влажной землёй и дымом. Ручей бежал у самого края участка, отделяя сад от леса. Днём он казался почти обычным, но на закате вода в нём становилась золотой. Невилл говорил, что это из-за старых чар Лонгботтомов, которые кто-то наложил ещё до войны, до их родителей, до всего, что Гермиона знала о мире. На солнцестояние ручей будто собирал в себе последний свет самого длинного дня. Он стоял у воды. Рукава рубашки были закатаны, ворот расстёгнут, волосы тронуты ветром. Бокала в руке уже не было. Он смотрел на ручей так, будто тот мог ответить на вопрос, который он не задавал вслух. Гермиона остановилась в нескольких шагах. — Ты пропустишь ритуал. Драко не обернулся сразу. — Сомневаюсь, что моё отсутствие что-то испортит. — Ты правда так думаешь? Теперь он повернул голову. Закат ложился на его лицо мягко и странно. В этом свете он выглядел почти моложе. Не мальчиком из Хогвартса — нет. Просто человеком, с которого на секунду сняли часть привычной защиты. — Грейнджер, я единственный человек на этом празднике, которого половина гостей до сих пор при желании может вспомнить в контексте суда, метки и катастрофических решений юности. Поверь, моё отсутствие — скорее проявление такта. — Гарри пригласил тебя не из такта. — Поттер обладает раздражающей привычкой верить в людей вопреки здравому смыслу. — А ты? — Что я? Гермиона сделала шаг ближе. — Ты веришь, что можешь быть здесь не по ошибке? Он посмотрел на неё внимательно. — Это профессиональный вопрос? — Нет. — Тогда это сложнее. — Почему? — Потому что на личные вопросы сложнее отвечать язвительно. Она почти улыбнулась. Между ними повисла тишина. Не неловкая, а скорее хрупкая. Он полностью повернулся и посмотрел на неё, потом его взгляд на мгновение поднялся к её волосам. — Не пучок, — сказал он. Гермиона непонимающе приподняла брови. — Что? — Волосы, — пояснил Драко. — Они сегодня не собраны. Она машинально коснулась пряди у щеки. — О. Да. Это в честь праздника. Хотя не самое практичное решение. В жару и влажность эта копна становится ещё больше. Драко задержал на ней взгляд. — Мне нравится так больше. Гермиона замолчала. Это был всего лишь комплимент. Короткий, почти небрежный. Но почему-то именно от него он прозвучал слишком тихо и внимательно. Гермиона вдруг остро почувствовала венок в руках. Его стебли были прохладными, ленты щекотали пальцы. Всё, что ещё несколько минут назад казалось правильным, теперь стало безумно смелым. — Это для меня? Прямой вопрос застал её врасплох. — Да. Он усмехнулся, но взгляд не потеплел. — Если это жест милосердия, Грейнджер, я предпочёл бы обойтись без него. Она вдохнула. Возможно, где-то он и был прав. Эта мысль посещала её, когда она вплетала в венок определённые травы. Её душа целительницы хотела спасти его — сплести венок, подобрать правильные растения, дать защиту, покой, надежду. Но когда венок был закончен, эта мысль улетучилась. Она сделала это не из чувства долга. Она сделала это потому, что хотела сделать ему приятно. — Это не милосердие. — Тогда жалость? — Нет. — Не стоит. — Что не стоит? — Быть доброй только потому, что тебе неудобно смотреть, как кто-то стоит один. Гермиона сжала венок крепче. — Ты правда думаешь, что я пришла сюда из-за неудобства? — Я думаю, что ты — Гермиона Грейнджер. Если видишь несправедливость, даже размером с отсутствие венка на чужой голове, у тебя начинается внутренний кризис. — Ты говоришь так, будто это плохое качество. — Нет, — сказал он. Ветер прошёл по траве, принёс с собой далёкий смех Джинни и голос Джорджа, который, судя по интонации, снова начинал очередной спор с кем-то из семейства Уизли. Гермиона посмотрела на венок. — Я не плела его из жалости, — сказала она тише. — И не из милосердия. — Тогда из чего? Она могла бы ответить просто. Из вежливости, из-за традиции. Потому что каждый должен получить венок. Потому что он был единственным без него. Все эти ответы были правдой. — Сначала я вообще не собиралась плести его для