Resurgam

      — Поднимай меч.       Кайя медлит, но всего мгновение, а затем медленно, не отводя взгляда, обнажает клинок. Нападать не спешит, принимает оборонительную стойку, улыбается ломано:       — У нас сегодня в программе фонтейнская система защиты? Как скажешь, конечно, но я бы предпочёл поговорить.       Дилюк молча обрушивает на него клеймор. Фонтейнская система защиты, когда обвиняемый получает последний шанс оправдаться на дуэли, может катиться к чёрту, и Кайю с собой прихватить. Они собрались тут не для того, чтобы смягчать приговор.       Мир качается, расплывается, из груди рвётся огонь, будто Дилюк вот-вот сам фениксом станет, и уж он-то выжжет не десяток метров перед собой, а всё, на что хватит ярости. Но пламя Рагнвиндр не выпускает. Нельзя: вокруг вьются лозы, тяжело повисают гроздья винограда, чёрные в ночи. Отец сажал — и у Дилюка горло перехватывает от одной мысли сломать сегодня ещё хоть что-то, разорвать ещё одну ниточку, которая связана с ним.       Клеймор непривычно тяжёлый, рукоять скользит из-за дождя. Дилюк и сам скользит по размокшей земле, едва на ногах держится, не чувствует привычной опоры. И всё же — ни одного движения врага не пропускает. Бьёт размашистей обычного, давит собственным весом. Кайя кривится, но парирует.       Дилюк наступает, теснит, давит. Не позволяет обойти себя сбоку, скользнуть за спину. Кайе важно место для манёвра, его вольты, подсечки, обманные движения и захваты — то, с чем не хочется иметь дело даже в тренировочном бою. Сейчас они и вовсе смертельно опасны, а потому важно не оставить и шанса.       Есть ещё одна причина, почему Дилюк так неуклонно нападает, заставляя Кайю отступать спиной назад, через виноградники и хозяйственные постройки. Хочется выдавить его подальше. Дилюк не потерпит смерти этого человека на землях его семьи. Каэнрийская кровь не должна смешаться с годами истории Рагнвиндров. Будь воля Дилюка — и вовсе гнал бы предателя до самой границы, чтобы его могила была даже не в Монде. Но граница далеко. Слишком далеко, а ему слишком больно. Хочется выплеснуть это прямо здесь и сейчас.       Наконец за спиной Дилюка — ровные ряды виноградников, а дальше — огни винокурни. За спиной Кэйи — уже лес, скалы и стылая ночная тьма.       Дилюк не старается. Не так, как обычно. В его движениях нет красоты и грации опытного фехтовальщика. В каждом ударе — лишь отчётливое желание смять и уничтожить. Кайя снова отступает. Дилюк видит, что ему тяжело, видит, с каким огромным трудом Кайя блокирует его рубящие удары своим изящным, почти игрушечным мечом. Если оружие каэнрийца сломается — ему конец. Если Кайя не сумеет рассчитать, как парировать — ему конец. Слегка опоздает — ему конец.       Ему конец в любом случае, и эта мысль — единственное, что вообще греет этой ночью.       Он пожалеет. За каждое слово вранья, которое посмел выплюнуть. За каждый добрый жест семьи Рангвиндров, который принял, планируя вернуть ножом в спину. За каждый день, что он планировал пойти против Монда.       Очередной удар выходит особенно сильным. Кайя отшатывается, на мгновение теряет равновесие, и Дилюк пинает его в колено. Кайя падает, поднимает огромные глаза. Не верит — или не понимает, что у них тут не турнирное фехтование. Дилюк дерётся с предателем — это не тот формат, который предполагает честность или уважение к противнику.       Он не даёт времени подняться, обрушивает меч сверху, надеясь пришпилить к земле. Кайя выворачивается в последний момент. Оскальзывается на мокрых камнях, разбивает локоть, но удара мечом избегает и даже умудряется снова встать. Теперь на его лице — не просто напряжение, а самый настоящий страх.       — Я надеюсь, т-тебе полегчало, Люк, — неуверенно давит Кайя. Блокирует новый удар, чуть не валится снова на спину, но стоит. — Пожалуйста, давай поговорим!       «Ты всё сказал», — думает Дилюк, но озвучивать не спешит.       Он не ведёт разговоров с теми, кого собирается убить. Это принцип: не создавать никаких связей со смертниками, и, что важнее — не дать себя заболтать, обвести вокруг пальца. Кайя прекрасно знает этот подход. Потому и боится. Видит, как Дилюк молча, методично кружит рядом, примеривается, пытается пробить его защиту — и понимает, что это означает.       Дождь хлещет, видимость плохая, и всё же удаётся рассмотреть за спиной Кайи толстые узловатые корни дерева. Дилюк снова наседает, заставляет отступить, а когда Кайя запинается о неожиданное препятствие — бьёт. Кайя вскрикивает, зажимает левой рукой рану на боку, смотрит неверяще. Предателю больно — но это почему-то не приносит облегчения. В груди всё ещё разрывает, слёзы всё ещё катятся, и хочется… Хочется самому на меч броситься, чтобы хоть так. Хоть на одно последнее мгновение почувствовать что-то, кроме ярости и отчаяния.       Почему, ну почему чужие мучения не заставляют злорадствовать? Куда делось такое желаемое чувство отмщения? Он ударил слишком слабо? Причинил недостаточно боли? Сколько крови нужно пролить, чтобы смыть с себя сегодняшний день?       — Люк, стой! — отчаянно кричит Кайя, и ему вторит раскатистый рокот грома. — Что ты делаешь?! Хочешь разделаться со мной, вот так, не задав ни одного вопроса?       О, у Дилюка много вопросов.       «Ты пришёл сюда, чтобы убить нас всех. Ты начал с моего отца, верно?» — мысленно кричит он, нанося рубящий удар в корпус.       «Как ты мог столько лет притворяться?» — думает, пытаясь подсечь ноги.       «Тебе настолько плевать, что ты расправился бы со всеми нами? Со мной, после всего что было? С Джинн, которая была в тебя влюблена в детстве? С Беннетом, который тебе в рот заглядывает? С детьми Мондштадта, которых мы катали на лошадях после службы?» — целая серия ударом обрушивается на Кайю, и тот едва успевает заблокировать их.       «Зачем тебе нужно было подбираться так близко? Зачем ты привязывал к себе людей? Хотел сделать больнее?» — продолжает Дилюк бессмысленную бомбардировку незаданными вопросами.       Он не хочет знать. Не хочет видеть фирменную улыбочку Кайи в момент, когда тот скажет, насколько ему все эти годы было плевать.       И тем более он не хочет знать, с какой целью Кайя позволил Дилюку подойти ближе всех. Почему и за что позволил в себя влюбиться? Настолько хотел сломать?       Что же, Дилюк хочет тоже.       Кайя видит что-то в его глазах, ведь его выражение лица меняется. Вместо страха на нём застывает мрачная решимость — и Альберих отбрасывает свой меч в сторону. Вытягивает уже пустую руку ладонью вверх:       — Люк, пожалуйста, послушай! Остановись! Я не собираюсь больше…       Дилюк тоже не собирается, а потому ни на миг не задерживает замаха. Отсечь руку оказывается не сложнее, чем разрубить пополам манекен. И, как и манекен, Кайя даже не кричит — не успевает. Не пытается пережать рану, хотя кровь хлещет. Только давится воздухом, шатается, смотрит так, словно ещё не понимает, что произошло. Словно не узнаёт позу, которую Дилюк принимает следующей, эту характерную низкую стойку и широкий, от плеча, замах.       Дилюк всегда контролировал пиро — но в этот раз позволяет пламени увлечь себя. Вобрать не спокойный расчёт, а ярость, ненависть, проросшую из поруганной любви — и выпустить в виде огненной птицы. Феникс набрасывается на Кайю так, что того сносит, ударяет об дерево, и вот тогда-то предатель кричит. Высоко и оглушительно воет, пытается сбить пламя — но только неловко ведёт культей на месте ведущей руки. Кровь из раны хлещет фонтаном, дождь льёт сплошной стеной, но даже этого мало, чтобы справиться с пламенем. Дилюк задыхается — и он хочет, чтобы Кайя горел. Мир обесцвечивается по краям, превращается в сплошной тоннель, в свободное падение в бездну — в нём остаётся лишь это желание, и больше не вмещается ничего.       