Круги Невесомости

Ночь ужасна. Лёша ненавидит ночь. Сон не идёт снова. Он уже не знает, что делать с этой долбанной бессонницей, — она, кажется, уже в конец стала для него неизлечима. И с каждым днём всё только хуже. Ну... кошмары зато не снятся. Хотя лучше бы снились. Лучше бы он мог засыпать ночью, лёжа в кровати, как нормальный и здоровый человек, — а не трупом валиться без сознания только от прикосновений к нему. Отвратно, да ещё и больно. Это произошло снова. И снова закончилось ужасно. Лёша по своей природе человек довольно тактильный, несмотря на всё пережитое: странно, казалось бы — после вечного Ада он всё ещё тянется к людям. И сам того не замечая, начал использовать свои прикосновения как... способ контроля, что ли. Мол, если прикасается он сам, решая где трогать и когда — то ситуацию Лёша, типа, подминает под себя. И никто его тогда не изобьёт. Хоть и звучит довольно глупо, но зато даёт какую-никакую иллюзию безопасности. Телесный контакт, например, с тем же Ильёй или друзьями с общаги — успокаивал, если Лёша прикасался к ним сам. Но если вдруг инициативу проявляли другие, то он и не против. Потому что всегда успеет врезать в ответ. Но с очкастым всё не так. Его Лёша боится заведомо, с самого начала, с самого машинистского переворота, — и прикосновения конкретно к нему ассоциировались только с болью. Каждый раз, стоило им тронуть друг друга — в ход шла и Лёшина боязнь боли (на которой «А.» отыгрывался постоянно), и вспышка раскалённой невесомости. Оба эти случая не предвещали ничего хорошего. Но в какой-то момент в мозгу что-то явно начало работать не так. Он сам не понял, когда именно. Но интерес к чужой личности бушевал всегда: интерес не как к человеку, потому что тот им и не является, — а как... к научному эксперименту. К тому, что напрочь разрушило его заведомое понятие реальности, высунув зловещие клыки, — и причём даже за себя не извинилось, продолжая относиться ко всему сущему так же, как и всё время до: то есть ужасающе кошмарно. И Лёша мог бы уже наконец забить на него, принять эту реальность. Принять то, что высшие силы — не выдумка, не попытка контроля человечества. Но он, блять, не может. Принять то, от чего бежал всю свою жизнь? Да как раз плюнуть. Вот же, этот Бог, — отсиживается на небесах и в натуре расписывает каждую человеческую сущность, задорно смеясь с таких, как Лёша. Вот же, стоит только взглянуть, — и он выжжет глаза любому, кто посмеет увидеть его настоящим. Но Лёша уже увидел. Правда «А.» — никакой не Бог, нет. Скорее доказательство, что мир устроен именно так, как устроен, — и Лёша бежал от него слишком долго. Очкастый иногда напоминал ему оголённый провод — шарахаешься даже тогда, когда знаешь, что он обесточен. Или, может, труп. Или вампира, что ходит по ночам за участниками СВП и вгрызается им в шеи — те истекают кровью, воют и просят о помощи, а ему всё равно. Но вампиры хотя бы знают, что они чудовища — пьют ведь людскую кровь только потому, что не могут по-другому, такова уж их природа. А этот всеми силами делает вид, что он человек. Он отвратителен. И отвратителен весь, абсолютно: от его вечно запутанных волос до ледяных пальцев в перчатках, которыми он сжимает свою меру предосторожности. От этого вкрадчивого, стального голоса, врубаемого только тогда, когда ему от Лёши срочно что-то надо — до пустого взгляда, от которого по спине каждый раз несутся противные мурашки и в котором никогда не будет ничего человечного. От состояния выжатого лимона до своей аккуратной, дотошной жестокости, которой он никогда — почти — не бьёт наотмашь. «А.» — пустая чёрная дыра, которая высасывает весь вес и силы. Заставляет всё время о себе думать. А вот Лёша напротив уверен, что придурку вообще не сдался — это чудовище думает только о себе, разве что, и преследует свои мотивы исключительно. Лёша боялся таких. Потому что, в отличие от урода, он... интересуется: они за такой короткий срок пережили уже столько дерьма, — а очкастый всё ещё считается с ним, как с тупым животным. И Лёша пытается тоже. Пытается скрыться от того, что ублюдок сделал — как сильно изменил его мнение о реальном мире. А ещё пытается не прикасаться к нему специально. Но, вот уж незадача, — никак не получается. Лёша, кстати, боится боли. Боится до обмороков и до панических атак. Если драки можно избежать — он её избежит. Кулаки, удары для него — веская причина, чтобы мозг снова отдал себе приказ временного отруба. Но в последнее время он, блять, не функционирует нормально вообще. Будто «А.» точно сделал что-то с ним. Вколол вакцину с невесомой исповедью или ещё что-нибудь — но Лёша с концами понял, что если не узнает его истинную сущность, то действительно помешается рассудком. Та структура мира, которой он руководствовался всегда, абсолютно всегда, — разрушилась лишь из-за одного очкастого придурка. Та структура мира — научная, вечно крутящаяся вокруг неопровержимых фактов, везде официально доказанных. Та, где Бог — выдумка для сплочения населения, способ единения и контроля. Та структура мира... её больше нет. Он перестал понимать, где реальность, а где очередной кошмар: всё, что было для него шизофреническим посмешищем, теперь возможно — потому что Лёша видел. Видел эту вспышку собственными глазами. Легче поверить, что Бог есть: и он просто полный мудак, раз на созданной им же Земле вечно творится какой-то вселенский хаос. Но тогда приходится разрываться: если бы Бог существовал, то Лёша бы не таил в себе настолько глубокую ненависть, — и если Он всё это время реально был рядом. Наблюдал и оценивал, насколько всё плохо. Но... опять же: это не тот Бог, которым представляется религия. Просто тот Бог, который существует на самом деле — никогда не был добрым стариком с бородой.

«Рождённый из невыносимой людской боли, из страха и безнадёжности. Из неверия в свой настоящий конец, из крови и из этих чёртовых...»

То же Чудовище, — только самое главное и древнее. И этот мир для него — клетка, в которой он разводит людей, как подопытных кроликов. Чтоб глядеть, как они мечутся, жрут друг друга и одновременно со всем дохнут в мучениях. И, если честно, в такого Бога Лёша даже готов поверить. Лёша готов поверить в жестокость. Лёша готов заново собирать себя по кусочкам, чтобы наконец прийти хоть к какой-то конкретике своей действительности. Он просто устал метаться между выдумкой и... «Лёша клянётся, что это, блять, не галлюцинация — вспышка — пространство вокруг будто взрывается...». Он хочет лишь понять, за что боролся всю свою жизнь. От чего убегал — и убежал ли. Или Оно всё же схватило его? Сковало, приколотило к той иконе ржавыми гвоздями прямо через ладони, чтобы наконец добыть своё: веру — вырвать её изнутри вместе с сердцем и раздавить в кулаке. Но как же Оно разгорячится, когда ничего кроме нервно бьющегося органа в своей руке не обнаружит. Он хотел узнать. Если высшие силы — реальны, то кто, блять, вообще пустил их на Землю? К простым смертным? Человечество обречено. Божества — на то и Божества, чтобы быть выше всей этой людской рутины. Но люди взяли и попытались создать его. Создать Божество, — звучит просто ужасающе смешно. Человек, который для Бога словно сухая спичка, — попытался создать Солнце. И Лёша вообще не понимает, как у них, блять, это... получилось. Ну и кто такой «А.»? Двенадцатый сосуд, который перенял на себя что-то от почти созданного Божества Невесомости? Эта сила — часть Бога? Часть того, кто отдал себя в жертву на его создание, но чудом остался жив? Вот что смущало из раза в раз: «А.» — живое, мать его, существо! Только вот со шрамами на шее, от которых живым быть невозможно. Но из них выходит та сила. И если Лёша будет периодически касаться очкастого, то сможет... нахвататься её достаточно, чтобы выжить тоже? Чтобы даже если он сдастся и ляжет в круг, то эта Невесомость поможет ему, как помогла ублюдку в своё время? Он этим и руководствовался, когда решил коснуться его буквально вчера: специально поставил будильник на десять утра, чтобы не очнуться опять под вечер. И успеть до прихода Ильи. Иначе у того могли вновь возникнуть вопросы, какого чёрта Лёша так часто шляется к очкастому психу. Но в итоге он попросту не спал всю ночь. Взвинченный «А.» искал что-то, метался по триста шестьдесят восьмой, всё ещё не осмеливаясь надеть новые очки: он постоянно носил их на голове, будто на что-то настраивался. И когда заметил на пороге слишком странно ведущего себя Лёшу, то замер на секунду. Потом поднял бровь и двинулся — в своей привычной, абсолютно не человеческой манере. Лёша не успевает даже думать, как «А.» пролетает куда-то мимо. Как от одного его шага остаётся только порыв ветра — и острое покалывание на кончиках пальцев, от которого Лёша только раздражённо сжимает кулаки. И вертит головой, выискивая эту нечисть глазами. Хочет поиграть в догонялки? Окей. Устроим. Лёша знает, что у него нет шансов, но сдаваться не планирует: быстро оглядывает чужую ванную — а вдруг — и спокойно выходит в коридор, прикрывая за собой дверь. Поблизости могут ошиваться кураторы: он не хочет опять ловить их удивлённые взгляды на себя бегущего. Будет ощущаться по-другому. И, вероятно, с другими последствиями. Он больше не невидим. Нужно быть осторожнее. Лёша будто снова, сука, гонится за безудержным хаосом. Но ему не привыкать. Ругаясь себе под нос, он быстро шагает через мост. У лестницы — два переговаривающихся куратора: как знал. Которые, услышав его шаги, одновременно затыкаются и поворачивают головы. Приветливо улыбаются. Как единый организм. Лёша хмурится. — Добрый день, — скупо здоровается он. — Добрый день! — отвечают в один голос, сверлят глазами, — Вам что-то подсказать? — Нет, спасибо... — идёт обратно в триста шестьдесят восьмую. Ну его нахер. Садится около кровати, запрокинув голову на постель. Пусть там побегает себе сам, выродок. С него не убудет. Лёше важнее своя безопасность, — очкастого он сможет коснуться тогда, когда захочет. А сбежать без невесомой исповеди из зала с фресками — вряд ли. Выхода оттуда он ещё не видел. Как и входа. И вообще, самого начала у Лёши не было никаких шансов догнать его физически. Пришлось думать немного... хитрее. — Всё, что ли? — звучит обиженный голос спереди: Лёша дёргается, — Псины и то быстрее будут. — Да ты прямо кичишься этим, — цедит он, хмуро смотря на него снизу вверх. Улыбка с чужого лица не спадает. Наконец-то! Даже бегать не пришлось, ха! Никому, блять, не сдалась эта ссаная физра! Подвернулся шанс коснуться его, — но если Лёша лоханётся, а ублюдок узнает, зачем сдался ему посреди дня, то пиши пропало. Они его больше не увидят. И как? За ногу цапнуть, блять? Нет. «А.» просчитает это ещё за долго до того, как Лёша попытается сдвинуться. Тут нужно его... Очкастый садится перед ним на корточки. Снизошёл, Боже. Явно пытается ещё поиздеваться: да по нему видно, как фразочку сидит, выдумывает, — но он даже себе не представляет, насколько помог ему сейчас. Какой же лох! Поднимая голову с постели, Лёша резко состраивает на лице ужас: получается почти искренне — это самая яркая эмоция, которую ублюдок вообще способен вызвать. И с этим же ужасом вглядывается в чужие очки на голове, замечая, как «А.» напрягся. Повёлся, как ребёнок. Лёша тыкает в них пальцем, говоря так, будто увидел что-то пиздец нереальное: — Погоди, это чё на них? Ублюдок хмурит брови. Снимает очки, вертит их в ладони, сощуриваясь и пытаясь разглядеть там то самое «что-то пиздец нереальное», — и именно в этот момент Лёша хватает его за руку. Пальцы в одно мгновение смыкаются на чужом запястье: и первое, что он чувствует — холод. Словно Лёша схватил гигантский кусок льда. Чужая кожа неестественно гладкая, — и не отдаёт теплом. Вообще. Она забирает его из Лёшиных пальцев, оставляя за собой только мерзкое онемение. «А.» дёргается тут же. Вырывая руку, мгновенно растворяется из поля зрения, — будто собственное электричество пропустило разряд прямо в нём самом. И Лёша клянётся, что за секунду до чужого исчезновения разглядел в его глазах что-то новое: что-то похожее на испуг, свойственный людям. Это заставило бы Лёшу удивиться в какой-нибудь другой из разов. Но раскалённые ножи, с той же болью, снова берутся за своё дело. Кожа взрывается: и, казалось бы, взрывается снаружи, — но мигающая в глазах тьма позволяет видеть, что рука на самом деле в порядке. Но это не успокаивает. Лезвия врезаются под ногти, проходятся между костяшками, выворачивая суставы наизнанку. Он слабеет достаточно быстро. Ищет под собой опору и пытается упереться руками в пол — благо, что хоть сидит. Однако боль ему этого не даёт: ножи вспарывают палец за пальцем, не оставляя ни единого живого кусочка. Потому он так и отключается, не поняв толком, упал вперёд или назад. Тьма окончательно захватила сознание. Пробивался сквозь неё только чужой голос, полный на этот раз... отвращения? — А говорил, что не хочешь умирать, — ядовито доносится откуда-то спереди: Лёша сглатывает. — ну да, кому я верю? Актёру? Он сделал это. Он докоснулся его по собственному желанию. Оправдав себя как-то типа «Да я же ебанусь», взял и прикоснулся, — пожалев об этом только в те секунды, когда ужасающая, но уже достаточно привычная боль сковала всю руку. Правда потом все сожаления в один миг куда-то подевались. Лёша моргает дважды. Ну, что на этот раз? Очередной влажный сон, где они сидят бок о бок и разговаривают, как парочка в букетно-конфетном? Боже. Лёша всё ещё относился к этим снам отрицательно. Этот че... существо, блять, — не то, к кому вообще в принципе возможно испытывать что-то похожее, что Лёша испытывает во снах. Там он совершенно другой — там «А.» не напоминает ему чудовищное чудовище каждым своим блядским действием. Ублюдок в видениях кардинально отличается от реального. Буквально всем: и свою сонную копию Лёша хотя бы может оправдать. Во снах очкастый не щёлкает лезвием. Не смотрит на него так, будто секунда, — и Лёша свалится замертво. Не говорит, как то ещё чмо, заставляя всех вокруг (только Лёшу) давиться воздухом от переполняющего голову возмущения. И будто если... на самом деле был бы здесь такой человек, как «А.» во снах — то у Лёши не всё было бы настолько херово. Но ему плевать, — очкастый никогда не станет таким, каким он был там. Заботливым. Бережным, будто Лёша — хрустальная ваза. И миловидным до сучьей одури. Но... всё же привычнее, когда он ведёт себя, как редкостное чмо. Иначе тело начинает странно на него реагировать. Это как-то напрягает. Господи, какой бред. Нет, Лёша реально бредит. А вдруг от касаний к ублюдку его нервная система разрушается? Вот же блядство, да, всё-таки не стоило... Стоило. Лёша не жалеет вообще. Но всё равно проклинает себя за подобные мысли. Думает, что его тело просто откликается так на самые необычайные мерзости, — иначе это объяснить нельзя. Лёша лишь хочет, чтобы всё оставалось на своих местах. Пусть сны не переходят в реальность, а реальность — в сны: и тогда мир не будет перекручиваться бешеным колесом, вырывая последние корни из Лёшиного понятия действительности. Явь должна быть здесь, сновидения — где-то там. И всегда, блять, оставаться где-то