тебя, — призналась она. Драко поднял бровь. — Очаровательно. — Джинни и Пэнси решили, что мне нужно сделать венок Оливеру Вуду. — Разумный выбор. — Да. — Бывший квиддичист. Хорошая репутация. Все зубы на месте, насколько я заметил. Гермиона невольно фыркнула. — Это критерий? — После войны и его карьеры? Я считаю, неплохой. Она покачала головой, но улыбка исчезла почти сразу. — Я тоже думала, что это разумно. С ним всё было бы просто. — А со мной, очевидно, нет. — Нет. Он кивнул так, будто не ожидал другого ответа. — Спасибо за честность. — Но руки почему-то выбрали не те цветы. Драко посмотрел на венок внимательнее. Гермиона заметила, как его взгляд задержался на жёлтых цветках, потом на серебристой зелени у края, на лавандовых стеблях, на белом клевере. — Зверобой, — сказал он тихо. Гермиона замерла. — Лаванда. Шалфей. Тысячелистник. Белый клевер. Ромашка. Она почувствовала, как тепло поднимается к щекам. — Ты знаешь? Драко поднял на неё глаза. — Грейнджер, я тоже ходил на травологию. И, в отличие от некоторых, не спал на каждой второй лекции. — Я не спала на травологии. — Я говорил не о тебе. — О… — выдохнула она тише, чем собиралась. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — К тому же во Франции авроров обучают не только тому, как героически попадать под заклятия и портить целителям рабочий график. Полевые травы, защитные сборы, временные стабилизирующие чары — иногда это полезнее, чем очередной красивый щит. Гермиона смотрела на него и чувствовала, что краснеет всё сильнее. Она не рассчитывала на это, на то, что он поймёт. Если бы он увидел просто венок, она могла бы спрятаться за красотой. За случайностью. За тем, что цветы подходили по оттенкам. За тем, что она целительница и просто привыкла выбирать полезные растения. Но Драко знал. И теперь между ними был не просто венок. А всё, что она вплела в него, думая, что никто не прочитает. Защита. Покой. Очищение. Стойкость. Надежда. И тепло. — Это не венок для Вуда, — сказал он. Гермиона отвела взгляд к ручью. — Нет. Драко молчал, а она решила, что хуже уже не будет, и продолжила: — Я взяла зверобой, потому что он защищает. Лаванду — потому что она помогает спать и успокаивает. Шалфей — потому что прошлое иногда нужно не забыть, а… выпустить наружу. Тысячелистник — потому что он для ран. Белый клевер — потому что каждому нужна удача. Она усмехнулась без веселья. — Ромашку Пэнси велела добавить, потому что, по её мнению, мой венок выглядел как направление в палату восстановления. Драко тихо фыркнул. — Узнаю Паркинсон. — Она не знает значений. Только Невилл знает. И я. — Теперь ещё я. — Да, — сказала Гермиона и снова почувствовала румянец. — Теперь ещё ты. Он посмотрел на неё так, что ей захотелось сделать шаг назад. Не потому, что было страшно, а потому что она чувствовала себя уязвимой. — Почему? — спросил он. Гермиона могла бы притвориться, что не поняла. Но в самый длинный день года, в день солнцестояния, ложь казалась особенно утомительной. — Потому что я видела тебя в Святом Мунго, — сказала она. — И в Министерстве. И у Гарри с Джинни. Я видела, как ты спрашивал о Келли раньше, чем позволил лечить себя. Как сидел за столом у Поттеров так, будто ждал, что тебя попросят уйти. Как сегодня стоял среди всех и всё равно выглядел… Она замолчала. — Как? — спросил Драко. — Так, будто уже привык, что никто не подойдёт, — выдохнула Гермиона. Он отвернулся первым, а её честность почему-то не ощущалась как победа. — Значит, всё-таки жалость, — сказал он тихо. — Нет, Малфой. Забота. Слово упало между ними мягко, но тяжело. Драко смотрел на ручей. Его профиль был напряжённым. — Это даже хуже. — Почему? — Жалость проще отвергнуть. Гермиона не знала, что сказать. У неё вдруг возникло острое желание коснуться его руки. Не как целительница, не чтобы проверить пульс, температуру, остаточное действие проклятий. Просто чтобы напомнить: они здесь вместе. Между ними нет больничных ширм, коридоров