Дилюк видит, как вспыхивают волосы его названного брата, как металлические вставки на его глазной повязке вплавляются в кожу, и это снова должно приносить облегчение — но становится только больнее.       Когда Кайя падает, Дилюк находит в себе последние капли милосердия и снова заносит клинок. Удар страшный: сквозь рёбра и лёгкое, прямо в сердце. Кайя вздрагивает, словно бабочка, насаженная на иголку — и, наконец, затихает. Целую секунду Дилюку хочется для верности провернуть клинок, чтобы наверняка, чтобы убедиться, ведь такие, как Кайя, всегда умудряются найти лазейку, выжить там, где нормальный человек отдаст концы. Но Дилюк останавливает себя. Он знает, куда бил, он видит, как кровь Кайи растекается по земле из-под его тела, и понимает — отсюда не вывернуться, будь он хоть трижды грешник и четырежды — подлая бездновская тварь. Так что Дилюк просто аккуратно вытаскивает и рассеивает меч.       Всё.       Дождь продолжает лить стеной. Вспышка молнии на мгновение заливает мир ослепительно белым, и Дилюк машинально считает секунды до раската грома. Тянет руку вперёд — ладонь быстро наполняется дождевой водой. Прохладной. От соприкосновения с кожей высекается пар, словно пиро был тонким слоем разлит прямо на его коже.       Так много воды. Может подмыть почву, и тогда посадкам придётся несладко.       Что он тут делает?       Дилюк медленно моргает, отчаянно пытается сосредоточиться, но реальность рассыпается песчаным замком. Он не сразу понимает, откуда доносится надрывный крик, и даже не успевает обернуться. Аделинда проносится мимо него, падает на колени, разбрызгивая жирную бурую грязь. Дилюк молча смотрит, как её форменное платье пропитывается чернозёмом, дождевой водой и кровью, когда женщина укладывает голову Кайи к себе на колени, гладит по мокрым волосам.       Аделинда что-то говорит, почти шепчет — дождь стирает это, и слова, и интонации. Но Дилюк и не вслушивается. Дилюк всё смотрит на её платье. Подол испорчен безвозвратно, манжеты тоже в грязи. Жалко. Новое ведь совсем. Такое шьётся долго.       Он делает шаг вперёд, затем ещё один. Под ногами противно чавкает размокшая земля.       — Аделинда.       Она не отвечает, только качается вперёд-назад, не выпуская Кайю из рук. Прижимается побелевшими губами к его виску и дрожит вся, будто от холода. Конечно, в мокрой одежде-то.       — Аделинда.       Снова ничего. Дилюк хмурится. Так нельзя. Дождь холодный, а она вся вымокла, ещё и сидит прямо в луже. Заболеет.       Он осторожно касается её плеча.       — Пойдём домой.       Аделинда вздрагивает так сильно, словно сквозь её тело пропустили заряд электро. А затем медленно поднимает голову — и смотрит прямо на него. Странно смотрит — зрачки расширены и слегка подрагивают. В них ни капли привычной, почти материнской ласки — только…       Дилюк морщится. Голова будто ватная, но он так пытается понять. Так пытается уловить, отчего она столь отчаянно плачет? Почему смотрит — так? Будто боится.       — Молодой господин, — голос у неё срывается. Аделинда говорит в нос — точно заболеет. — Что… что вы…       Она не договаривает. Опускает взгляд на Кайю, судорожно прижимает его к себе. Нежными движениями стирает сукровицу с ожогов на лице и снова надрывно воет, захлёбываясь то ли своей болью, то ли дождевой водой.       — Мальчик мой, как же ты так? — слышит Дилюк в коротких промежутках между рыданиями. — Ну пожалуйста! Пожалуйста, только не ты…       Мальчик? Дилюк машинально переводит взгляд на неподвижное лицо названного брата. Кажется, Аделинда плачет из-за него? Эта мысль возникает и тут же ускользает, оставляя после себя неприятную пустоту.       — Нужно идти, — повторяет он уже настойчивее и снова тянет женщину за плечо. Она неожиданно вырывается.       — Не трогайте его!       От собственного крика Аделинда будто пугается сама. Закрывает рот ладонью, а затем начинает плакать ещё горше — так, что у неё дрожат плечи, а дыхания не хватает.       Дилюк смотрит на неё несколько долгих секунд, а потом молча стягивает с себя плащ и накрывает им женские плечи. Он очень хочет помочь, но он не знает… Он не понимает. А потому даёт ещё несколько минут выплакаться, и только затем мягко тянет Аделинду за плечи. Она цепляется за него окровавленными руками, но это такие мелочи, что Дилюк даже не вздрагивает.       На сей раз горничная не сопротивляется. Обессиленно встаёт, не задавая вопросов. Она смотрит в никуда, и кажется, что её, такую тоненькую, шатает от любого ветерка. Остаётся только осторожно приобнять её, придерживая, и увести за собой, подстраиваясь под неровный шаг.       Винокурня далеко, но Дилюку кажется, что он моргает, и в следующую же секунду уже открывает входную дверь. Память рвётся, сопротивляется, не желает удерживать ничего, кроме обрывистых вспышек. Дилюк выхватывает из вереницы образом испуганный крик кого-то из горничных. Помнит, как просит нагреть чаю и вызвать целителя для Аделинды. Кажется, ему тоже кто-то приносит воду, но кто и когда — не улавливает.       Это всё неважно, это всё смывает и уносит дождь. Дилюк помнит, что с неоправданным вниманием смотрит, как качаются ветви дерева за окном. Окно неожиданно слишком знакомое — как он вообще попал в свою комнату? Этот вопрос — последнее, что задерживается в сознании, а затем его топит чернота.

***

      Утро на редкость паршивое.       Дилюк просыпается от того, что у него адски болит шея. Неприятные ощущения стекают и на плечи, тянут тяжестью. Дилюк с трудом смаргивает сон и морщится.       Ну и каким образом он заснул в кресле? Ещё и, Архонтов ради, одетым! Вся его капитанская форма в какой-то омерзительной грязи, и Дилюку заранее жаль горничных, которым всё это отстирывать.       В чём ему сегодня идти на службу? Для капитанов Ордо Фавониус, конечно, дресс-код настолько не строгий, что проще сказать, будто его нет вообще. Но Дилюк всегда относился к той категории офицеров, которые старались носить форму и все знаки отличия, невзирая на поблажки. Это дисциплинировало. И — что же, сегодня это явно не вариант.       Всё тело болит. Мышцы тянет, глаза неприятно печёт, шея затекла так, что Дилюк тратит на разминку вдвое больше времени, чтобы хоть как-то вернуть чувствительность в эту область. Затем — механически достаёт из шкафа вещи, которые ближе всего по фасону и цветовой гамме к его белоснежной форме. Не лучший вариант, но на один раз сойдёт, наверное?       Наверное. Что-то давит на виски, кажется странным. Неправильным. Как будто в его расчёты закралась ошибка, критический недочёт, и Дилюку очень важно вспомнить, какой именно.       Он забыл что-то на службе?       Он возвращался последним и снова не закрыл входную дверь? Нет, это смешно. После того, как к ним ночью ворвался кабан и распотрошил кладовку, Дилюк такую ошибку больше не совершит.       Но что тогда? Дилюк думает об этом, пока смывает с себя грязь и почему-то кровь, пока облачается в чистую одежду и просушивает волосы пиро. Затем смотрит на часы и болезненно стонет. Архонты, ну конечно!       Он проспал.       