там! Он отказывается воспринимать их, как мелкие спойлеры к ближайшему будущему. Очкастый — никакой не ясновидящий. Лёша не хочет, Господи, такого будущего, в котором «А.» вдруг теряет привычную свою сущность и становится таким. Таким, от которого у каждой сонной копии все внутренности сползают вниз отнюдь не из-за животного ужаса. Ему это не нужно. Ему нужен холодный, рассудительный «А.», — но всё-таки... хоть иногда думающий не только о себе. Тёплого и человечного он оставит во снах. И заколотит там, чтобы не смел высовываться в реальность. Пусть эти сонные копии сидят и воркуют где-то в другом месте, но в действительность вылезать даже не смеют. Лёша просто морально не выдержит таких изменений в нём. Он не привык. Он, блять, боится этого. Ненавидеть чудовище — можно, даже оправданий никаких не надо. Но за что ненавидеть того, кто мягко смеётся с его идиотских монологов и гладит по предплечью настолько нежно, что хочется провалиться под землю? Того, кто придерживает его за талию, ведя через проход, — а потом проверяет голову, копошась в ней перчатками так трепетно, что раненый затылок чувствует вместо боли лишь приятный холод? Того, кто приобнимает за плечо, смотря со всем теплом, что у него вообще есть? — Итак, хорошие новости, Алексей! — Мне уже страшно... Вот поэтому Лёша не хочет об этом думать. Лёша просто не может. Ему сразу становится паршиво, что мозг выдумывает такие с ними сценарии. Да ещё и цепляет оттуда, кхм, некоторые детали, которые сбываются... но Лёша не верит. Лёша вертит головой на любой раз, когда хоть одним полушарием мозга понимает, что «А.» делает что-то человечное. Он отказывается, блять, признавать, что эта мразь может оказаться не мразью вовсе. Это невозможно. «Слишком много думаешь о том, кого ненавидишь», — однажды сказал ему Илья. И Лёша тогда не на шутку вспылил: знал ведь, что он прав. Но Лёша не может испытывать к этому монстру никаких положительных чувств в принципе, — он, блять, шарахается его. Это уже признак, что тело реагирует так далеко не из-за вечной неразрывной любви или чего-то там ещё. То, кем является «А.», не известно никому из них. И если Лёша боится его — это нормально. Если ненавидит — правильно. Если отскакивает, как от огня, — инстинкт самосохранения, мать его! Но почему тогда Лёша так сильно хочет узнать, кто он? — Мы снова идём в архивчик! — И нахуя? — хмурится сонная копия, — Тебе что, мало было? Тьма с концами спадает с глаз: Лёша оказывается на пороге до боли знакомой триста шестьдесят девятой. Как обычно задорный ублюдок стоит в дверях, ожидая, пока его пропустят, — но Лёша во сне что-то не спешит. Да и какой ещё «архивчик», Господи прости? «А.», не дождавшись добровольного разрешения, нагло проскальзывает мимо. Не задевает кожей: Лёша, чувствуя около себя дёрнувшийся ветер, успевает только обернуться, — а ублюдок уже крутится в его кресле. — Мне нужны данные. Тебе — сам знаешь, что. Лёша вздыхает, закрывая за ним дверь. Смотрит слишком устало. За окном уже поздний вечер — и варианта напрашивается только два: либо ублюдок его разбудил, либо Лёша хотел лечь пораньше, но не вышло. — Какие тебе ещё данные? — Даты, список этого года, — загибает пальцы в перчатках, — м-м, особенности ещё... ну и порядок ритуала. Книжку ж у нас отобрали. — Вау, круто, — тянет Лёша, — и чё, опять лоб в лоб? Чтобы тебе точно хлебальник набили? — Ты за кого меня принимаешь? — наигранно дуется ублюдок: Лёша во сне не выдерживает и усмехается. — Я говорил тебе, что твоя комната — тот ещё проходной двор. ...Было такое. — Так? — Ну кроме библиотеки же ещё этажей куча. Я проехался по всем. И там везде есть выходы к основному зданию. Кроты, — «А.» наконец скалится: Лёша узнаёт эту улыбку. На душе чуть легчает. — разрыли себе столько дыр, что сами не успевают за ними следить. Хоть что-то узнаваемое здесь есть, — даже если это грёбаный оскал очкастого маньяка, который долго снился ему в кошмарах. Но он знаком — потому и успокаивает. В первые секунды реальный Лёша от него даже расслабляется, а потом... Блять. Это сон, какого чёрта? Откуда этот оскал здесь? Знакомая деталь так глубоко резанула по выдуманному сну, что сцена перед глазами начала размываться, — но Лёша всё ещё слышит его сучий голос: — Да-да... Ха! Ну чего ж ты злишься?! — Ты ебанный крот! Мы там чуть не сдохли! — Мне нужно было вре-емя, — он цокает, свободно прокручиваясь в кресле раз седьмой уже, — если бы я не прошерстил всё, ты бы пошёл лялякать с ним ещё раз. А это он нас спалил! — Я бы обменял тебя на ключ. — Пф-ф, — прыскает: реальный Лёша, к сожалению, тоже узнаёт этот смех. — нет, Алексей, это было очень плохо! И сонная копия вспыхивает, — это было понятно и без насмешливых слов очкастого, — резко начиная наступать. Реальный Лёша почти ничего не различает, потому что картинка — каша из сливающихся пятен... но даже сквозь эту муть он отчётливо чувствует какую-то странную злость. Да будто и не злость вовсе. Сонная копия бурей надвигается на «А.», уже чуть ли не замахиваясь, — однако тот вообще не собирается сдвигаться с места: реальный Лёша еле разглядывает то, как ублюдок снова приподнимает руки вверх, в своей привычной капитуляции, и останавливается на кресле лицом к нему. Лёша во сне, притормаживая практически в шаге, вздыхает ещё раз: занесённую для удара руку опускает. Очкастый же, улыбаясь, сжимает ладони в кулаки. Приземляет их обратно на подлокотники. Сонная копия сверлит его взглядом. — Да ты прямо сдержаннее стал, — «А.» одобрительно смотрит в ответ. Коротко кивает пару раз, — я горжусь. Обрастаешь мозгами, псина. — А ты вообще не изменился, — парирует Лёша, дёргая бровью. На провокацию не ведётся. — А мне и не надо! — и хлопает в ладоши, снова раскручиваясь. Нет. Он такой же. Мать вашу. Лёша был бы не против снова пережить его нежные нападки. Его нежные нападки, когда он, блять, это не он — и когда это всё происходит во сне, на реальности никак не отражаясь. Ну и какого чёрта тогда эта мразь пробралась сюда? Почему единственное место, где «А.» напоминал человека, даже слишком... необычного для него, — тоже рассыпается, блять? И с каждым касанием Лёша будет видеть всё больше схожее с настоящим невесомое чудовище? Нет. Он не хочет. Если реальность проникает в сны, то и сны проникают в реальность: а Лёша лучше прострелит себе башку, чем будет сосуществовать с «А.» так, как во снах. Он не хочет его жалеть. Не хочет чувствовать что-то человеческое по отношению к тому, кто это человеческое вечно перекрывает своей безграничной пустотой. Кто не умеет вести себя, как человек, — умеет только по-чудовищному. И Лёша действительно помешался, блять, рассудком, раз не хочет ненавидеть его хотя бы в этих снах. Но «А.», как обычно, наплевал на всё неозвученное сочувствие к нему, — и закрыл эту свою скрупулёзную, до жути ласковую личность, которой позволял проявляться здесь слишком долго. И превратился в себя привычного. — ...Ну и когда? — вздыхает Лёша, опираясь на стол рукой. Смиряется, видимо. — Не скоро. — задумывается ублюдок, глядя куда-то в потолок. — Надо понаблюдать будет. Эти мужички не дают покоя. А... И мне бы снова конфисковать твой телефон, кстати. Что, прости? Конфисковать? Снова?! — Да... делай, что хочешь, — устало взмахивает рукой и сползает на пол, приваливаясь к ножке стола. Достаёт из кармана телефон, протягивая тот в чужие руки. Слишком спокойно. Пока реальный Лёша просто взрывается от гнева: какого вообще хера?! Вот так обыденно отдавать ему свои вещи? Нет, ну, он уже брал его телефон для фонарика — потому что свой собственный ублюдок... а что с ним? — и Лёша был не то чтобы против, ему как бы всё равно, там почти ничего нет. Но ещё и «снова»? Блять, очнись, сонная копия, что ты делаешь?! — Ну... ладно, — «А.», прикарманивая телефон к себе, внезапно становится менее задорным. Веселье почему-то сходит с лица, и он сам становится каким-то... чересчур спокойным. Лёша во сне, будто не замечая этого, переводит взгляд вниз и обхватывает колени руками. Всё-таки придурок его разбудил: у сонной копии глаза чуть ли не слипаются. А этот тут пришёл со своими архивчиками, блять. — отоспись. Я зайду ещё. Он вздрагивает, слыша это. Но «А.» уже исчез. Лёша в тупую пялится на закрывающуюся дверь, — и долгожданный сон этот, кажется, исчезает без следа. Сидит так ещё минуту, не отводя глаза. И потом — вздыхая ещё раз, только обречённее, — закрывает лицо руками. И бесконтрольно моргает дважды. Реальность бьёт по мозгам: Лёша — в том же положении, в каком часами ранее схватил «А.» за запястье. Ничего не изменилось. Ну, кроме чужого присутствия — урода нет. Лёша этому не удивляется. «Отоспись» Да, пожалуй он так и сделает.

@@.@

Собрание получилось внеплановым, Лёша был не готов посреди вечера услышать в громкоговорителе монотонный женский голос: — «Просим пройти участников в главный зал», — и дёрнулся, думая, что не успел доделать это долбанное задание с эстетикой. Но Илья — они до сих пор разговаривают скомканно: лишь иногда перебрасываются сухими фразами, но в основном он просто молчит или уходит, — тоже удивился, отключив телефон. Илья лежал на кровати, пока Лёша сидел за компом в наушниках и пытался обработать себе фотки, сделанные вчера наспех — но мысли все крутились вокруг лишь одного. Даже сквозь музыку — Лёша спецом поставил её не на всю громкость: Илья мог что-то сказать, и он бы не простил себя, если бы вдруг не услышал, что — он уловил это грёбаное оповещение. Они неловко переглянулись, Лёша снял наушники, вырубив пока комп, и двинулся к выходу. Илья тенью пошёл за ним. — Сегодня двадцать второе, — сдавленно говорит он, — задания завтра проверяют. Что-то срочное, наверное. — Наверное. Он не собирается начинать разговор сам. Пусть это делает тот, кто виноват, — Лёше уже, честно говоря, немного плевать. Но он всё ещё вздрагивает каждый раз, когда ловит жалостливый взгляд Ильи на себе. Это раздражает. Он жалеет его? Супер, спасибо. А ведь нужно было просто угомонить своего недо-бойфренда, чтобы тот не пытался построить с Лёшей дружеские отношения таким способом. Он прекрасно понимает, что Саша — человек со своими заскоками и тараканами, но вины Лёши в этом нет! И никогда не было! Намекал ведь, и не раз, что ему не очень радостно, когда они пытаются «извиниться», строя из себя его друзей. Ему уже всё равно. Просто пусть не лезут. Он даже с очкастым этим, блять, смирился, который всю жизнь ему к чёртовой матери испортил — но тот сделал это хотя бы один раз. И больше не повторял, стоило дать ему понять, что за такое можно поплатиться. Ну неужели без кулаков не обойтись? Ему серьёзно придётся драться с людьми, которых он считал друзьями, чтобы до них наконец дошло? Даже звучит дико. Он никогда бы не позволил себе притронуться к Илье иначе, чем приобнять его или легко похлопать по плечам, — потому и «подраться» для Лёши понимается как самая фатальная капля. Он пускал в ход кулаки только тогда, когда чувствовал настоящую опасность — и всегда бил первым. Не было такого, чтобы Лёша успешно защищался от кого-то ударами. Каждую такую вылазку его зажимали кучкой: втроём, вчетвером, впятером, — и у него не было ни единого раза, когда он смог бы защититься сразу от всех. Предпочитал лежать на земле и закрывать голову руками, чтобы не заработать себе сотрясение или разрыв чего-нибудь. Ведь бить в ответ, когда тебя зажимают толпой, — значит продлевать собственный православный Ад. Значит показывать, что ещё жив и дёргаешься, даёшь им новый повод продолжать насмехаться над беспомощностью, с которой ты идёшь против их безмозглого большинства. Но если замереть, дать понять, что всё, вот, сдаюсь — то рано или поздно им надоест пинать наглое безответное мясо. Однако каждый раз, когда они переставали и с издёвкой спрашивали, не поменял ли Лёша о них своё мнение, — то он выдавал что-то ещё хуже. И тогда всё возобновлялось вновь. Защищать себя, минимизируя урон тем, чтобы не давать отпор — да, разумеется. Но стоило ему только открыть рот — и вся защита летела к чертям. Они прекрасно знали, что он может дать физический отпор — и довольно-таки хороший: один раз Лёша выбил пару зубов одному выродку, который не успел сообразить, что запугивания о расплате натурой на него уже не срабатывают. Но они быстро выучили Лёшину стратегию и поняли, что он бьёт сразу и наотмашь — поскольку эти люди веяли для него опасностью за километры, он, как только видел хотя бы один намёк на драку и ту самую расплату, сразу бросался первый. Но их больше — и они оказались быстрее. Самым поганым потом предстало осознание, что его «смелость» — просто тупое упрямство. Что защищаться ядовитыми словами, когда его бьют ногами по голове — полный идиотизм. Но он ничего не мог с собой поделать. Молчать для него — соглашаться. Оказываться наедине с запрятанным в тишине Богом, который, Лёша клянётся, так и хотел, чтобы он наконец заткнул свой рот к чертям и позволил себе уйти с переулка без лишних синяков. Но, увы, — Лёша всё время назло бежал от него, выдавая с каждым разом фразу всё изощрённее. «Ну и чё, накидались? — он помнит этот день, будто вчера. Для полного пафоса можно было ещё и кровь тогда на асфальт сплюнуть, но он человек приличный, — Обоссались от гордости? Вот же герои, блять, защитили своего отсталого нарика ценой собственного достоинства! Да чтоб вы все сдохли, тупорылые животные!» Лёша не боялся опуститься до их уровня. Он за свою жизнь опускался и пониже, — но всё-таки боялся, что в один момент просто не сможет остановиться. Боялся схватить железную балку, так привлекательно лежащую рядом с мусорником, — и разбить им всем головы. — Как думаешь, что это? — тихо спрашивает Илья, шедший всё это время сзади. Лёша, вздыхая, прячет руки в карманы: проверяет наличие телефона зачем-то. — Без понятия, — отвечает честно. Больше Илья заговорить не пытался. Начхать. Пока никто никого не избивает, его в данный момент интересует только исчезнувший снова очкастый — тот не появлялся со вчера, и в триста шестьдесят восьмой Лёшу встретил только удивлённый Саша, который вырисовывал что-то в телефоне. Он же, не дав вставить и слова, сказал, что никого не видел. Лёша тогда ушёл, безразлично пожав плечами. Но блять. Ублюдок вполне мог начать избегать его. Лёша вообще без понятия, что этот придурок умеет кроме своей тупой поножовщины: но он совершенно точно знает, как прятаться. И это, наверное, единственное последствие от своего поступка, о котором Лёша пожалел: потому что «А.» — неуловим, и только Бог знает, появится он через секунду или не появится больше никогда. А Лёша ведь даже не узнал ничего толкового. Разве что кроме второго похода в какой-то «архивчик» и что в первый они там чуть не сдохли. Просто супер. Но если это ближайшее будущее, — он не знает, хорошо это или нет — то ублюдок должен скоро объявиться. Если сны сами себе не противоречат, если это блядское будущее — реально, то они пойдут в этот чёртов архивчик вдвоём. Пойдут и чуть ли не сдохнут, но узнают хоть что-то. Точнее, узнает для себя только Лёша. В зале постепенно собираются люди: он где-то внутри выдыхает, что ему не пришлось просить Илью подсказать