Министерства и чужих ожиданий. Но она не коснулась, только протянула венок чуть вперёд. — Ты не обязан его брать. Правда. Драко посмотрел на венок. — Я могу просто оставить его здесь, — продолжила она слишком быстро. — Или бросить в ручей. Или сказать всем, что это очень странный и древний ритуал с сезонными травами, о котором я узнала ещё в Хогвартсе. Он не улыбнулся, а она почувствовала, как неловкость становится почти невыносимой. Она сказала слишком много, открыла слишком много. И теперь стояла перед ним с венком, в котором было больше правды, чем в большинстве разговоров, которые они когда-либо вели. — Я пойду, — сказала она. И как только она сделала шаг назад, почувствовала лёгкое движение воздуха возле руки. Драко коснулся её запястья, не удерживая силой. Только осторожно, пальцами — почти невесомо, будто он сам не был уверен, имеет ли право. Гермиона замерла. Драко смотрел на её руку. Потом медленно отпустил, но не отступил. — Подожди. У неё сбилось дыхание. — Я не сказал, что не хочу, — произнёс он. Она подняла на него взгляд. — Тогда что? Он выдохнул. Тихо, почти незаметно. — Я не очень хорошо понимаю, что делать, когда мне дают что-то без условия. Гермиона почувствовала, как что-то болезненно мягкое сжалось внутри. — Обычно говорят спасибо. Драко посмотрел на неё, и на этот раз без усмешки. — Спасибо. Сердце Гермионы ударило куда-то в горло. Она подняла венок осторожно, двумя руками. На секунду её пальцы коснулись его волос — мягких, светлых, тёплых от солнца. Зверобой лёг у виска, лаванда — чуть ниже, шалфей серебристо блеснул в закатном свете. Одна тонкая лента скользнула по его щеке, и Гермиона поправила её, почти не дыша. Венок ему шёл. Он должен был выглядеть смешно, слишком торжественно или хотя бы странно. Но Драко Малфой с венком из зверобоя, лаванды и шалфея на светлых волосах выглядел так, будто старое летнее солнце наконец признало в нём кого-то своего. Гермиона поняла, что смотрит слишком долго, только когда он тихо сказал: — Ты смотришь так, будто ожидала худшего результата. Она моргнула. — Я ожидала, что ты начнёшь язвить. — Я ещё могу. Просто дай мне минуту. Она тихо рассмеялась. С облегчением. С чем-то ещё, чему пока не было названия. Драко смотрел на неё, и в его взгляде медленно менялось что-то такое, от чего ручей, сад, музыка и закат стали вдруг слишком далёкими. — Что означает ромашка? — спросил он. Гермиона сглотнула. — Простое тепло. — А клевер? — Надежда. — Лаванда? — Покой. Он поднял руку и коснулся края венка, где между шалфеем и зверобоем пряталась тонкая веточка папоротника. Гермиона застыла. Она не помнила, когда вплела его. Возможно, Пэнси или Джинни всунули его туда, думая, что венок предназначался для Оливера. Наверное, почти в самом конце. Каждый волшебник знал, что означает папоротник, даже если пропустил почти все уроки травологии. — А это? — спросил Драко. Она могла сказать, что это просто зелень. Для объёма, для формы, для цвета. Но он уже знал слишком много. — Папоротник, — сказала она. — Я вижу. — В старых традициях он означает тайное желание. Драко опустил руку, его пальцы задержались рядом с её, но не коснулись. — Чьё? Гермиона почувствовала, что щёки снова горят. — Того, кто плёл. Он сделал шаг ближе. И пространство между ними резко изменилось. — И что же ты пожелала, Грейнджер? Она смотрела на него и думала, что есть ответы безопасные. Что это была шутка от девочек. Чтобы ты хорошо провёл праздник. Чтобы тебя приняли. Чтобы ты перестал быть таким невыносимым. Но правда и ответ были тише и намного глубже. — Чтобы ты перестал думать, что тебе нигде нет места. Драко молчал так долго, что Гермиона успела испугаться. Не его реакции — своей собственной смелости. Потом он поднял руку. Сначала к ленте венка, которая зацепилась за её пальцы. Осторожно высвободил ткань. Его костяшки скользнули по её коже, и это крошечное касание оказалось почему-то интимнее многих объятий, которые Гермиона получала за последние