Это… так стыдно, если честно. Дилюк чувствует, как у него начинают гореть уши. Варка ничего не скажет, он и сам большой любитель явиться к полудню или сбежать от бумажной работы, но вот остальные офицеры точно не откажутся посудачить. Спешите видеть! Самый молодой капитан Ордо Фавониус вовсю пользуется своими поблажками! Является, когда вздумается, и ничего ему за это не будет!       Нет, правда, как они праздновали и чем занимались, что Дилюка настолько накрепко выключило? Мысль о праздновании задевает в груди какую-то тревожную струну, но у Дилюка, который уже бежит, на ходу натягивая сапоги, нет времени это обдумывать. Ведь, если опоздал он, то опоздал и Кайя. Этому чёрту только дай шанс, и он будет дрыхнуть до полудня. Потом ещё и умудрится с улыбкой обаятельного засранца вывернуть всё так, что ему даже выговор сделать забудут.       Но сейчас так явно не получится. Они уже два часа как должны быть на службе. Здороваться с отцом времени нет, на завтрак — тоже. Дилюк огненным метеором проносится через столовую, по привычке подхватывает две фляги, свою и Кайи, и снова взлетает по лестнице. Чуть не налетает на Хилли и резко тормозит.       — Господин?..       — Этот ещё не спускался? — торопливо бросает Дилюк.       Он чувствует странный осадок, отголоски затухшей злости, и почти уверен, что они тоже связаны с Кайей. Вполне возможно, он всё-таки протащил на праздник вино, оттого Дилюк и проспал. Оттого вчерашний вечер всё никак не собирается в цельную картинку. Юный Рагнвиндр хорошо помнит лишь то, что вчера лило как из ведра — не самая обычная картина для конца апреля.       Хилли странно смотрит на него. Но и без её ответа Дилюк концентрируется на воспоминании о вчерашнем ливне. В голове всплывает — ну да, дождь пошёл уже после того, как тело отца забрал рыцарский патруль. Поначалу лило не сильно, а вот когда Кайя упал, непогода уже разошлась вовсю. Дилюк вдруг вспоминает, как Аделинда прижимала к себе неподвижное тело, и её крик сливался с раскатами грома.       Дилюка шатает, и он невольно хватается за перила лестницы.       Ещё раз. Он — что?       Воспоминания никак не желают выстраиваться во что-то цельное. Они похожи на паззл, три четверти которого утрачены, но Дилюк всё равно отчаянно пытается собрать из них картинку.       Он помнит, как Кайя явился к нему с этим своим: «Меня оставили здесь как шпиона. Знаешь, Люк, многие каэнрийцы ненавидят людей с земель Архонтов. Рано или поздно будет война, и мой отец хотел преимущества. Хотел информации о системе обороны, вооружении, сильных воинах, о том, с какой вероятностью вмешается Барбатос — и на что он способен. Всё это можно узнать только изнутри». Удивительно: большая часть вчерашнего дня рассыпалась в стеклянное крошево, утекла сквозь пальцы, а речь этого предателя врезалась в память так, что не выцарапаешь.       Потом… Потом был бой, верно. Дилюк помнит, как меч оттягивал плечи, как ступни вязли в размокшей земле. Помнит испуганный взгляд Кайи, его попытки докричаться, словно он мало сказал. Помнит, как отсёк ему…       «Во имя Барбатоса, я что, его покалечил? — цепенеет Дилюк. Затем цепляется за перила ещё сильнее, ведь перед глазами с пугающей ясностью предстаёт картинка, как он вонзает клеймор в чужую грудь. — Я его убил. Как и отца. Я убил их обоих».       Дилюк неуверенно смотрит на дверь в комнату названного брата. Знает, что это глупо, но всё же — идёт к ней, медленно, осторожно, молясь про себя. Если Кайя там — всё произошедшее было кошмарным сном. Или, может, предупреждением от Архонтов. Если он там — то всё даже можно как-то исправить.       Комната пуста.       