поворот. Видит Сашу. Бегло здоровается с ним, оставляя на него Илью, — и уходит на поиски кое-кого другого. Лёша, по правде говоря, даже не надеется найти его здесь, прекрасно зная, как часто ублюдок ходит на собрания — ни на одном не появился, кроме вступительного — и просто бродит по залу в попытках отыскать себе какое-нибудь непримечательное местечко. Кураторы на сцене готовят микрофоны. Начальника нет, — пока можно подуспокоиться: Лёша очень сомневается, что при случае сможет смотреть ему в глаза после всего произошедшего. Он с того самого дня перестал ходить в чужой кабинет, хотя уверял, что вся информация про ублюдка будет у начальника на руках в кратчайшие сроки — но сейчас от своей же фразы хочется проблеваться. И ещё хорошенько втащить себе в челюсть, чтобы ни одно слово про «А.» больше не проскользнуло в их диалоге, если он вдруг повторится. Лёша как-то резко плюнул на этот гонорар. Хотя до этого только им и жил: ублюдок был для него не больше, чем мешком с деньгами, — перед которым выстроен колючий забор из церковных подтаявших свечей. Сейчас... сложно сказать. Они как бы и в одном болоте, но как бы будь у него возможность застрелить эту мразь к чертям — он бы это сделал. И неважно, что там творится во снах: пока никакое конкретное событие не повторилось, лишь мелкие детальки какие-то там проглядываются, — Лёша не поверит в их правдивость. Лёша будет до конца внушать себе, что всё это просто бред. И каково же было его удивление, когда он заметил знакомую, шибко выделяющуюся из толпы белую голову. Сначала не поверил, поморгал пару раз: а когда удостоверился, что это никакая не галлюцинация, то быстрыми шагами двинулся к нему. Поразительно, но ублюдок всё-таки напялил на себя эти грёбаные очки: больше не мучил ими свои волосы. Лёша пока не разглядел выражения чужого лица, но почему-то был уверен, что оно опять истощает сплошную пустоту. И как от него ещё люди не разбегаются? Как же свезло — около него оказалось два свободных места: Лёша, плюхнувшись на одно из них, заставил прикрывшего глаза ублюдка вздрогнуть. «А.» обернулся на него, будто увидел что-то ужасное, — а потом усмехнулся, откидываясь затылком на спинку стула. — У тебя тактильный голод? — саркастично спрашивает он, — Я не подхожу, говорю сразу. — Чего это? — также ядовито отвечает Лёша, — Подходишь. И чё забыл здесь? — Что я забыл на собрании для участников? — Именно. — У меня грандиозные планы, Алексей, — распевает он: Лёша морщится от этой тупой наигранности, — не мешайся, я тебя умоляю. Лёша отмахивается от него. — Снова побегать от меня по коридорам? Ты такой креативный. — Что-что, побегать? Я шёл разгульным шагом. — Да давай не вякай мне, — говорит Лёша и слышит, как один из кураторов частыми хлопками в ладоши пытается завоевать всеобщее внимание. И добавляет чуть тише: — о, начинается. Приветствие, пожелание всем хорошего дня и маленький опрос, как идут дела — Лёша пропускает это всё мимо ушей, пытаясь выловить в толпе спереди знакомые затылки. Но Илья с Сашей, видимо, ушли куда-то назад, — хотя они с «А.» сами сидят не так уж и близко к сцене. Ладно, впрочем, неважно. Пока они в толпе — их никто не схватит. — ...я понимаю, что всех больше интересует, зачем мы собрали вас здесь в неурочное время, — Лёша наконец включается, прислушиваясь. — но, к сожалению, новости не самые приятные. Куратор вздыхает. Казалось бы, очень натурально. Но актёрское чутье у Лёши в мозгах тут же взрывается полицейскими мигалками: сейчас будет ложь. — Прошедшей ночью произошло ЧП. Неизвестные проникли на технический этаж. Там находятся коммуникации, электропроводка и в принципе системы жизнеобеспечения всего здания. Любое вмешательство может привести к катастрофе, поэтому вход участникам туда категорически запрещён. Наш сотрудник, который пытался предотвратить вторжение, серьёзно пострадал. Сейчас он в больнице, его жизнь вне опасности. По залу расходится тревожный шёпот. Лёша косится на «А.» — тот сидит и, кажется, спит: закрытыми глазами в потолок. Будто им прогноз погоды рассказывают. Блять, как обычно. Лёша достаёт из кармана телефон. Открывает заметки. Печатает: «ты че, убил кого-то?» Специально задевает его локтем: тот дёргается, но внимание обращает, с прищуром вглядываясь в протянутый ему экран. Лёша же наоборот переводит глаза на него, — замечая, как у ублюдка еле дёрнулись уголки губ. Очкастый выхватывает телефон за край, — перчатки снова показываются на его руках — печатая что-то своё: «да почему сразу я?? -_-» «а кто еще блять» «откуда ж я знаю!! может, это ты! просто ответственность на меня перекладываешь» «непременно. твоих рук дело? они же охрану усилят, долбоеб» «А.» становится менее весёлым. «спасибо за беспокойство, но я переживу» «если они усилят охрану мы не сунемся никуда» «а ты хотел куда-то ещё соваться?» «представь себе» «А.» становится ещё менее весёлым. «тупее тебя я ещё не видел» «да потому что очки свои блять протирать чаще надо» «и глянуть в зеркало заодно», — Лёша не дописал, потому что... — Мы не знаем точно, были ли это посторонние. Или кто-то из вас. Следствие ведётся. Полиция уже уведомлена, и в ближайшие дни в здании будут усилены услуги охраны безопасности. Они могут задавать вопросы. Прошу отнестись с пониманием. «я же говорю, долбоеб» «ну и что! когда это я не справлялся с ними?? пузатые усатые брюшки за сорок, что они мне сделают?» «ты идиот» «хватит обзываться, псина, пиши по делу :/» «окей. что делать будем?» Ублюдок пару секунд задумчиво стучит себе по коленке. Но потом всё-таки берётся за телефон, начиная печатать. Лёша молится на нормальный ответ. «будем? ты будешь грызть кости, золотце, а я разбираться дальше» Лёша молился на нормальный ответ. — Обращаемся к каждому из вас: если вы заметили что-то подозрительное, то сообщите, пожалуйста, об этом нашим кураторам. Анонимность гарантируем. Ваша бдительность поможет сохранить проект и защитить всех нас. Они с «А.» коротко переглядываются. У ублюдка чересчур каменное лицо — с чего Лёша очень сильно старается не засмеяться. — Мы не хотим никого обвинять без доказательств, мы же понимаем, что иногда любопытство берёт верх. Но последствия от этого могут быть нецелесообразными. Поэтому, если тот, кто это сделал, придёт и признается сам — последствия для него будут минимальны. Мы поговорим, разберёмся. Вы не будете исключены из проекта. Ваше будущее не пострадает. — он смотрит куда-то в зал: Лёше кажется, что прямо на него. — Но если никто не признается, разговор будет другим. Куратор отпускает микрофон и, вроде, собирается уходить, — Лёша уже готовится выдохнуть, — но возвращается. Да сука. — И последнее. Тех, кто покажет лучшие результаты в этом месяце, ждёт особая награда. Закрытое мероприятие для самых активных. Детали позже. А пока — будьте осторожны и берегите себя. Он наконец кивает и уходит со сцены. — Блять, — тут же слетает с губ. Гул толпы с каждой секундой становится всё громче: люди начинают расходиться по номерам. «А.» рядом потягивается, зевая. И встаёт с места, направляясь за толпой. Опомнившись, Лёша подскакивает следом. Хватает за запястье, — почти машинально, он, вообще-то, не хотел, — но чужая реакция не заставляет себя ждать: ублюдок, резко разворачиваясь к нему лицом, выдёргивает руку. И отшатывается на пару шагов назад, смотря на Лёшу с такими безумными глазами, будто это было последнее в его жизни прикосновение. Боже, как хорошо, что он в очках. — Хватит, — чеканит «А.», — меня трогать. И уходит, не оборачиваясь. Лёша застывает на месте, не в состоянии выдавить и слова. В зале ещё ходят от силы пару человек, — и Лёша с ними. Лёша стоит с ними и не может сдвинуться ни на сантиметр, пытаясь перебороть жжение в ладони. И это даже не привычные раскалённые ножи — те сегодня совсем забыли про него, видимо, и больше не режут, стоит ему задеть «А.» плечом или случайно пальцами при передаче телефона. Теперь режет он сам. Лично. Лёша смотрит на свою руку. Там ни красноты, ни ожога, да даже ни единой царапины, — хотя казалось бы. Но жжёт так, будто он минуту подержал голыми пальцами стоградусную сковородку. Правда, вот уж незадача, никакая тьма его сознание не захватывает, невесомые лезвия не проезжаются по открытой ране и не остаются там, скрываясь глубоко под кожей, — чувствуется одно лишь противное до безумия жжение. «А.» просто дёрнулся слишком резко. Как-то слишком боязливо. — Лёш, — зовёт знакомый голос: и Лёша хочет провалиться под землю, потому что без понятия, сколько стоит здесь столбом. Как много, интересно, косых взглядов он успел словить? — пойдём, может? — Ага, — отвечает Лёша, пытаясь звучать нормально, — пошли. Саша с нами? — Ну, да, — мямлит Илья. Лёша не помнит, как они дошли, — в мозгах было всё как в тумане. Не «тронешь — убью», не «не смей», не «в следующий раз ты точно умрёшь», — ничего из этого, хотя Лёша бы не удивился. Всё слишком безнадёжно. И он предпочитает чуть ли не биться лбом об клавиатуру, слушая, как Саша с Ильёй сидят вдвоём на втором ярусе и перешёптываются о чём-то. Предпочитает до ночи сидеть за компом и создавать вид бурной деятельности, включив на этот раз музыку погромче. Возможно, Лёша мог бы подслушать у этих двоих что-то важное, но... как-то всё равно. Как-то плевать, когда он снова копается в себе и теперь перекапывает мозг уже полностью, — до самых заядлых и тухлых корней, чтобы наконец взвесить все «за» и «против». Короче, всё плохо. Здесь всё плохо. Всё настолько, блять, плохо, что он стал считать человека, месяц назад угрожавшего ему ножом, — чем-то большим, чем просто гадким и сложно-доступным мешком с деньгами. И он бы дальше думал, что при первой же возможности застрелит его к чертям: да ещё и в мёртвое тело потом пули попускает, чтобы отомстить за все свои бессонные ночи. Дальше бы думал, что гонорар — это максимум. Что за него можно было бы и побороться, дальше использовать этого придурка как мерзкий источник, из которого легко стаскивать деньги и репутацию с блатом. Думал, что этот ублюдок невыносим просто потому что. Просто потому что невыносим. Его характер, прошлое, повадки и манеры, его тупая особенность, будто он главный актёр театра, — всё это постоянно откликалось в Лёше рвотным рефлексом. И откликается до сих пор, увы. Но он не может больше врать себе о том, что считает очкастого просто слабым звеном. Считает, что и без него справится, — этот ведь тоже не всемогущий, всё-таки. Однако Лёша слишком поздно для себя понял, что все мысли всё время вокруг него. Крутятся, размышляют, желают смерти, посылают куда подальше, — но вокруг него, и это неоспоримо. Он ненавидит себя за то, что запоминает каждую чужую эмоцию, которая кажется ему настоящей. Каждое действие, слово, — а потом ещё и обдумывает их по тысячу раз, будто очкастый — его божественный наставник, которого всегда нужно слушаться беспрекословно. И все его фразы переполнены каким-то вычурным смыслом, который Лёша никак не может понять. Это бесит. Раздражает до ужасающего желания разбить этому придурку наконец лицо. Просто чтобы перестать думать. Просто потому что думать о нём — Ад. Особый, изощрённый Ад, в котором каждый из девяти кругов — новое осознание собственного идиотизма. И Лёша хотел бы убиться, если бы это было возможно — но прежде он должен узнать, что скрывается под обличьем этого урода. Что скрывается под «Хватит меня трогать», которое с самой первой секунды оглушило все его мысли, заставляя кровь в ушах звенеть, — и заползло куда-то глубоко за мозг, оседая там, словно то покалывание от чужого невесомого электричества. Что скрывается под его уровнем знания итальянского. Под мерой предосторожности... да вообще под всем. Под всем, что он делает и о чём говорит. И Лёша хотел бы убиться, но жить он будет ещё очень долго. Ведь не сможет умереть со спокойной душой, не узнав, кто он, блять, такой. И как он сбежал из секты, — захватив в собой частичку Бога, — чтобы затем вернуться в неё обратно. Чистый безумец. Но без этого безумца Лёша один. Один со знанием, что весь проект скоро превратится в сплошную скотобойню, — один. Без «А.», у которого вроде бы есть хоть какой-то план. Правда чтобы узнать, что это за план — нужно к очкастому как-то подступиться. Нужно найти компромисс, точку соприкосновения. В которой ублюдок не будет чуть что растворяться в пространстве, а Лёша — шарахаться от каждого его движения. Да как вообще контактировать с тем, у кого даже своя собственная голова вызывает сомнения? Он готов поспорить с кем угодно, что «А.» тоже себя не понимает. Лёшу — тем более. Поэтому придётся высказываться, разжёвывать и тыкать пальцем в очевидное самому, чтобы прояснить с ним хоть что-то. Лёша пока не верит, что очкастый может кому-то открываться — этот придурок выстроил между собой и людьми такую гигантскую стену, что пробраться сквозь неё — тот ещё подвиг. Но очкастому и не нужно целиком изливать ему душу, чтобы он что-то понял. Лёша довольно эмпатичный человек. Он уже научился читать его. Ну, по крайней мере то, что ублюдок позволяет выдавить наружу. И Лёша всё время ругает себя, потому что с этой читкой пытается сравнить реального «А.» и «А.» из сна. Сравнить их повадки, лица, взгляды и отношение к прикосновениям, — но в итоге каждый раз приходит к выводу, что это один и тот же... ублюдок. Один и тот же. Просто во снах он раскрывается по-другому и ведёт себя так, будто Лёша для него что-то да значит — вот они и ощущаются настолько непривычно. Но в реальности «А.» — огромная, ходячая льдина, к которой только прикоснись, — и она прожжёт кожу могильным холодом. Только прикоснись, — и Лёша уже сам разлетается на части. И бесит, что он всё равно идёт к нему. Потому что одному хуже. Лучше, когда есть кто-то, кто переживает меньше. От таких людей Лёша всегда заражался безразличием. Но, увы. — Замечательно. Откуда ж у тебя столько веры в себя? Вот так ответил ему «А.», когда Лёша заглянул в триста шестьдесят восьмую на следующий день. Очкастый в отсутствие Саши зашторил окно и сидел в тьме, будто в склепе. — Слушай, — Лёша кривится, прикрывая за собой дверь. — я имею право знать, как и ты имеешь право злиться. — Ты там юрист, что ли, по образованию? — Если я не знаю всего, — пытается подобрать слова: желания получить ножом в живот никакого, — то это не значит, что я ничего не понимаю. Вот ты реально считаешь меня тупым? Заметно. Но я хотя бы пытаюсь до тебя достучаться. — Ну и зачем? — ублюдок поворачивается в кресле. Наконец заинтересовался. — Тебе ли не всё равно? — Нет. «А.» смотрит на него, как на идиота. — Не понимаю, что тебе надо от меня. — Да ничего, блять, — мотает головой Лёша, — я просто хочу выйти отсюда живым. — Хотеть не вредно, — едко парирует он, — а я-то здесь причём? Лёша молчит пару секунд. Сдерживает тупой вопрос, на который ответ не получит, но тот всё равно вырывается: — Твои шрамы помогли тебе выбраться? «А.» молча продолжает на него смотреть. — Ладно. Что мне сделать, чтобы ты поверил, что я не обуза? Очкастый слишком резко меняется в лице. То в миг становится таким удивлённым, что Лёша клянётся, — раньше он этого выражения на нём не видел. — Прости, так у тебя комплексы? — неестественно усмехается он, отводя взгляд в сторону, — Обуза? Лёша ведёт бровью. — А кто? — Это какое-то слишком хорошее слово для тебя. — Ты чё, издеваешься? — Я не считаю тебя обузой, — скомканно говорит, запуская руку в волосы, — ты, м-м, знаешь, как нежелательная ответственность. — Так это одно и то же, еблан. — Не-ет, Алексей. — он опять улыбается: Лёша опять кривится, — Давай вместе подумаем. Ты ненавидишь Невесомость. Трясёшься, когда мы гуляем по лифтам. Трогаешь меня, хотя прекрасно знаешь, что для тебя это небезопасно. Боишься сказать «бог» вслух и боишься, когда его говорит кто-то другой. Докладываешь на меня начальству, а потом таскаешься за мной, будто тебя, провинившуюся собачонку, бросили. Передали в другие добрые руки, лишили еды, и ты шляешься по всем, только бы уж где-нибудь приткнуться. И напрашивается вопрос, знаешь. Ты серьёзно думаешь, что я буду тебе помогать? ...