годы. Драко посмотрел на её руку. — Я был удивлён ромашкой, — сказал он шёпотом. Гермиона улыбнулась. — Простым человеческим теплом? — Не привык. Считай, удар в уязвимое место. И тогда Гермиона поняла, что расстояния между ними почти не осталось. Она не была уверена, кто первым подался вперёд. Может быть, Драко. А может быть, это была она. Может быть, самый длинный день года просто длился достаточно долго, чтобы оба наконец устали от осторожности. Его губы коснулись её губ мягко. Сначала почти вопросом. Не требуя и не забирая. Так осторожно, что у Гермионы на секунду сжалось сердце: она не ожидала от него такой нежности. Не от Малфоя, каким помнила его в Хогвартсе. Не от того реформированного парня, который признал вину и извинился перед ней за слова, которые когда-то говорил. Не от мужчины, который умел стоять ровно с обожжённой рукой и говорить, что всё в порядке. Не от человека, который так долго жил так, будто любое тепло нужно заслужить, отработать или вернуть с процентами. Но она ответила. Положила руку ему на грудь, чувствуя под ладонью быстрый, живой удар сердца. Драко выдохнул ей в губы, и поцелуй изменился. Стал немного глубже. Теплее. Где-то в саду засмеялись и кто-то позвал Джорджа. Костёр треснул первой громкой искрой. А у ручья Гермиона Грейнджер целовала Драко Малфоя, и мир не рушился. Наоборот. Что-то вставало на своё место. Драко шагнул ближе, и она отступила назад, пока спиной не коснулась ствола старой ивы у воды. Его рука легла на её талию — осторожно, но уже увереннее. Не сжимая. Гермиона сама потянула его ближе за ворот рубашки, и он тихо выдохнул, почти рассмеялся ей в губы. — Грейнджер. — Что? — Я пытаюсь быть благородным. — Получается плохо. — Потому что ты держишься за мою рубашку. Она посмотрела вниз. Её пальцы действительно сжимали ткань у его груди. — О… Я могу отпустить. — Не надо. Он сказал это слишком быстро, вызвав у неё улыбку. Венок чуть съехал ему на лоб, и она рассмеялась уже вслух. Драко закрыл глаза на секунду. — Не смейся. Это подрывает достоинство момента. — У тебя на голове ромашка. — Я осведомлён. — И лаванда. — Грейнджер. — И ты всё ещё выглядишь очень серьёзно. — Это мой единственный способ выжить. Она подняла руку, чтобы поправить венок. Драко не отстранился. Только смотрел, пока её пальцы снова касались его волос, виска, ленты у скулы. Когда она закончила, его рука перехватила её ладонь. Он поднёс её к губам и поцеловал костяшки пальцев. Тепло от этого жеста прошло по ней слишком быстро и слишком низко, заставляя забыть, что они у ручья, в саду Невилла, в нескольких минутах ходьбы от всех их друзей. Драко тоже это понял. Его взгляд потемнел. — Гермиона, — сказал он тише. Впервые за весь день — не Грейнджер. Её имя в его голосе прозвучало почти опасно. — Если мы продолжим, — сказал он, — я перестану помнить, что нас ждут у костра. — А если я не хочу возвращаться сразу? Он замер и медленно улыбнулся. Не той школьной неприятной усмешкой. Не защитной, не саркастичной. Настоящей. — Тогда я, вероятно, впервые в жизни поблагодарю солнцестояние за длинный день. Он поцеловал её снова. Его ладонь скользнула по её талии, задержалась на спине. Её пальцы вошли в его волосы, осторожно, чтобы не сбить венок окончательно, но он всё равно сдвинулся, и Драко тихо выругался ей в губы, когда лаванда щекотнула ему висок. — Прости, — прошептала она, совершенно не чувствуя раскаяния. — Нет, не прости. Летний воздух касался кожи, тёплый и влажный. Вдалеке играла музыка. Ручей шумел совсем рядом, будто скрывал их дыхание. Его губы двигались медленно, почти благоговейно: у угла её челюсти, ниже, там, где бился пульс. Она сжала его плечи, чувствуя под тонкой тканью тепло, силу, живое напряжение. В какой-то момент Драко остановился первым. Прислонился лбом к её виску, тяжело дыша. — Я не хочу, чтобы ты решила завтра, что это было из-за медовухи и странного праздника с травами. Она открыла глаза. — Я выпила один бокал. — Я