Хилли смотрит уже не просто странно, она косится с любопытством и опаской, будто не знает, как реагировать. Дилюк же чувствует, как что-то кислое поднимается к горлу, его мутит, словно воспоминания, которые постепенно накатывают на него, не принимаются телом просто физически.       Дилюк хочет спросить — где тело? Хочет посмотреть и убедиться.       Хочет… Позаботиться, наверное. Неизвестно, сколь многое передал своим соотечественникам Кайя, насколько его действия поставят Мондштадт под удар, но — в своём прикрытии он всё же был рыцарем. Защищал слабых, отгонял монстров, был частью Ордо. Он заслужил покоиться вместе с братьями по оружию.       Дилюк не спрашивает, потому что вдруг понимает сам. Он вчера был невменяем. Аделинда — тем более, она даже не плакала уже, только судорожно пыталась вдохнуть воздуха. Ни один из них не в том состоянии, чтобы позаботиться о теле. Никто другой за ними не побежал. Никто другой понятия не имел, где вообще искать Альбериха. Архонты, большая часть сотрудников вообще была не в курсе, что его надо искать!       А это означало, что Кайя всё ещё там. В лесу, как собака, которую вышвырнули за порог, не удосужившись даже похоронить. А ещё в лесу — монстры и звери, которые… Которые…       Мысль настолько страшная и омерзительная, что Дилюк разворачивается на каблуках и бежит, сначала из винокурни, потом — сквозь виноградники. Он с трудом помнит маршрут, вчера он двигался по наитию и в невменяемом убеждении, что винокурня должна остаться строго за его спиной. Ориентироваться помогает чувство стихий с нетвёрдым рисунком собственного элементального следа, а позже — глубокие отпечатки ног в раскисшей земле.       Постепенно местность начинает узнаваться, смутная картинка накладывается на вид вокруг, и Дилюк спешит к дереву с толстыми, узловатыми корнями, пробившимися сквозь почву. Кайю он подловил именно там, вынудил оступиться, и он должен…       Ну, Кайя всегда любил доказывать, что он никому и ничего не должен. Если Дилюк и удивлён, что его названный брат продолжил заниматься тем же самым даже после смерти — то не слишком сильно.       Эта дурацкая мысль всё звенит в голове, когда Дилюк тупо пялится на землю, взрытую десятками небольших, но глубоких следов. Отпечатки ног хиличурлов он способен отличить даже с закрытыми глазами. Как и следы того, что кого-то волоком тащили по земле глубже в лес.       Этого. Не. Может. Быть.       Дилюк чувствует, что он тоже в полушаге от того, чтобы лечь здесь же — и умереть. Он не должен выжить после такого. Зачем? К чему это всё, если он собственноручно отправил двоих самых близких людей на смерть? Только отец хотя бы ушёл на своих условиях, защитив то, что ему дорого. Избавив Монд от чудовища. А Кайю где-то там, в лесу…       Вдруг вспоминается, как Кайя реагировал на него, когда только попал в дом Рагнвиндров. Его пугали совершенно обыденные вещи, не нравилось внимание, он щетинился, стоило только проявить к нему хоть каплю заботы. Был даже случай, когда маленький Дилюк искренне посчитал, что его новый братик самую малость «ку-ку». Дилюк тогда просто предложил ему вместе поупражняться с оружием, потому что вдвоём даже все эти нудные шаги и стойки учить веселее.       Кайя был в ужасе. Когда Крепус явился остановить его истерику, мальчик повис на нём и кричал, что Дилюк, видите ли, пришёл к нему с мечом. Что он, мол, разозлился на Кайю, так что теперь планирует порубить его на куски и скормить «хихичурлам». Справедливости ради, Дилюк тогда тоже был в ужасе. Какие, к чёрту, куски? Какие ещё хихичурлы? Он в рыцарей поиграть хотел!       Теперь-то Дилюк догадывался, что эта больная фантазия была прямым следствием того, что Кайю готовили к роли шпиона. «Люди, которые поклоняются архонтам, злые и жестокие! Узнают о том, кто ты такой — и вот что сделают!» — наверняка маленькому Кайе внушали что-то такое, и он искренне ожидал подобного поведения от Дилюка.       