И Лёша в ужасе. В горле застывает ком, но снаружи он ничего не показывает. По всему, блять, прошёлся. — Я так не думаю. — Думаешь, — улыбка исчезает с лица, — что если видел эту шею, то тебе всё дозволено? Обломись, Алексей. Хочешь перестать быть нежелательной ответственностью — перестань наконец быть собакой. Лёша понимает, что долго так не протянет. — Ты прав, — пусто отвечает он, — во всём. — Супер, на этом конец? — Нет. Лёша делает стремительные шаги вперёд: всего два чёртовых шага, которые сжимают расстояние между ними до нуля быстрее, чем «А.» успевает хотя бы показательно дёрнуться. Но он заметно напрягается, следя за Лёшей глазами. Правда, не сдвигается с места, — как обычно думает, что ему ничего не будет. Но Лёша собирается хоть немного взбодрить этого урода. Рвано хватает его за воротник, наклоняется, со всей злостью вглядываясь в ненавистные очки, — оказывающиеся непривычно близко. Тот подаётся вперёд, не успев даже моргнуть, — и вот они уже в нескольких сантиметрах друг от друга. Ублюдок пялит на Лёшу в ответ с лёгким удивлением, и это только больше раздражает, — его глаза такие огромные и... искренне растерянные: будто он не ожидал отпора. — Прав, конечно! Всегда, блять! Он рывком встряхивает его: «А.» морщится, но молчит. — Я даже не знаю, зачем я так унижаюсь! Это позор, блять, бегать за таким чудищем и принимать всего его пинки! Ужасающе... — Лёша пытается дышать, но с каждой секундой, смотря на чужое лицо, совладать с собственными эмоциями становится всё нереальнее. — Я лезу, зная, что отрублюсь — и ты даже усом не ведёшь, будто для тебя это рутина, отрубать всех вокруг! Подонок!... Я же видел твои чёртовы шрамы, видел, как он трогал тебя и ты врезал ему чёртовым, блять, электричеством! Но я до сих пор здесь, сука! Почему? Потому что мне «всё равно»?! Он резко отдёргивает его от себя, пытаясь отдышаться: кресло пошатывается вместе с «А.». Лёшу всего трясёт от злости. Но слова, пару секунд назад застрявшие в горле, теперь все разом вырываются наружу: — Я мог делать вид, что ничего не происходит. Что ты просто ебанат, сбежавший из психушки, и больше ничего! Но я скрываю, я пытаюсь выяснить хотя бы для себя, блять, во что втянулся просто из-за ебанного знакомства с тобой! Отшатывается к выходу. Руки подрагивают, — прячет их в карманы. «А.» продолжает молчать. — Да, я был собакой! Докладывал на тебя, и мне за это пиздец как стыдно. Делай с этим, что хочешь. Выходит и захлопывает за собой дверь, предвкушая, как сильно «А.» поморщился. Видит на другой стороне моста, у лестницы, двоих в военной форме. Они же всё-таки усилили охрану. Блядство. ...За этот день Лёша больше его не видел. И предпочёл бы и дальше сидеть, наблюдая за медленно ползающей по кругу стрелкой часов. Словно, блять, больной, — всплывающее в сознании лицо просто вымаливало его выколоть себе глаза. Но не поможет же. Такой потерянный. Такой несчастный и миловидный. Такая жертва обстоятельств. Просто, сука, злости на него не хватает, — Лёша даже не может объяснить себе, какого чёрта он вспыхнул так сильно. Это же провокация! Самая типичная, — ублюдок довольно часто такими пользовался, чтобы взбесить: и Лёша реагировал, конечно же. Но не так. Не так, что руки трясутся до сих пор, стоит вспомнить его искреннюю растерянность. «А.» ведь просто не ожидал, что Лёша ответит. Хотя тот отвечал, и не раз. Ублюдок реально думал, что он просто проглотит обвинения и уйдёт с камнем на душе, обвиняя себя во всех смертных грехах? Пусть обломится сам. У Лёши всегда есть что сказать в ответ. Даже если ни разу за их разговор этот урод не соврал. «А.» прав. В какой-то степени. И Лёша загрызает себя этим. Да рассказывал бы он с таким лицом очередные бредни, — даже рука бы на него не поднялась, ей Богу. Только это лицо никак не вязалось с теми словами, которые он нёс до, — ведь этот выродок всегда говорит только для того, чтобы Лёша замолчал. Всегда давит правдой, чтобы заткнуть, заставить его передумать, — а Лёша назло не ломается. И это тупое противоборство занимает слишком много сил, чтобы потом вообще что-то делать. Но он пытается даже так. Выводит из себя, получая ничего — ублюдок, в отличие от Лёши, не ведётся так часто на громкие слова. Его нелегко ими завлечь. Задеть, дабы тот наконец осознал всю их важность. Да даже если он её осознаёт — ему плевать. И обычно «А.» не пытается ему ничего доказать. Он всегда говорит только то, что думает, — и разъяснять, как сложить два плюс два, не намерен. Ему это просто не нужно. А вот Лёше — очень даже: он, блять, нуждается в его информации. Даже такой блеклой, без прикрас и намёков на то, что из неё вообще можно что-то вытащить. И Лёша готов давиться даже этими крохами, просто потому что выбора у него нет. Если он хочет что-то — значит, нужно идти на жертвы. Но что, если жертва — он сам? Если очкастый маньяк, который на любое слово, ему адресованное, загадочно молчит, — а когда наконец начинает что-то отвечать, то ему только зубы все повыбивать хочется? Это долбанный замкнутый круг. И он не хочет циклично вертеться в нём, как белка в колесе, — чтобы потом просто глянуть на дату, увидеть конец августа и тут же сдохнуть от сердечного приступа. Лёше нужна, блять, эта информация. И желательно побыстрее, иначе он боится, что не успеет, — прошёл почти месяц. Он уже видит, как меняются люди. Уже видит, как некоторые, шатаясь по столовой, мелят что-то себе под нос: хотя, казалось бы, — с июня были довольно адекватными людьми. Но с каждым из них работают по отдельности. Как с Лёшей. А они все ведутся, даже не подозревая, на кого работают. И он лучше бы тоже сиганул в окно, чтобы уж точно скрыться и никогда больше не вспоминать об этом месте. Здесь Лёша пережил столько, что мама не горюй, — да за все свои драки с одноклассниками он не чувствовал в себе такого опустошения, как тут, в триста шестьдесят девятой, сидя в кресле и считывая каждое движение секундной стрелки. Он будто сам превращается в зомби, — хотя его никто ещё не запрограммировал. Все речи про тишину он удачно пропускал мимо ушей, так и не дав переубедить давно зажившее неправильно сознание. Он не поверил в высшее по щелчку пальцев, стоило начальнику выйти на сцену и начать вещать. Не поверил в эту уродскую романтизацию пустоты, которой прикрывают убийства. Его тянуло блевать. Просто пугает, что он один. Абсолютно. Лёша сам походит на психа не хуже очкастого урода, если приглядеться. Каждый день, если «А.» не сматывается куда-то, — Лёша пытается вразумить его. Заставить, сука, прояснить, как вылезти отсюда. И не замечает, что становится таким же. Закрытым и колючим, готовым — пока только мысленно — вцепиться в глотку любому, кто посмотрит на него как-то не так. Потому что люди здесь начинают вести себя странно. И Лёша не знает, надолго ли его хватит. Даже Илья. Даже Илья, этот Божий одуванчик, — смотрит так, будто Лёша делает что-то ошибочное. И до него только на днях дошло, что эти взгляды не все объясняются ссорой накануне. Будто лифт с библиотекой на Илью вообще не повлияли — и он наплевал на них, всё равно доверяя сознание секте. Либо же его просто заставили поверить, что всё это — нормально, что старый, вековой лифт в зеркале — это в порядке вещей, и беспокоиться не стоит. Но как же, почему мой друг об этом так сильно печётся? Наверное, он просто слишком эмоциональный... «Не смейте обсуждать это даже друг с другом», — выродок отрезал все возможности поговорить с Ильёй на эту тему. Хотя вот с самим Лёшей базарил на неё, не уставая. Но всё равно хотелось бы прояснить, помнит ли вообще Илья об этом тупом лифте. Или у СВП есть какая-то опция внушения? Если молниями стреляются — значит, обученные монстры могут обладать чем угодно: да хоть властью над разумом, гипнозом, блять, Лёша без понятия. Невесомость — штука довольно туманная. Как спасти его? Как объяснить, что все слова, которые ему говорят — враньё? Попросить Сашу поговорить с ним? Его Илья уж точно послушает. Если Саша сам не такой же, конечно. А Лёша в этом не уверен нихера. Этому человеку любую бредятину скажи — и он искренне в неё поверит. Вон, Лёша на днях с раздражения ляпнул, что вот, мол, на их последнем и никому не нужном этаже призрак завёлся, раз тут всё время звуки какие-то непонятные, — так этот полоумный начал его расспрашивать, как Лёша это понял и не боится ли тусоваться здесь; предложил ещё попросить комнату на другом этаже. И либо он так профессионально над всеми прикалывается, что актёрское чутьё вечно даёт сбой, — либо он правда такой. Лёша вообще так и не понял прикола, почему актёрское чутьё не желает его анализировать. Театр подарил ему столько навыков, что непроницаемым он вырасти просто не мог, — слишком уж сильно, благодаря своей работе, Лёша понимал людей. И он ломал себе этим голову. Саша — отличный вариант для этой секты: хотя бы тут Лёша смог понять их логику. Но, блять, нельзя же быть настолько доверчивым? Он прежде вообще думал, что верить всякой херне — привилегия Ильи: в начале июня Саша казался ему довольно сообразительной личностью. А вот Илья — этот Божий одуванчик — мог хмуриться на каждое сказанное Лёшей слово и создавать ощущение, будто всё, что он говорит, нужно пропускать через инфракрасный фильтр и перепроверять по сто раз. Но Саше, кажется, было всё равно, насколько бредово звучат его бытовые россказни, — которые Лёша выдумывал от силы секунд за пять, лишь бы заполнить душащую тишину между ними: наушники, суки, имели свойство разряжаться. Саша же кивал ему, удивлялся, — выглядя при этом настолько искренне, что Лёша только саркастично дёргал бровями, — расспрашивал подробности, на которых Лёша всячески старался не сыпаться. Он как-то потерялся в чужом характере — перестал воспринимать его всерьёз вообще. Саше будто было только в забаву всё то, что произошло в подвале: ну, по крайней мере про итальянские книжки он расспрашивал ещё пару раз, но делал это так по-тупому завуалировано и неуверенно, — что хватило только хлёсткого «Да что ты?» от очкастого, и он прекратил. Но Лёша видел, как он кусал ногти от разъедающего его голову интереса. И это... понимаемо: интересным кажется всё, что не входит в рутину — но когда эта рутина начинает расползаться по швам не так, как в американских триллерах, становится уже не так весело. Когда вместо скучного быта и вечного схождения с ума, которое уже вошло в привычку, перед глазами наконец разворачивается их реальный смертный цирк, — уже не до любопытства. Лёша на своей шкуре познал всё это. Но, увы, интерес-то не утих: хотя он понимает, чем это может для него обернуться. Понимает, что рано или поздно эта тяга узнать «А.» настоящего и... эта мечта о попытках сбежать отсюда, — точно как-нибудь выжрут его изнутри, потому что вытеснят из тела всё остальное функционирующее. Сучье наркоманище. Интерес ведь — единственное, что удерживает его на плаву. Без него Лёша несомненно превратится в дееспособный овощ, который, чуть прихрамывая, будет бродить по коридорам СВП и распугивать своими бреднями — «Э-э... очки... подвал... трупы... секта...» — уже всех окружающих, и его выгонят отсюда к чёртовой матери на следующий же день (прямиком в подвал, пинком под зад, чтобы побыстрее ритуал начать). И Лёша, наверное, не хотел бы такую же судьбу для своего, эм, можно считать, хорошего знакомого. Ну и он ведь друг Ильи, всё-таки. Будет неплохо, если Лёша сможет вразумить его. Но сначало нужно вразумить хотя бы самого себя. Как же всё сложно. Неужели среди всех пятидесяти человек он реально один? Один с устоями, которые даже невесомость не смогла раздавить? Ему нужен хоть кто-то. О, Господи. Нужда в людях — то, что Лёша всегда считал своей слабостью. Один он — никто, один он — ничего не сумеет и сломается быстрее, чем успеет понять, что тишина всё-таки сожрала его с потрохами. Но в толпе можно спрятаться, переложить ответственность на кого-то другого, более организованного. И не бояться, что в этой толпе ты — один, в этой толпе — все смотрят на тебя, как на гадкого утёнка. Который единственный из всех не понимает, что происходит. Но Лёшин страх оказался сильнее их веры. Сильнее их смирения. Он знает, что лифт падает, и пола нет, — а они всё жмут и жмут на кнопку очередного этажа, будто не замечают стоящей позади с топором невесомости. Илья делает вид, что всё время занят. Саша вертится где-то около него, на глаза почти не попадается. Даже те люди, с которыми Лёша моментами весело переговаривался, когда хотел сбежать от этих двоих, — тоже стали так смотреть. Все они будто только и трубят: «Ты не тот», «Ты портишь картину», — и параллельно жрут глазами, пытаются дать ему повод для очередного нервного срыва. Чтобы он загнался, начал думать, что действительно выбивается, — что ему тоже нужно срочно поверить, будучи в надежде от всех не отличаться. В свои мучения, в сны, да даже в этого грёбаного Бога Невесомости — чтобы просто не сходить с ума от того, что он не поддаётся. И нет среди них ни одного, кто сказал бы «Да будь таким. Ты пока в адеквате». Ни одного, кроме... Нет. Он не будет об этом думать. Лёша зажмуривается, трёт лицо ладонями, пытается выдавить из головы эту тупую мысль. Но всё тщетно. «Кроме него». Конечно же. Какое блядство. Смотрит, как на самое тупое существо на свете. Но при этом он делает хоть что-то. Хотя бы своим существованием не даёт Лёше сгнить в понимании, что всех скоро убьют — и только он будет об этом знать, но ничего не сможет сделать. «А.» просто тоже никого спасать не собирается, и Лёша успокаивается от этого. Ответственность на него он не перекинет, конечно, — зато хоть будет знать, что здесь есть тот, кто тоже в курсе. Но даже так этому кому-то абсолютно всё равно, передохнут тут все разом или их добродушно отпустят. Это его безразличие — самое честное и настоящее, что есть в этом долбанном цирке. И Лёша, кажется, начинает потихоньку привыкать, что единственный, на кого можно... — он не побоится этого слова — положиться в этом Аду — тот, кто целиком из этого Ада и состоит. Но в этом и его преимущество, наверное. Он даёт Лёше право тоже быть равнодушным. Тоже не пытаться вылезти из кожи вон, чтобы спасти хотя бы кого-то. И Лёша, как странно, чувствует от этого облегчение.