видел. — И я целительница. Я знаю разницу между опьянением и осознанным решением поцеловать невыносимого аврора у ручья. — Невыносимого? — Очень. — Но это ведь осознанно, правда? — Да. Он посмотрел на неё, всё ещё близко. — Тогда я должен предупредить, что мои осознанные решения редко бывают умеренными. Гермиона провела пальцами по краю его воротника. А его взгляд снова упал на её губы. — Нам правда нужно вернуться, — с выдохом сказал он. — Да. Никто не двинулся. Но где-то в саду Пэнси громко позвала: — Если кто-то увидит Грейнджер, скажите ей, что закат не будет ждать, пока она проведёт инвентаризацию всех кустов на участке! Гермиона закрыла лицо рукой, а Драко тихо рассмеялся. Этот звук был таким неожиданным, что она опустила руку и посмотрела на него. Он смеялся не громко, а венок всё ещё был на его голове, немного криво, лаванда выбилась у виска, а в глазах было больше света, чем она когда-либо видела. — Пэнси нас убьёт, — сказала Гермиона. — Паркинсон сначала сделает вид, что ничего не заметила. А потом использует это против нас лет десять. Драко сделал шаг в сторону тропинки, но не протянул руку. И Гермиона почему-то была благодарна ему за это. После всего, что произошло у ручья, после поцелуя, после его пальцев на её талии и её рук на его рубашке, это маленькое расстояние между ними казалось не холодностью, а бережностью. Они шли рядом, почти касаясь плечами, но не держались за руки. Не потому что хотели спрятаться. Просто потому, что некоторые вещи не обязательно сразу показывать всем. Некоторые вещи сначала нужно почувствовать самой. А рядом шёл Драко Малфой с её венком на голове. Зверобой, лаванда, шалфей, ромашка, белый клевер и тонкая серебристая лента, которая теперь казалась не случайной деталью, а чем-то почти невозможным. Когда они вернулись, закат уже горел над садом. Костёр разгорелся, бросая на лица гостей золотые и медные отблески. Фонари светились над столом. Кто-то уже начал играть — кажется, Дин зачаровал старую скрипку, а Чарли пытался подпевать, хотя слов явно не знал. Воздух был густым от дыма, трав, медовухи и той особой летней радости, которая случается только вечером после длинного дня на свежем воздухе. Пэнси увидела их первой. Она стояла у края луга с бокалом солнечной медовухи в руке и разговаривала с Невиллом, но стоило Гермионе и Драко выйти из-за деревьев, как её взгляд тут же скользнул по ним. Сначала по лицу Гермионы. Потом по венку на голове Драко. Потом снова по Гермионе. Она подняла бокал. — Малфой, — сказала она. — Тебе идёт ромашка. — Паркинсон, — ответил он. — Тебе идёт молчание. Попробуй как-нибудь. Невилл улыбался так, будто пытался выглядеть невинно, но получалось плохо. Очень плохо. Гарри стоял чуть дальше, у костра, с Альбусом на руках. Он заметил венок, потом посмотрел на Гермиону, и в его лице появилось то самое выражение, которое она знала слишком хорошо: «Я всё понял, но я хороший друг, поэтому промолчу». Джинни, стоявшая рядом, хорошим другом быть явно не собиралась. Она улыбалась так широко, что Гермионе захотелось немедленно развернуться и уйти обратно к ручью. Рон увидел их спустя минуту. — Малфой в венке, — сказал он. — Я официально видел всё. — Уизли, постарайся пережить это достойно, — сказал Драко. — Я стараюсь. — Выглядит болезненно. — Это потому что я сдерживаюсь. Лаванда толкнула Рона локтем, но улыбалась. Оливер Вуд поднял бокал Гермионе издалека без обиды. С тёплым, почти заговорщическим пониманием. Джеймс подбежал к ним последним. — Вам тётя Гермиона сделала? — спросил он Драко, тыча пальцем в венок. Драко посмотрел на Гермиону. — Да. — Значит, вы хороший. Тишина наступила не полная, но ощутимая. Гермиона увидела, как что-то дрогнуло в лице Драко почти незаметно. Если бы она не смотрела прямо на него, пропустила бы. Он присел перед Джеймсом так, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Это спорное утверждение. Джеймс нахмурился. — Венки плохим не делают. Драко молчал