Ясновидящий, получается.       Дилюка снова мутит. Руки дрожали, но он всё же призывает клеймор и движется по следу, с каждым шагом ускоряясь. И минуты не прошло, а он уже переходит на бег, плюнув и на сложный маршрут, и на вероятность упасть да своим же мечом зарезаться.       Кайе уже, конечно, всё равно. Кайе искренне плевать, что будет с его телом: похоронят его в фамильном склепе Рагнвиндров или у собора, вместе с другими рыцарями; отправят на родину с запиской: «Больше таких не присылайте» или оставят в лесу, на радость голодным чурлам. Но Дилюку даже мысль, что он убил названного брата, встаёт поперёк горла и не даёт нормально дышать. Он знает себя — и знает, что не простит, даже если он поступил правильно.       Но мысль, что он просто бросил Кайю и позволил монстрам разорвать его — не даст ему жить.       А потому он бежит по нехоженым тропам, петляет между деревьями, мысленно кричит, когда видит по кустам обрывки одежды. Трескается изнутри, когда замечает зацепившуюся за корягу прядь синих волос. Снова бежит, и бежит, пока не врывается на стоянку хиличурлов. Не самую большую: четыре хижины, две дозорные вышки. Чуть выше, на кособокой платформе — жилище побольше, явно для митачурла, и прямо перед ним — большой чан с кипящей водой и сложенными рядом овощами.       Кайи нигде не видно.       Дилюк подходит ближе. Не глядя, отмахивается мечом, когда к нему бросается чурл-часовой. Автоматически разделывается со вторым — и идёт глубже в лагерь монстров, пока не видит это. Распотрошённые обрывки окровавленной одежды рядом с костерком.       И у него падает забрало.       …мир заново включается, и Дилюк обнаруживает себя не там, где оставил. Лагерь монстров дымится, обе вышки не просто сломаны, а раскурочены так, что ни единой целой деревяшки не найти. Хиличурлы валяются вокруг, чёрная липкая кровь собирается под ними лужицами. Сам Дилюк, тяжело дыша, стоит в привычной устойчивой позе, руки с мечом отведены к правому плечу. По клеймору струится пламя, словно живое.       Раненый митачурл ревёт, и самое время бы отправить в него феникса, но Дилюк вдруг как наяву видит насмерть перепуганного, промокшего Кайю напротив. Его брат стоит, выставив перед собой меч, дождевая вода стекает по его перекошенному лицу. Кричит: «Люк, пожалуйста!», и Рагнвиндр останавливается. Пиро гаснет на его клинке с лёгким пшиком.       По лицу прилетает размашистый удар лапой, и Дилюк падает на спину. Видит: никакого Кайи тут нет. Естественно, его тут нет, тут только митачурл, раненый — и оттого ещё более злой. Монстр снова ревёт, обрушивается всем своим весом, и Дилюк лишь чудом успевает выставить перед собой клинок.       Ему больно, от удара в голове звенит, кровь заливает глаз, а чудище всё кричит, рвётся вперёд, силится добраться до человека, но из-за этих рывков лишь сильнее насаживается на меч, потрошит сам себя. Следующее движение митачурла — уже конвульсии. Дилюк с трудом, но выбирается из-под монстра, вытягивает меч. Смотрит на кровь на клинке — и его окончательно накрывает.       Его сгибает пополам, желудок сводит судорогой, горло обжигает кислота. Он кашляет, захлёбывается, снова сгибается. Тело содрогается, словно пытаясь вывернуться наизнанку, вытолкнуть ядовитый шип, что застрял меж рёбер. Умом Дилюк хочет другого. Дилюк хочет закрыть глаза и никогда не просыпаться, и это лучший исход, потому что иначе… Иначе придётся жить. И вечно задаваться вопросами: как всё до этого докатилось? Можно ли было это предотвратить, как-то исправить?       Что я наделал?..