@@.@

Сегодня награждение. Лёша уже знал, что продул, доделал же задание это долбанное в ночь перед самой сдачей, — но не то чтобы был расстроен. Эта херня с «теми, кто покажет лучшие результаты» его ну, мягко говоря, настораживала. И чё они там будут делать? Завлекать, типа: «Вы лучшие, молодцы, хотите на следующий уровень? Нужно только в подвал спуститься»? Лёша не воспринимал это, как обычное мероприятие с добавочными призами и похвалой. Там точно что-то будет, и он знает, что за все свои предыдущие заслуги ему придётся туда пойти — потому что до всего произошедшего он костьми ложился, чтобы заработать себе репутацию лучшего. Ну кто ж знал, что лучшие в контенте здесь — это лучшие в кандидаты на жертвенников, блять, а усердие — счастливый билет в могилу? От этого статуса надо срочно избавляться. Не делать задания вообще — провально, могут и выпереть за безделье: хотя Лёша и хотел добиться этого. Но кто знает, как именно его будут выгонять? Он шёл на это награждение с пустой головой. Знал, что сегодня уж точно на сцену выходить не придётся, — мало того, что выложил Лёша эти сранные посты часов пятнадцать назад, так ещё и сделаны они были на скорую руку. И звёздочек этих, Господи прости, за ночь не поднабралось — Лёша на утро увидел лишь слабенькие две из пяти, выдохнув с облегчением: накрутить ему никто не догадался. Потому он и был уверен, что наградят на этот раз кого-то другого, — вон, там вроде самый высший в рейтинге теперь какой-то Леонтьев В., пусть его и избирают в жертвы. Лёша как-нибудь обойдётся. Где-то рядом шли и Илья с Сашей, тихо переговариваясь о чём-то. Возможно, они тоже считают его не таким. Но Лёша пока плевал на их мнение. Пока он сам считает себя единственным, кто не сошёл с ума, — значит, доверие к себе ещё себя не исчерпало. Всё не так плохо: ведь в борьбе с обезумевшим большинством у Лёши остался хотя бы он сам. И «А.». Возможно, всё-таки выколоть себе глаза было не такой уж и плохой идеей. Ибо этот выродок один не смотрит на Лёшу, как на сумасшедшего, — и вовсе не потому, что в самом деле считает его нормальным. Ему просто плевать — с высоченной, блять, колокольни. И Лёша, каждый раз прокручивая чужие устои в голове, не может определиться — порицает он это в ублюдке или всё-таки хочет выбить ему все зубы. В итоге почти всегда приходит ко второму. Почти. Кругом ходят кураторы, на этажах высиживает охрана, которая давит одним своим видом. Эти люди ничего не делают, но всё равно напрягают: смотрят на всех проходящих мимо такими глазами, будто они всю жизнь им переломали нахер. На Лёшу тоже: он старается обходить их как можно дальше, чтобы те вдруг не сочли его каким-то не таким. Иногда, если пересечения взглядами не удаётся избежать, Лёша скупо здоровается с ними. И те в ответ — монотонным, безэмоциональным голосом, будто роботы. Они все в перчатках. А у Лёши только один урод здесь ассоциируется с перчатками (даже несмотря на то, что кураторы тоже их носят на постоянной основе). Чёрные, тонкие, — но кожа сквозь них не просвечивается. И Лёша только сейчас начинает кумекать, что эти перчатки какие-то, ну, немаловажные. Он их своровал? Лёша думал, что это просто какой-то мерч-аксессуар: мол, все кураторы СВП в них ходят, потому что эти перчатки понимаются как... личный проектный символ. Типа, что это именно СВП. Хотя, казалось бы, обыкновенные перчатки, ничем не отличающиеся от базовых покупных, которые можно найти в любом строительном магазине. Но они тоньше. И элегантнее. Потому и казались аксессуаром. Но всё-таки что-то в них не то: «А.» не стал бы носить эту побрякушку просто так. Он глядит на куратора, дежурящего у лестницы. Они втроём здороваются с ним: тот вежливо улыбается, здоровается в ответ и пригласительно указывает рукой на ступеньки, приговаривая: — Уважаю ваш выбор! Пешком ходить всегда полезнее. Лёша улыбается ему тоже, кивая, — собирает для этого последние остатки сил на спокойствие, полностью потраченных сегодня на разговор с «А.». И они шагают вниз, к залу. Саша с Ильёй позади продолжают болтать о чём-то, почти не обращая на него внимания, — но не то чтобы он очень желал его заполучить. Просто молчание... как-то плохо на нём сказывается. Надо сесть с кем-то разговорчивым! Определить по внешней ауре, да-да, и пооткрывать рот хотя бы перед собранием, чтобы во время него не хотеть умереть из-за того, что со взглядом на кураторов у Лёши Бог там, в собственном запертом молчании, бушевать начинает. Даже если там все зомбированные сектанты, поклоняющиеся пустоте: быть может, всё-таки, остался кто-то... в адеквате. Пытаясь мягко отшить приглашающего на места рядом Илью, Лёша уселся около какого-то смутно знакомого ему мужчины, порываясь завести диалог. Тот вроде бы с виду был довольно приятным, и они немного пообщались в рамках тем проекта, — но его всё-таки напрягал чужой взгляд. Пустой. Будто отстранённый: и Лёша почти сразу же прекратил попытки познакомиться, потому что с друзьями, мол, у него плоховато, отмахиваясь: «Ну, ладно, давайте уж посмотрим на лучших». Было такое ощущение, что они виделись где-то, — Лёша никак не мог понять, где. Лицо у него слишком уж знакомое. Но они просто могли пересекаться в столовой в одно и то же время.... но таких, мимо проходящих, Лёша обычно не запоминает. — Вы такой дёрганый, — секундой позже подмечает мужчина, и Лёша действительно дёргается: не от чужой наглости — ну, справедливое замечание, вообще-то... но он будто не готов был услышать что-то подобное от ходячих промытых мозгов. — В натуре? Волнуюсь просто, — отмахивается Лёша, — прикиньте, в прошлые разы я же выходил всегда! А сегодня — всё, лучшее время моё прошло-о, пролетело... Обидно! — Я ставил вам по пятёрке, — говорит он, — но на этой неделе вообще вас в приложении не увидел. Чего так резко пропали? Случилось что? — Да замотался ужасно, — говорит и откидывается на спинку стула, пытаясь избежать чужих глаз. Так он его всё-таки знает? Зачем Лёша распинался тут, хвастался? Матерь Божья. И этот человек так и не назвал своё имя: Лёша пробежался глазами только по короткому «Уваров» на бейдже. — успел доделать эстетику только вчера. Вот и продул медальку свою. В следующий раз постараюсь лучше. — Жаль, конечно, — мужчина качает головой, — я считаю вас действительно достойным. — Да-а? Ха, — усмехается Лёша: выходит как-то неестественно, — так вы мой тайный поклонник, выходит? Удачно! А как вас зовут-то? Не люблю просто фамильничать. — Кирилл, — он, следуя примеру Лёши, тоже откидывается на спинку стула. Блять. — Приятно познакомиться! — вежливо кивает Лёша в ответ. Руку не протягивает. — Будем на связи. Я в триста шестьдесят девятой. Мужчина спокойно кивает в ответ, и Лёша поражается собственной смелости — так свободно разговаривать с умными взрослыми... наверное, он просто чувствует преимущество над ним в своей адекватности. — Я в одиннадцатой. Куратор хлопает в ладоши: свободное место рядом с Лёшей кто-то занимает в последний момент, но он не обращает внимания, — в голове путаются какие-то странные воспоминания с этим номером. Одиннадцатый. Что-то на подкорке точно всплывает. Лёша, отвлекаясь, решает мельком глянуть на того, кто занял место, — и мысленно давится воздухом. — Прошу внимания! Кто это ещё мог быть, кроме него? Ну кто, блять?! Он тут же отворачивается обратно. «А.», кажется, этого глупого удивления толком и не заметил, но Лёша не хочет вообще в принципе заявлять о своём присутствии. Какого чёрта? Он же не ходит на такие мероприятия! Почему резко стал?! Исправился, что ли? Что за дичь? Лёша складывает руки на груди. Косится на него: видит, как ублюдок вальяжно закидывает ногу на ногу, — и кривится, обращая глаза обратно к сцене. Теперь спокойно переговорить с Кириллом не получится. Действительно придётся молчать. Просто пиздец. И «А.» молчит тоже. Это и выводит больше всего — ну неужели нельзя рот свой поганый открыть? Поздороваться хотя бы? Ладно, Лёше пора определиться... На сцену выходит начальник, — привычное дело: он появляется здесь каждое награждение, но у Лёши всё застывает, когда он видит его умиротворённое, как обычно, лицо. Теперь внимать этим речам ощущается совсем по-другому. Раньше Лёша просто старался не вслушиваться в них, предпочитая терпеть и молчать, — мозгу становилось неспокойно, когда такой уважаемый его сердцем человек вещает о том, что Лёше, мягко говоря... близко. Опасно близко: потому он и не хотел особо вникать. Но сейчас Лёша в курсе, что прячется за этим. В курсе, что начальник пытается донести до людей, чтобы они поверили. И зал мгновенно взрывается бурными аплодисментами. Не хлопает, разве что, только «А.»: просто скучающе глядит в потолок. Лёша же, аплодируя чисто ради вежливости, снова презрительно косится на него, — продолжая молчать. Как только аплодисменты затихают, Лёша больше не двигается. Боится вздохнуть не так, чтобы чуть что не словить чужой взгляд на себе. Вряд ли будет к такому готов: особенно после того, как мозг, этот злыдень, специально переворачивает все воспоминания из зала с фресками. До того дня Лёша в самом деле считал этого человека почти святым — ну, по-своему, конечно. А теперь при взгляде на него хотелось только бежать и не оглядываться. Прямиком в родную общагу, туда, где Даня снова обзовёт его говорливым бакланом и резво взъерошит ему волосы, а Лёша только и будет делать, что продолжать смеяться — вот куда-то туда. Куда-то в театр, в репетицию на постановку к какому-нибудь очередному празднику, где все друг друга понимают и поддерживают, а он выдумывает уже десятую свою реплику, потому что забыл текст, — и ему никто никакие претензии не высказывает: потому что Лёша, грёбаный самоуверенный импровизатор, всё равно будет продолжать. Куда-то в дом. Он жутко устал бежать от здания, в котором абсолютно всё напоминает ему об его же страхах и ненавистях. В общаге такого не было. И Лёша понимает, что вряд ли вернётся домой таким же. Если вернётся, конечно же, — а с каждым днём, проведённым в этой заперти, надежда на счастливый побег становится всё тусклее. — Итак. Вы, наверное, уже заждались. Он так сильно хочет домой. Плевать, будет пахать на подработках хоть всю оставшуюся жизнь, — но лишь бы жизнь, а не невесомое единение. — Сегодня я хочу особо отметить того, кто за эту неделю показал выдающиеся результаты... Лёша до боли сжимает свои предплечья. Невыносимо: он жалеет. Обо всём. — ...того, кто с большой готовностью может переступать на следующий уровень. Делать шаг к тому, чтобы познать себя. Красиво звучит. Услышал бы это неделю на зад — может, даже и восхитился бы. — Деревяшкин Алексей! Лёша слышит. Всё слышит, но ноги прирастают к полу и не слушаются, пока под бурные аплодисменты и заглушенные хлопками выкрикивания «Да, снова он!», — Лёша пытается встать. В этой праздничной суете такое, вроде бы, называется поддержкой. Восхищением, может даже недовольством окружающих на то, что Лёша снова выиграл... но никто ничего не знает. Они даже не подозревают. Они хотят выиграть, хотят занять его место, — заполучить его деньги, которые Лёша сжёг бы все разом с огромной радостью, если бы такой выбор существовал. Но он не может. Ведь так старался ради этого места. Тоже шёл на собственную алчность, чтобы заработать ещё. Ну, окупились ли его старания? На тело будто навесили стокилограммовые гири, — иначе Лёша не может объяснить ту тяжесть, с которой вышагивает из рядов, обходя улыбающихся ему людей. И грузными шагами приближается всё ближе к сцене: приближается к Аду, к начальнику, ждущего там с медалью и очередной коробкой со сладостями, — которые Лёша выкинет в ту же секунду, как окажется в триста шестьдесят девятой. И ему очень хотелось бы сказать что-нибудь ужасающе едкое прямо в тот микрофон, который подставляют к лицу, — но Лёша терпит. Лёша улыбается, хлопает сам себе и весело машет залу, представляя привычный, переполненный людьми театр. Но воображение рушится, когда он высматривает там «А.». Который, несмотря на взорвавшуюся разговорами толпу, смотрит в ответ и улыбается ему как-то... печально, что ли. И Лёша старается не отводить взгляд от него. Потому что это — единственное, что держит на ногах. Потому что его молчаливое понимание поддерживает крепче, чем аплодисменты, восхищённые очередным шагом к смерти. — Большое спасибо! — говорит в микрофон он, проглатывая оскорбления, — Я рад, что мои старания оценили! Даже если они поругались накануне. И поругались слишком сильно, чтобы Лёша не хотел видеть его желательно ближайшую вечность, — но именно сейчас он нуждается в нём. Начальник говорит что-то про то, что Лёша — хороший пример для остальных. Он так старался, так выгрызал себе это чёртово первое место. Все должны потакать ему. Но Лёша уже не слушает: улыбка приклеена к лицу намертво, кажется, — и отодрать её ничего сейчас не в силах. Даже эта блядская коробка со сладостями, откуда он отчётливо чувствует порцию отборной, ядерной химозы, — из которой явно каждая сахаринка отравлена самой высокой дозой невесомой исповеди. Хочется сморщиться. Ну, актёрское мастерство, мать его. Как же, блять, тошно. После поддерживающих речей начальника он стоит на сцене ещё пару секунд. И улыбается, прижимая к себе коробку. Аплодисменты постепенно стихают. «А.» с очень заинтересованным лицом разглядывает потолок, закинув ногу на ногу, когда Лёша возвращается. Плюхается на стул рядом, не глядя на ублюдка. Ставит коробку на колени. Пальцы сами собой вцепляются в картонные края, сминая их: коробка жалобно скрипит, и Лёша хмурится. Вот если запульнуть её прямо сейчас в лицо начальнику со словами «Подавись, блядота, своей ебанной отравой», — что произойдёт? На сцену выходит очередной счастливчик со вторым местом. Плевать, кто это. Руки как-то сами тянутся к горлу: пальцы нащупывают воротник рубашки, оттягивают его, — душно до одури. Он медленно разминает себе шею ладонью, морщась. Это тату так воспалилось? Замечает краем глаза, что за ним наблюдают. Поворачивает голову, не убирая руку с шеи, — и встречается с «А.» взглядами. Тот еле заметно качает головой. Лёша ведёт бровью, — но ублюдок уже нашёл новую точку в потолке. А какого, собственно, чёрта? Он опускает руку. Смотрит на свои пальцы, трёт друг об друга. Ничего нет. Подносит ладонь к лицу, принюхивается: никакого запаха. Нет, это точно паранойя. Но зуд, который теперь расползается от шеи к плечам, заставляет его ёрзать на стуле. Лёша трясёт головой, пытаясь отогнать мысли, что голос начальника стал звучать в голове как-то... приятно и убаюкивающе, — мозг словно постепенно замедляется. Блять, он тупеет? «Не-ет, — матерь Божья, — пошли нахуй!» Он резко отставляет коробку на пол, вытирая пальцы об брюки: грубо и до боли, будто сейчас сотрёт себе всю кожу к чертям. Лишь бы избавиться от чувства, что собственными руками сейчас загнал в себя яд. Рука в перчатке укладывается на его подлокотник, показывает слабый палец вверх. Лёша тяжело выдыхает, откидываясь на спинку стула. Собрание тянется бесконечно. Он так и не разобрал больше ни слова. Это к лучшему: голос начальника, ещё недавно казавшийся таким, сука, располагающим, теперь звучал как вязкая патока, заливающаяся в уши святой водой. Лёша моргал чаще обычного, пытаясь убрать мутную пелену перед глазами, и до боли впивался ногтями в колени, — лишь бы не отключиться, лишь бы не дать этой дряни, чем бы она ни была, забраться глубже. Но состояние и правда становится хуже: и либо это паника от медленно пожирающей его паранойи, либо в самом деле долбанный яд. Главное, что Лёша пока соображает. Пока он помнит, как дойти до триста шестьдесят девятой. И как только начальник начнёт прощальную речь, Лёша клянётся, — пятки его будут сверкать. Он распотрошит всю аптечку Ильи и забрызгает себя антисептиками до смерти. Аплодисменты вспыхивали и затихали, — и он машинально хлопал вместе со всеми. «А.» же всё ещё сидел, и с каждой секундой, кажется, его вид становился всё тоскливее: конечно, для него же такие мероприятия — высший пилотаж, если он заглядывает сюда дай Бог раз в вечность. Ублюдок наверняка тоже мечтал как можно скорее смотаться отсюда. Ну, по нему видно. Лёша думает о нём опять. Не о ком больше. О доме думать он не хочет: ностальгия всегда смешивалась в голове со скорбью, — будто он взял и отрезал от себя кусок всего счастливого, что у него когда-то было. Будто он больше никогда не выберется отсюда. И белые кудри — единственное, что будет все оставшиеся месяца напоминать ему о реальности. — ...