секунду. Потом сказал: — Тогда мне повезло. — Да, — серьёзно согласился Джеймс. — Тётя Гермиона делает самые лучшие. Гермиона почувствовала, как к горлу и щекам подступает что-то тёплое. Драко поднялся. — Я заметил. После этого начались танцы. Кто-то хлопнул в ладони, Джордж выкрикнул, что самый длинный день года требует самых нелепых танцев, и музыка стала громче. Это тоже было частью традиции. Не формальный бал, не строгие па и не старинные магические фигуры, хотя Флёр и Билл умудрялись выглядеть так, будто танцевали именно на балу. Просто музыка у костра, трава под ногами, закат над деревьями, руки на талии, смех, дети, которые пытались повторять движения взрослых и путались в собственных ногах. — Ну всё, — сказала Джинни, появляясь рядом с Гермионой. — Ты идёшь танцевать. — Джинни. — Даже не начинай. — Я не умею танцевать под то, что играет Джордж. — Никто не умеет. В этом смысл. С другой стороны появилась Пэнси. — Грейнджер, если ты сейчас останешься стоять здесь и делать вид, что ничего не произошло, я начну задавать вопросы. Гермиона посмотрела на неё с ужасом. — Ты не посмеешь. — Я? — Пэнси улыбнулась. — Я посмею красиво, громко и при свидетелях. Джинни взяла Гермиону за руку и потянула к кругу у костра. Гермиона успела только бросить быстрый взгляд на Драко. Гермиона позволила Джинни утащить себя в круг. Сначала она танцевала с ней. Потом Лаванда перехватила её за руку, потом Мари-Виктуар объявила, что Гермионе срочно нужно выучить настоящий французский поворот, хотя сама сбилась уже на втором шаге. Пэнси кружилась рядом с таким видом, будто лично организовала судьбу всех присутствующих и теперь принимала благодарность. Джинни смеялась, волосы выбились из её пучка, Альбус сонно устроился на плече Гарри, а Джеймс пытался повторять движения взрослых и каждый раз попадал не туда. Гермиона смеялась тоже. Не потому что она вдруг знала, что делать дальше. А потому что вечер был тёплым, живым и странно лёгким, несмотря на всё, что только что изменилось. Она кружилась под яблонями, чувствовала под ногами мягкую траву, слышала треск костра и музыку, воздух, пахнущий дымом. Её ладони были тёплыми от чужих рук, волосы растрепались, подол платья цеплялся за траву, а на губах всё ещё оставалось воспоминание о поцелуе у ручья. Драко стоял у края луга. Свет костра ложился на его лицо золотыми пятнами, а дальше, за его плечом, уже начинала сгущаться синяя летняя ночь. Венок всё ещё был на нём. Немного кривой, с выбившейся лавандой у виска и ромашкой, которая совершенно не должна была ему идти, но почему-то шла. Он смотрел на неё, и когда их взгляды встретились, он не отвернулся. Его пальцы поднялись к венку, будто он сам не заметил этого движения, коснулись серебристой ленты и поправили её у виска. Бережно и почти осторожно. Как будто он всё ещё проверял, на месте ли доказательство того, что ему тоже что-то положено. Гермиона замедлилась. Музыка продолжала играть, Джинни что-то говорила ей, Пэнси смеялась рядом, кто-то снова позвал всех к костру, но на одно мгновение всё это стало фоном. А её мысли возвращались к мужчине, который когда-то был её школьным врагом. К аврору, который вернулся из Франции не искуплённым, не идеальным, не простым — но живым, взрослым и старающимся. К человеку, которому она сплела венок не из любви. А из заботы, которая иногда становилась началом чего-то большего. Только Драко. Только венок. И только самый длинный день в году, который никак не хотел заканчиваться. Гермиона снова повернулась к танцу. Лето шумело вокруг неё: в голосах друзей, в детском смехе, в треске костра, в светлячках над травой и в запахе зверобоя, который остался на её пальцах. Самый длинный день медленно уходил, но что-то в нём не заканчивалось. Оно только начиналось. И она поняла: иногда солнцестояние — это не только про самый длинный день в году. Иногда это про момент, когда свет задерживается чуть дольше. Ровно настолько, чтобы ты успел увидеть человека иначе.