и помните: каждый из вас — часть чего-то большего. Ваши старания, грандиозные победы и мелкие неудачи — всё это шаги к великой цели. Зал взорвался аплодисментами. «Сдохни», — хлопает ему Лёша. Собрание наконец подходит к концу. Хочется и спать, и блевать без остановки. Жарко слишком. Лёша сглатывает. В горле пересохло, язык прилипает к нёбу. Рука «А.» всё покоится на подлокотнике. И указательный палец на ней — Лёша клянётся, что яд ещё не настолько затуманил ему голову, — едва заметно двигается вверх-вниз. Стучит. Создаёт звук. «Дыши», — Лёша будто так и слышит его голос в собственном мозгу. И, не находя в себе сил спорить, резко выдыхает через рот. Чужой палец перестаёт двигаться. Начальник говорит что-то прощальное. По залу расходятся финальные аплодисменты, и люди начинают подниматься со своих мест. У Лёши пиздецкое дежавю, — «А.» встаёт так же быстро, как в прошлый раз, уходя за остальными. Но Лёша, по крайней мере, всё же пытается учиться на своих ошибках, — за запястье его на этот раз не хватает, просто поднимаясь следом. Забивает даже на сладкий подарок: оставляет валяться там, на полу, — пусть подавятся. Почти догоняет его, пряча руки в карманы. Слишком... неловко. Последний их разговор закончился чересчур эмоционально, — и он не думал, что ублюдок после всех тогдашних слов будет снова помогать ему дышать. — Эй. Окликает, надеясь на хоть какую-то реакцию, — но её не следует. «А.» продолжает молча расхаживать по атриуму, стараясь обходить людей стороной. — Эй! Ускоряет шаг, забегая вперёд и преграждая ему путь. «А.» приостанавливается, но взгляда не поднимает: смотрит куда-то в район чужого плеча. Однако, пока Лёша выдумывает, как снова уговорить его на обмен информацией, — ублюдок бегло обходит и его. Он не помнит, как дошёл до триста шестьдесят девятой, — ноги несли его сами как-то механически. Лёша был в каком-то одурманенном тумане. Коридоры сливались в один бесконечный туннель, — стены плыли, пол уходил из-под ног. Он щипал себя чёрт знает сколько: не помогало. То место на запястье, которое пострадало больше всего, отдавало лишь гулкой болью, держащейся пару секунд, — и снова перед глазами виделась только одна сплошная муть. Которую, как бы Лёша не пытался, сморгнуть было невозможно: ещё чуть-чуть и от чересчур частого моргания из глаз уже повалили бы слёзы, — но он вовремя остановился. Кожа вся горячая, влажная, он чуть не умер от этой тупой жары — хотя кондиционеры тут есть, и их не мало. Мимо проходят кураторы, обычные участники, — какие-то смазанные силуэты, — и Лёша не может вспомнить ни одного лица. Они все одинаковые. Абсолютно все. Им только и нужна эта свобода. Они только к ней и стремятся. Стремятся сдохнуть за несуществующее Божество, которое не сделало ровным счётом ничего, чтобы за него сдыхать. Великая цель, мать вашу. Великая цель — умереть. Что за чушь? А он кто, в отличие от всех? Сопротивляющаяся собака, которую тащат на усыпление, чтобы не так сильно страдала? Волокут по полу, пока он брыкается и орёт, — потому что хочет дожить всем им назло, утереть нос и разрушить своими словами любую веру в людскую безответственность? Но с каждой ступенькой по дороге в номер Лёша забывает о том, что он сопротивляется. Он не выберется. Ни за что и никогда. Не выберется, потому что у верующих контроль всегда был сильнее. Они ненавидят тех, кто не верит — ненавидят и как можно скорее пытаются им донести, что перед Богом мы все равны. Перед Богом мы все равны. Заело почему-то. Будто это правда. Все, кто находятся здесь, — равны в своём незнании. Равны, поэтому и выбор у них одинаковый — поверить, либо дать накачать себя дрянью, чтобы поверить. Либо ты становишься частью Бога по своей воле, либо тебя превращают в неё добровольно-принудительно. Итог один, и круг замкнётся в любом случае. И Лёша, хоть и знает правду, — не исключение. Он такой же, как все — равный. Однако выбора у него почему-то меньше, чем у остальных. Но Лёша не верит в Бога. Не верит. Не... верит. И с каждой ступенькой по пути в номер этот устой тухнет. Самый главный и самый правдивый в его жизни устой. От всех божественных чудес, от которых, казалось бы, мозг должен был заликовать и наконец перейти в это маниакальное «Да, Бог есть!», — но начинал лишь плыть. Мутнеть. Лёша только тонул в болоте и не видел дна — свобода, граничащая с жутким желанием контроля, не могла отпустить его в пустое плавание просто так. Она лишь наоборот: брала его на понт и переходила в произвол. Свобода, переходящая в произвол. Свобода, которой не было между этажами, — было только падение без единого проблеска света. И он летел вниз, в саму Невесомость, от которой бежал всю жизнь, даже не пытаясь закричать. Ведь кричать — говорить, а говорить — значит верить, что кто-то услышит. Он больше не верил. Не верил ни единой клеткой своего отравленного мозга. Не верил и тогда, когда кто-то из кураторов учтиво донёс ему в номер коробку. И, спросив его про самочувствие, — не получив ответа — смотался куда-то обратно к себе в берлогу. А Лёша так и остался сидеть один. Сидеть и поглощать себя самого, — яд отлично помогал ему в этом. Все они хотят как лучше. Может, действительно стоит лечь в круг? Вырезать себе шрамы и соединиться с другими, такими же грешными душами, чтобы наконец избавиться от этих вечных тягот? От этого вечного бегства? Он жутко устал. Будто в этом всём нет никакого смысла. Будто он, бывший школьник из театра, мало что может сделать с давно властвующей сектой, которая выбрала его. И «А.» — единственный, кто вообще мог бы что-то сделать. Но даже он говорит, что это нереально. Тогда в чём смысл бороться? В чём смысл посылать начальника в своей голове, чувствуя себя самым здравым среди всех остальных? Он ведь на самом деле не отличается. Почти. Для него Бог — запрет. И если он скажет это вслух — запрет треснет, а Бог втиснется в его реальность. Пока Лёша говорит обо всём, кроме Него — Бог ничего не может сделать. Но когда-то он не сможет больше терпеть, его заставят сказать насильно — и Лёша скажет: тогда... Скажет, возможно, потом: резкий хват на воротнике заставляет его открыть глаза. Всё вокруг плывёт. Коробка летит в окно; он сам — куда-то за дверь ванной. Тело тащат за шкирку, почти душат, — и Лёша правда хочет закашлять, возразить хоть что-то: но гортань сдавливает рубашкой. Он еле цепляется за чью-то руку, но пальцы соскальзывают — остаётся только поддаваться, послушно переставляя ноги. Пока глаза пытаются привыкнуть к свету, — тело, в свою очередь, пытается не отключиться от того, насколько злостно его швыряют в холодную стенку душевой кабины. Удар вышибает все остатки воздуха: голова кругом, — Лёша, пытаясь понять, что происходит, закашливается, хватается за горло... Струи ледяной воды разрезают кожу, будто раскалённые ножи: и Лёша захлёбывается в собственном крике. Сознание наконец проясняется. — Выродок! Он дёргается вперёд, но его ботинком заталкивают обратно, захлопывая стеклянную дверцу. Лёша пытается вырваться, — однако «А.», да ещё и с ясным мозгом, был определённо поживее. Рубашка мгновенно тяжелеет, прилипая к телу. Волосы заклеивают глаза, — хотя Лёша признаётся, что даже так он видит лучше, чем пару секунд назад, — вода безостановочно затекает в рот, в нос, в уши: он отплёвывается, трясёт головой, но холодные струи всё равно свирепо бьют по телу отовсюду — капли разбиваются о кафель и мелкими брызгами рикошетят в него, заливаясь с промокшей одежды прямо в ботинки. И каждая новая струя кажется холоднее прошлой, будто «А.», крутя температуру где-то снаружи, случайно ушёл в минус. Или не случайно. — Блять, я убью... тебя! — захлёбывается Лёша, утирая глаза, — Урод, сука, пусти! Вода хлещет. Лёшу начинает потряхивать от раздирающего тело холода: зубы стучат до боли. Мышцы сводит. «А.» всё ещё смотрит на него через запотевающее стекло, придерживая дверцу. Без единой капли жалости, — в его лице мелькает даже что-то сродне отвращения. Как только Лёша подаёт вид, что успокоился, вжимаясь плечом в стену и обнимая себя руками в попытках согреться, — очкастый вырубает воду. И отходит от стекла. А вот Лёша просто взрывается. Внутренне. Вода капает с волос на пол, и он, медленно зализывая пряди назад, еле разлепляет веки. В голову приходит понимание. — Лучше? Сквозь дверцу его голос звучит глухо. Слишком глухо, чтобы Лёша мог сделать вид, что не услышал. Но он кивает, вытирая лицо мокрыми ладонями. Перед глазами больше не плывёт. Не чувствуется то злоебучее опустошение. Однако Лёша всё ещё зол. Желание хорошенько втащить уроду по лицу себя не исчерпало: и он бы с удовольствием сделал это прямо сейчас. Просто... вместе со злостью возвращается и что-то иное. Стыд, мать его. Он не в состоянии на ублюдка даже посмотреть. А тот, видимо, только и ждёт, пока Лёша выйдет из своего ледяного дворца и проявит восстановленную адекватность. Докажет, что вода помогла — иначе ему ничего не стоит выкрутить кран ещё раз. Он в самом деле настолько жалок? Яд реально запудрил голову до такой степени, что Лёша засомневался даже в своём, блять, неверии? — Кошмар, — выходит и, шмыгая носом, стягивает с вешалки полотенце. Обматывает им голову, высушивая волосы, — я чуть не умер. «А.» молчит. Стоит, прислонившись к раковине, и наблюдает. Хочется закутаться во что-то тёплое. — Вот эта хуйня на меня так подействовала? Я не верю... Встречается с ублюдком взглядами. Опять безразличие: да даже отвращение, сука, оттуда исчезло. Осталась только эта вымороженная пустота, — от которой Лёша снова закрывается полотенцем, делая вид, что очень тщательно вытирает себе лицо. Ужасен. Блять. — И чего? — бурчит сквозь ткань, — Молодец, заблудшая псина спасена, можешь уже валить. Я в норме. «А.» не сдвигается с места. Да почему, блять, он всегда так делает? Сначала «Ты серьёзно думаешь, что я буду тебе помогать?», — а потом волочит его в душ за шкирку. И делает так, как обычно делают с пьяными, обкуренными отморозками, которые не в адеквате. Но Лёше помогло — и он не может это отрицать. Лёша сам пробыл эти часы в полнейшем неадеквате: будь оно всё проклято. Стыдно, потому что «А.» видел это. И до сих пор ничего не сказал. Он разочаровался в нём, или что? — Ну и пошёл ты, — голос предательски дрожит. Лёша отрицает, что не только от холода. Вешает полотенце себе на плечи. Шагает в комнату, к шкафу, — там должны были остаться ещё несколько запасных комплектов одежды: СВП очень хорошо, сука, позаботился о комфорте своих участников. Лёша заглядывает за одеждой регулярно, но неприятный отклик под рёбрами каждый раз форма всё же вызывает: сразу вспоминаются первые сутки здесь. Ну и последние одиннадцать лет, собственно. Правда, слава Богу, СВП за месяц сровнял его ненависть к школьной форме с землёй, — Лёша снова видит её на людях каждый чёртов день. Как тогда. И она явно не самое главное, чего стоит бояться. Он достаёт первые попавшиеся брюки, рубашку. Быстро переодевается, застёгивает пуговицы и молится, чтобы вдруг не застать «А.» в дверях, — но тот так и остался, видимо, пусто глядеть в плитку ванны. Лёша не слышит ни звука. Ну... осталось только отнести эту одежду в СВП-прачечную — однако он считает это самоубийством. Потому просто вешает её на спинку кресла: пусть высыхает себе. — Ало-о? — слышится чужой скучающий голос из-за прикрытой двери. Лёша еле улыбается. — Как дела? Я не хочу видеть тебя голым. — Твоя нежная психика в безопасности, — деловито отвечает он, наблюдая за медленно открывающейся дверью, — можешь выдыхать. Устраиваясь на кровати поудобнее, Лёша кутается в одеяло. «А.» же закрывает дверь за собой — бегло оглядывая его, — и приваливается к ней спиной. Складывает руки на груди. — Ты можешь хотя бы намекнуть, что это за херня? — тут же вопрошает Лёша: на ясный ответ не надеется, но попробовать стоило. — М-м... — он отворачивается к открытому окну, — штука такая ослабляющая. Ей всех рано или поздно проколят. Лёша, выдыхая, утыкается локтями в колени. Держит себя за лицо. — Я вообще не хочу быть частью этого. — Похвально. Лёша хмурится. — А ты, видимо, хочешь. Первого же раза не хватило. Да блять. Вырвалось. Ублюдок только что спас его: и не съязвить в ответ на помощь — признать, что был слаб и беспомощен. Лёша с ним так пока не научился. Он ждёт реакции. Ждёт хоть какой-то, блять, вспышки эмоций, чтобы разговаривать с ним было проще, — а очкастый ничего не отвечает. И так всегда. Лёша слишком сильно хочет пробить его: хочет глянуть, как этого ублюдка задевают за живое — и главное что в его понимании это «живое». Шрамы ведь — единственное знание, которым он может похвастаться и которым может крыть очкастого маньяка бесконечно, пока тот, в свою очередь, не вскроет ему глотку; но даже они блекнут. Даже они заставили ублюдка только слабо поджать губы — и то, всего на секунду, за которую Лёша успел перебрать все варианты своей мучительной смерти. Слабость у «А.» — начальник. Секта, которая сделала его таким. И Лёша кроет, пытается задеть так же, пытается поменять его так же, — но ничего не выходит. Лёша видит в нём себя. Себя из какой-то другой вселенной, где он не справился — а говорение перестало помогать, провалилось пропадом, — и обратился в вечную тьму, которая перестаёт казаться конченной мразью только под препаратами. Пустоту, что заполняют лишь очки и ублюдский характер, — перекрывая тёмное, невесомое ничто. Лёша ведь справился. Лёша поддавался на провокации, Лёша бил первым, Лёша кричал, пока голос не срывался в хрип, — но никогда не замолкал. Не было, блять, такого. Но вот «А.» замолк. И в этом была вся его проблема. Что-то заставило его заткнуться, — и тишина, пользуясь положением, постучалась к нему в сознание вместе с Богом. Заполнила его изнутри, выела всё человеческое, оставив только колючую, ядовитую оболочку, — но внутри совершенно собой отсутствующую. И Лёша до ужаса боялся стать им. Хоть и завидовал его безразличию моментами; но мозгом понимал, что лучше быть собой, эмоциональным идиотом, который пытается, — чем им. Невесомость объективно непривлекательна. Невесомость объективно — бесконечный пустующий кошмар, который невозможно не то что побороть: даже к нему притронуться. И Лёша боится до безумия, что его голос иссякнет. Слова перестанут спасать, роли с театра окажутся бесполезной тратой времени. А тишина, от которой он бежал всю свою жизнь, пробьётся внутрь, — и Лёша Деревяшкин, как личность, полностью сотрётся. И на этой земле останется только чужое вымороженное безразличие. Он пытается задеть, чтобы доказать себе: пустота — не окончательна. Даже из такого состояния можно вернуться в что-то настоящее и существующее. Но «А.» молчит. И Лёша каждый раз отлетает от его титановой стены с новыми синяками, — потому что понятие «подпускать к себе» этому придурку чуждо. Каждый раз, когда «А.» отворачивается и исчезает, Лёша считывает это как собственный проигрыш. Будто он всё ещё борется за какой-то немыслимый гонорар, только теперь в виде своей же адекватности, — в виде попыток доказать, что никогда не станет таким. А если уж всё-таки станет — то обязательно выберется. С каждым разом он сомневается всё сильнее. Пустота поглощает и не отпускает. В тишине они останутся навсегда, — Бог вряд ли уже отпустит, если ему удастся всё-таки ухватиться ножами за Лёшины запястья. А невесомость не возвращает органы на свои места. — Ты не отстанешь, — раздражённо выдыхает очкастый, — хочешь, чтобы я помог? Тогда достань мне ключ от архива. «Ты ебанный крот! Мы там чуть не сдохли!» — ...Чё? — Ключ. Маленький такой, металлический. — Я понял, ты издеваешься?! Каким, блять, образом? — Ты познакомился с интересной личностью, — «А.» улыбается. Лёшу будто прошибает током: но он уже привык. — тебе надо поболтать с ней ещё раз. — С кем я там успел познакомиться? — Совсем память отшибло, что ли? Ну... этот, который, — он старательно чешет затылок, — я забыл, как его зовут. Слева от тебя сидел. Лёша наконец догоняет, о ком он: — А с ним что не так? — Coglione, у него ключи, — «А.» крутит пальцем у виска, — к нему нужно проникнуть и достать их. «Мне нужно было вре-емя, если бы я не прошерстил всё, ты бы пошёл лялякать с ним ещё раз. А это он нас спалил!» — И в чём твоя проблема это сделать? — ...На меня реагируют его датчики. — Напялить перчатки? — Я с ними от своего нутра всё равно не спрячусь, Алексей! — хнычет он, ударяясь затылком об дверь. С раздражённым выдохом впутывается себе в волосы. — Датчики реагируют на Невесомость, на саму суть! Ho rotto i maroni! Он такой живой. Лёше даже нравится. Хоть и не понимает половины... — Я не воровал никогда. Без понятия, как это делается. «Я бы обменял тебя на ключ» — Ну... допустим, я согласен, — улыбается, смотря на него. И улыбается немного коварно, потому что «А.», сам чёртов «А.», непредсказуемое чмо, которое всё всегда «Я сам», серьёзно попросило у него об услуге! Блять, да ну насмерть! — тогда-а... что я получу взамен? — Так. Мою величайшую помощь, конечно же. Ты же только о ней меня и молишь. Лёша в ответ фыркает: — Звучит так, будто после того, как ключ окажется у нас в руках, я тебя больше не увижу. «А.» безразлично пожимает плечами. Лёша договаривает: — Окей. Тогда я пойду туда с тобой. «Пф-ф, нет, Алексей, это было очень плохо!» Ублюдок чуть кривится. — Без проблем. Из-за твоего ора нас находят охранники — я кидаю тебя им в объятья. Лёша закатывает глаза: невыносим, не новость. Серьёзно думает, что он в такой ситуации собирается орать? Ну... да, собирается, — но внутренне, мать его! Ему тоже нужна блядская информация: и если «А.» лезет за ней напрямую, то и Лёша тоже! Почему он-то ничего не делает?! ...Он просто не хочет быть «нежелательной ответственностью». Эта идиотская кличка так сильно въелась в мозг, что теперь даже «обуза» слышится намного приятнее. Оно хотя бы не такое ядовитое, и не звучало в сторону Лёши как самое задевающее оскорбление, которым его когда-либо обзывали. А очкастый ведь даже не вложил в это слово в принципе смысл оскорбления: он просто говорил, что думал, — и Лёша очень хочет убить урода за это. Он докажет ему, что «нежелательная ответственность» — не его термин. — Ты реально думаешь, что я справлюсь? ...Это на самом деле вообще не то, что Лёша хотел спросить. Но всё же. «А.» смотрит на него с таким выражением, будто он только что признался ему в гигантской любви к вероисповеданию. Бровь ползёт вверх, уголок губ дёргается, — или в усмешке, или всё же в нервном тике. — Я бы сказал, что у тебя нет выбора, — он прячет руки в карманы, — ...А, и да, кстати. Одолжи-ка мне свой телефон. Лёша застывает. Матерь Божья. — Зачем тебе? — голос звучит резче, чем хотелось бы. Лёша слышит, как в нём прорезаются нотки паники, — и ненавидит себя за это. Но это определённо лучше, чем молчать. — Затем, что ты слишком много маячишь, — «А.» тоже не отстаёт в своей ядовитости, — тебя отслеживают, ты в курсе? Не будь таким смелым. Они не дураки. Да догадывался он, конечно, это же очевидно — как за ним не следить? — Так что если собираешься идти в архив, — он прищуривается, — то либо твой телефон остаётся здесь, либо я делаю так, чтобы он перестал мне мешать. Лёша молчит. Руки впиваются в собственные колени. Что, блять, делать?

Сны сбываются.

Отдаст телефон — запустит цепочку из событий, о которых ему уже поведала Невесомость. И всё будет происходить так, как происходило во снах. Всё будет идти своим чередом. Как по сценарию, — и Лёша станет актёром одного чёртового режиссёра. Будет подтягиваться за невидимыми глазу лесками, которые почувствует только тогда, когда их вошьют в суставы, — и непрерывно дёргаться, дёргаться и дёргаться, пока занавес не накроет с головой. Театр — вся его жизнь. Театр всегда давал ему выбор. Он выходил на сцену, а текст вдруг вылетал из головы — и Лёша в считанные секунды придумывал свой собственный, новый, который принадлежал только ему. Он импровизировал, горел чужими эмоциями, заставлял людей в зале смеяться, плакать, вздыхать от восхищения или ужаса — он жил там, в этом задрипанном куске актового зала своей школы. Жил на сцене, за кулисами, жил в гримёрке вместе со старыми костюмами, которые девочки вышивали им на трудах, — и только там, под светом ярких софитов, он чувствовал себя воистину живым. Когда занавес опускался, Лёша стоял запыхавшийся, — но до одури счастливый, потому что прекрасно знал: это его роль. Он привык к сцене. Привык, что сцена — свобода, что она приносит счастье. Благодаря людям из зала, глядящим на него так, словно действительно увидели не Лёшу Деревяшкина, а его роль, — можно было разрыдаться от идиотского радостного ощущения, что всё в этой жизни не так уж и плохо. Сцена — спасение, сцена поможет ему стать кем-то другим. Но в этом не будет никакого убытка: он всё равно выйдет из образа, как только опустится занавес. Как только кулисы поедут в стороны, закрывая обзор на хлопающих в ладоши людей, Лёша снова станет собой. Но здесь нет никакого занавеса. Ему не дают возвратиться в себя, но и не дают право на импровизацию. Сны нельзя контролировать. Сны — советская плёнка, на которую записали все Лёшины страхи и ненависти: и теперь просто прокручивают их всех у него перед лицом, а он даже не может отвернуться. Не может закрыть глаза — они закрыты и так; не может заткнуть уши — голоса доносятся изнутри, высекая огнём все оставшиеся развалины от его главного неверия. И он смотрит, сглатывает нервный ком, пытаясь найти хотя бы последнее, уже готовящееся сигануть с обрыва что-то в себе здравое, что сможет убедить его в собственных глюках. В собственной неадекватности. Ведь лучше и правда записаться к Цервелло на реальный приём, выявив у себя наконец терминальную стадию шизофрении, — чем в вечном непонимании страдать от того, что всё это реально. Трупы — с белыми кругами — реальны. Вполне реальны. Хотя Лёша ещё сомневается. Но ритуал реален. Сны от прикосновений к нему — реальны. Сны от прикосновений к нему — сбываются. Сбываются, и это невозможно. Он не хочет быть жертвой для Бога, которого не существует, — не хочет вчитываться и зубрить текст этой постановки наизусть: даже если за неверное слово одну клетку его мозга в наказание отсекают ядом. Зачем ему в принципе играть по сценарию, где каждая реплика расписана без права на свою, персональные жесты давным-давно отрепетированы кем-то другим, — а каждый шаг ведёт к финалу, который Лёша уже видел? Чистое сумасшествие: актёр, который искренне верит, что он здесь вообще не актёр, играет в сто раз убедительнее. И где-то там тоже сидят свои зрители, наблюдая, как он мечется по сцене, абсолютно уверенный в том, что это всё — его собственная роль. И кто такой «А.»? Тот, кто слишком много переиграл в этот театр и поэтому просто забыл, каково быть самим собой? Молча стоит у двери: только и ждёт, пока Лёша сам сделает шаг к этому циклу, — притронется к этому блядскому сценарию, который зажуёт его пальцы чернилами и никогда больше не отпустит. Будет держать, пропитывая кожу насквозь чёрными красками, пока Лёша не проговорит последнюю реплику ритуала, — и не замолчит навсегда. И он ведь даже помнит эту реплику. Отлично помнит. Она не единожды звучала в его голове, только, разве что, не словами — чувством. Когда пол уходит из-под ног, а внутренности всплывают к горлу и перекрывают дыхание. Перекрывают доступ к голосу, — и он попросту не может открыть рот. А Бог, высиживающий в тишине, не настолько глуп, чтобы не воспользоваться моментом. Он уже дышит ему в затылок, шепчет на ухо ненавистные проповеди и поджигает свечу прямо перед его лицом, — едкий дым рассеивается в ноздри, разъедает глаза и забивается в рот; пока Лёша, закашливаясь, пытается выпутаться из невидимых ниток чёрного бесконечного пространства. Он всегда выкладывается на полную. Даже если роль ему отвратительна — это роль, чёртова свобода, и он обязан доиграть её до конца. Потому что хороший, блять, актёр: умеет становиться тем, кем не является. И Лёша боится, что когда придёт время — он сыграет и эту роль тоже. И никто не заметит, что он играет. Все будут смотреть и видеть только идеальный Голос, заполняющий сплошную пустоту Невесомости. Боже. Он смотрит на свои руки. Чистые. А ведь этими же руками он когда-то возьмёт нож и проведёт им по собственной коже. Будет смотреть в потолок, на чашу-лампаду, — и чувствовать, как из него постепенно выливается кровь. Выливаются слова, которые он не успел сказать; роли, которые не успел сыграть... вся болтовня, которая была щитом, — вытечет из тела вместе со всем его человеческим теплом, оставляя только тишину. И он тогда, возможно, наконец перестанет притворяться, что не верит. Ведь Лёша вообще не герой, чтобы доламывать структуру собственного мира, — которая сейчас и так держится лишь на его больных отголосках. Не протагонист, который в конце всех обязательно спасёт, врываясь в ритуальный зал со стволом и украденным у очкастого шокером. Он — блядская четвёртая часть несуществующего Бога, Голос: и этим самым голосом Лёша всю жизнь от Него и бежал. Он — один из позвонков того гигантского, окаменевшего чудовища, которое дружелюбно провело ему дорогу к подземной реальности и показало, насколько Невесомость взаправду кошмарна. Но он не может просто стоять и ждать. Он должен, блять, говорить. Должен заполнять тишину — даже если все слова давно не его, а каждая фраза ведёт к неизбежному. Он — Голос. Значит, он этим голосом их и уничтожит. ...Ублюдок не торопит. Либо для реальности прошла лишь секунда, пока Лёша перевернул в себе всё в очередной раз. И очкастый ещё просто не успел вкинуть что-то ядовитое. «А.» ведь принял свою суть. Уже знает, чем всё закончится, — и ему, кажется, наплевать. Но Лёше — нет. До последней секунды он будет верить, что сценарий можно переписать. Вырвать страницу, сжечь её к чертям, развеять пепел над алтарём и сказать свои слова. Он не знает, получится ли — и есть ли вообще в этом сценарии место для его импровизации. Но знает точно: если не отдаст телефон, если сейчас упрётся, — то всё равно сделает это потом. Потому что Невесомость уже показала ему этот момент. Сценарий уже написан, уже в действии. И единственный способ узнать, можно ли его вообще изменить, — это пройти по нему до конца. Он суёт руку в карман: телефона нет. Вспоминает, что переоделся и... тут же, вглядываясь в мокрую на спинке кресла одежду, осознаёт, что телефону-то пиздец, — его же искупали тут, блять, насильно! Это, Боже, явно знак от вселенной, что телефон отдавать нельзя. Ему уже тут высшие силы во всю подсказывают, что сценарий нужно переписывать с того момента, когда до Лёши дошло, что это сценарий: то есть, прямо сейчас! Если он отдаст этот сучий телефон, то будет играть по чужим правилам: возьмёт в руки сценарий, который ему подсунули, и начнёт зубрить текст. Реплику за репликой, жест за жестом... — Ну так чего? — внезапно заговаривает «А.»: Лёша, промаргиваясь, видит, как он слишком спокойно достаёт его, блять, телефон из своего кармана. И, раскручивая тот в пальцах, непременно ждёт ответа. — Блять, ты вообще нормальный?! — хотя кого он спрашивает, — Ты когда успел? — Давно, — ублюдок даже не пытается скрыть свою уродскую ухмылку, — ты просто невнимательный. Лёша очень громко и очень злобно выдыхает себе в руки.

У него изначально не было никакого выбора.

— Делай, что хочешь, — смиряется он. И с жутко недовольным видом наблюдает за тем, как гипер-счастливый «А.», давя ужасающую лыбу, включает его телефон, — он без пароля, о, Боже — и начинает в нём копаться. Там... всё равно толком ничего нет: только приложение СВП да пару мессенджеров с морским боем, которым Лёша вечно коротал физику. Нет, ну он же не настолько кретин, чтобы лезть в галерею, правда... — Что-то ты долго геолокацию отключаешь, — хмурится Лёша, — на моей памяти, там не больше одной кнопки. И он не успевает возмутиться ещё раз, — потому что на чужом лице, полностью сосредоточенном на экране, мелькает искреннее, даже по-тупому детское удивление. Лёша холодеет. «А.» взрывается смехом. — Это ты, что ли?! — выдавливает он и разворачивает телефон к нему лицом. Но тут же, не сдерживаясь, сгибается пополам, упираясь руками в колени. Однако Лёша всё же успел увидеть эту фотографию. И сразу резко захотел провалиться сквозь кровать, пол, да все блядские этажи этого проклятого здания, — лишь бы навсегда высечь из сетчатки этот позор. На экране был он сам: класс восьмой, наверное. Стоит на сцене школьного театра, в каком-то дурацком старом костюме, — это, к сожалению, была та постановка от завуча, где он играл деда с амнезией. Волосы взъерошены, щёки раскраснелись после спектакля, а грим был до ужаса соответствующий: седой дешёвый парик, наклеенная борода, — которая постоянно отваливалась, — и морщины, нелепо отрисованные карандашом для глаз, который Лёша за минуту до выхода позаимствовал из чьей-то сумки. Выглядел он в самом деле по-уродски. Но на лице — широкая, переполненная счастьем улыбка. — Эй, эй! Ты ахуел?! — Лёша подрывается с кровати. «А.», поняв, что его ждёт, отскакивает к окну и всё равно продолжает ржать. — Удали, ну! — Ни за что! Ублюдок прижимает телефон к груди, будто тот — самое ценное, что у него есть. И Лёша злится, и злится ужасно, потому что был не готов доверить ему такое. Это просто издевательство! Он издевается! Специально спиздил телефон у него из-под носа, чтоб спокойно покопаться в долбанной галерее — единственное, за что Лёша волнуется в этом куске металла — и найти компромат! Конечно! Ему очень надо было отыскать что-то позорное, чтобы потом всю жизнь ему об этом напоминать и заставлять делать то, что он хочет! Хуйло! — Слушай, я разобью тебе лицо, ты понимаешь?! Мне похуй! Это просто фотка! «А.» продолжает смеяться — уже тише, но всё также непривычно искренне. Лёша с растерянным видом стоит напротив и чувствует, как щёки заливаются жаром, — просто, блять, катастрофа. На этой фотке он слишком настоящий. Слишком ребёнок, ещё не знающий, что его ждёт всего через пару лет: сколько ему ещё предстоит пройти перед тем, как из раздражающего — и уже тогда резкого в своих высказываниях — болтуна превратиться в вечно бегающего от самого себя шизофреника, который вот-вот, наверное, умрёт. И эти старые фотографии из театра Лёша не удалял специально. Думал, что кто он вообще такой, чтобы кому-то было не лень лазить в его телефоне? Ну, нашёлся. Конечно же. Нашёлся и теперь угарает вне себя, урод. А вот интересно, когда-нибудь появится возможность тоже глянуть на его детские фотки? Насколько они будут смешными — и позволит ли себе Лёша вообще над ними ржать? У ублюдка нет телефона. Нет, ну, так-то он есть — Лёша помнит, что очкастый сидел в нём в поезде. Но потом тот резко исчез: и «А.» в итоге вообще не пользуется им, предпочитая воровать чужие. Боится слежки, наверное. Вот что у него в телефоне? Есть ли там тоже детские фотки? Что он сохраняет в галерею — инструкцию по разделыванию трупов или всё же мемы с котами? — Ужас ужасный! Мелкотня, — он вытирает уголок глаза, приподнимая стёкла, и всё ещё пялится в экран. Лёша очень сильно хочет врезать ему. Но стоит на месте. — Так, ну, в общем, — словно наконец осознав всю чужую злость, он резко успокаивается. Прокашливается в кулак. Лёша думает, мол «Да неужели» и закатывает глаза, что вызывает у «А.» ещё одну хриплую усмешку. — у тебя два варианта. Либо вырубить датчики, либо найти ключ самому. — Я тебе кто, электрик? — Да там не надо быть электриком! Лёша вздыхает. Облокачивается спиной на прикроватный брус. — Почему ключ вообще у него? Кто это? — Я не знаю, но, — он вырубает телефон, кладёт к себе в карман, — у обычных не стоят датчики на Невесомость. Какой-то он под прикрытием, значит. Проверить надо. — Пиздец, а если не у него? «А.» пожимает плечами. — Значит я разворошу всё их логово. Где-то ключ всё равно должен быть. — Халком себя возомнил? — негодует Лёша. «А.» смотрит как-то странно. — Нужен план Б! Если я облажаюсь, и он не поверит, что делать? — Конечно же, я тогда тебя спасу! Из грязных лап этого никчёмного... как его? — Кирилл. — Вот от него, да! — он щёлкает пальцами в воздухе, явно довольный собой, — Ты заплачешь от счастья... — Звучит тупо, — перебивает, — мы знакомы с ним минут десять, как он меня к себе пустит? И по чужому лицу сразу понятно, что он тоже без понятия. — Притворись умирающим. — Ты идиот. — Попроси совет. Взрослые такое любят. — Отлично, — вздыхает Лёша, — это так не работает. — Ну я же не говорю с первого раза тебе всё воровать, — он устало трёт переносицу, — сначала нужно, чтоб ты поближе с ним познакомился. И он оставлял тебя одного и не боялся, что ты что-то не то сделаешь. — И сколько это займёт? — Дня три, если ты будешь работать нормально. — Да сходи нахер. Научись сначала планы придумывать. Всерьёз веришь на слово моему актёрскому? — Он будет тебя слушать, — вместо ответа говорит «А.». Опирается локтями на подоконник, смотрит в пол, — когда ты разговариваешь, им выгодно. Поэтому... просто болтай с ним. Жалуйся ему на всё. Жалуйся на меня. — он скалится, — Они любят, когда на меня жалуются. Лёша пытается всё переварить. Нет, стратегию с ключом он отмёл сразу же — не настолько профессионал в краже, как очкастый, чтоб ему за три дня ключ своровать у Кирилла из-под носа! — А что насчёт датчиков? Их где вообще ставят? Они везде? Лучше спросить всё сейчас: у ублюдка, кажется, увеличился лимит на адекватные ответы. — Не-а, — он коротко мотает головой, — я не знаю, зачем они конкретно ему, но это мешает. Если ты найдёшь источник — будет замечательно. Я сам всё сделаю. — Ахуенно, — цокает Лёша, — надёжный план. — ...Датчики, скорее всего, питаются от сети, это старые модели, — не слушает, — ну не будут же они батарейки каждый день менять. Значит, где-то в комнате есть провод. Просто выдерни шнур. Лёша трёт лицо ладонями: пытается понять, в какой момент его жизнь превратилась в это. — Ключ может быть где угодно. Да может он его вообще в кармане носит, откуда я знаю... Но ты разберись там, ладно? — А если он заметит, что я в его вещах роюсь?! — Не заметит. Ты ж актёр, — ублюдок лыбится, глядя на него: Лёша собирает все силы, чтобы держать себя в руках, — отыграешься ещё. — А если поймёт, что датчики отключены? Что ключ пропал? — Тогда я убью его. Прозвучало обыденно. Но у Лёши все краски с лица сошли. Будто он не сказал ничего особенного: убить человека для него ничем не отличается от приёма пищи. Он же, наверное, занимается этим каждый день, ага. Ну, не ест. Убивает. И Лёша очень хочет верить в то, что в неком союзе с этим психом он никогда не достигнет той неисправной точки, когда подобная фраза будет обращена к нему самому. Если «А.» способен вот так, не поведя и бровью, оборвать судьбу человека, — то стоит ли Лёше бояться, что даже если они, как бы, заодно, этот монстр может добраться и до него тоже? Может запросто приставить нож к горлу, как в тот раз, если Лёша вдруг облажается, — и тогда выбора станет ещё меньше? Хотя, казалось бы. Куда ещё, блять, меньше? Лёша знает, как он двигается. Как, сто́ит ему снять перчатки, он становится неуловимым до абсурда. Достаточно сделать хоть что-то не так, как он задумывал — и «Я убью его» без единой капли сожаления превратится в «Я убью тебя». И Лёша даже не успеет моргнуть дважды. Добровольно подписываясь на сделки с ним, он слишком сильно подрывает собственную безопасность. Даже если «А.» иногда кажется слабым, вымученным и в принципе ведёт себя, как обычный... человек, — он всё равно остаётся собой. Неуловимым, безудержным хаосом. Он не сможет предугадать, когда перестанет выглядеть в его глазах так, будто из него ещё можно что-то вытянуть, воспользоваться, — и спокойно себе уйти с полученным, пообещав ему свою «величайшую помощь» (снова свалить с поля зрения на неделю). Но нет же. Лёша сам ввязывается в это. Лёша сам позволяет ему так вести себя с собой, и при этом понимает, к каким его поведение может привести последствием. Лёша не знает, на что способна Невесомость в теле человека. Это и пугает. Потому что да. Потому что очкастый действительно убьёт, если ему понадобится. И Лёша не может сказать, заслужил ли Кирилл смерти — он вообще толком про него ничего не знает, плевать, в общем. Но того, что он может быть свидетелем, оказалось достаточно, чтобы «А.» занёс его в список потенциальных мертвецов. Они ведь... вроде в союзе. Вроде Лёша помогает ему, — а вроде нож, уже давно приклеенный намертво к телу, становится всё острее. — Шутка. Лёша моргает. — Что, блять? — Шутка, говорю. Расслабься. — Ты идиот? Это искренний вопрос. Но «А.» лишь пожимает плечами: — Ты понял свою задачу-то? — Вроде? Убалтывать его три дня, вырвать провод и разглядывать комнату... — Да-а! Всё так! ...В общем, Лёша ничего не понял. Ублюдок вёл себя странно, — как обычно — и получать задания от такой его версии было, мягко говоря... небезопасно. Он ещё сто раз промотал в голове диалог из последнего своего сна. Понял, что их вылазка в архив ничем хорошим не закончится. Но изменение законов Невесомости ему неподвластно — и потому Лёша, сквозь жгучее желание вскрыть себе что-нибудь, пытался найти в этом плюсы. Ну, к примеру, он всё-таки добудет им ключ: раз они пойдут в архив и чуть не сдохнут, значит, Лёша всё-таки смог помочь. Вопрос только в том, как. Уже хоть какое-то доказательство чужой отбитой голове, что он, блять, не бесполезен. И они действительно пошли вдвоём. Какой ужас. Но вернулись ведь. Сон случился — сон после похода: значит, всё обошлось? Они убежали? Если будущее уже предрешено, то ему не стоит бояться? Нет, явно стоит. Если не бояться самому — то хотя бы предупредить «А.», что их могут засечь. Лёша знает, что скорее всего он поверит — и эта вера поможет им. Наверное. Да... окей, а как это сделать-то? Сон показал ему лишь обрывки общей картины: точнее, её последний кусок, — по которому Лёша сможет объяснить только то, что их поход в архив пройдёт не совсем гладко. А если из-за этого ублюдок вообще откажется брать его с собой? Ужасающе! Нет, ни за что, Лёша всё равно сунется туда без вопросов, — уже давно для себя решил, что несмотря на всё он будет пытаться: будет до конца изображать героя хотя бы для себя самого. Настолько тупо звучит, что порой Лёша хочет дать себе по голове. Но он разгадает всё и выберется отсюда. Выберется. Не даст запихать в себя веру силой. Больше инцидентов с ядом быть не должно: нужно тоже, о, Господи, своровать себе перчатки. Ещё пару дней назад, воочию увидев тот кошмар, Лёша наконец осознал: «А.» — не всемогущ. Зачем тогда оставлять его в одиночестве? Если он поверит в россказни Лёши, то наверняка пойдёт один. Не даст сорвать свою грёбаную миссию, ссылаясь на его крикливость. А будущее, когда он идёт туда один, не предрешено нихера — Лёша знает только тот исход событий, который произойдёт, если они окажутся там вдвоём. И ради их же безопасности срывать ничего не стоит. Ничего не надо менять. Пиздец. Придётся всё-таки в натуре шагать чётко по этому долбанному сценарию. Он боится, что если зайдёт за рамки, то сделает ещё хуже. И если они выжили — это уже огромный успех: надо стремиться к нему, а не к справедливости, блять. Лёша расскажет ублюдку о снах как-нибудь потом. Но они вернутся. Они вернутся. Так сказала Невесомость. Они должны пойти туда вдвоём. И чтобы так и случилось — нужно просто замолчать. Делать вид, что Лёша не в курсе о дальнейшем. Ему всего лишь нужна информация. — Было бы солиднее, если бы я у вас советов поспрашивал. А то вы и так профи. Не думаю, в общем, что вам нужна моя помощь. Он просто сдохнет от бессонницы, если не начнёт понимать хоть что-то из всего здесь происходящего. — У меня ужасно замыливается глаз, если мои работы долго никто не оценивает нормально. Это кошмар! Я не знал, к кому прийти ещё... А единственный источник знаний — хаос. Который тоже тянется за информацией. Но сам знает намного больше, чем говорит, — и пытается либо что-то докопать, либо что-то вспомнить. Было такое ощущение, что «А.» делал это из скуки — он в этом здании всё равно ничего толком не делает, потому и шляется по всяким грязнючим углам. От безделья. Хотя, если подумать — какой там нахер бездельник? Да ну его, короче. Если начать думать о нём как о ком-то большем, чем просто эгоистичном уроде в очках, — можно и свихнуться. Проще верить, что ему плевать. И будь Лёша проклят, если позволит ублюдку и дальше считать его бесполезным. — Ну и мне помочь не только по проекту, если честно. Простите, что наседаю, но мне нужно мнение взрослого... Я так не могу, — он трёт затылок, неловко улыбаясь, и смотрит на держащего ему дверь Кирилла. Дежавю. Ужасное дежавю. — у вас есть минутка? Или сильно мешаю? «И чё это? Нет, прости уж, но их упаковки эти я больше не трону нахуй! Отстань!», — шипел Лёша, отмахиваясь, пока очкастый с сияющим лицом протягивал ему пакет со сворованными эклерами. «С пустыми руками в гости не ходят. Эта нормальная», — убеждал он. И Лёша, в общем-то, смирился. Чуть посомневавшись, выхватил пакет с чужих рук — не удивился даже, что «А.» попытался избежать прикосновения — и развернулся к нему спиной: нужно уже идти и что-то делать наконец. А тихая усмешка позади только замотивировала шагать быстрее. — Заходите. Лёша, пока был снаружи, успел незаметно для стоящих позади охранников обсмотреть всё — и правда нашёл то, что искал: маленькую коробку, прикрученную к стене у самого пола, чуть левее двери. От неё тянулся чёрный провод куда-то под плинтус, внутрь комнаты. И как только его впустили, Лёша, воспользовавшись своим образом любопытно-растерянного, начал с очень глупым лицом оглядывать — слава Богу, никаких икон — чужой номер: будто первый раз видит человеческое помещение. Понял, что провод идёт вдоль плинтуса и уходит за тумбочку, — которой, между прочим, в триста шестьдесят девятой нет! Розетка должна быть где-то там. Главное не опозориться. Страшно. — Я тут с гостинцами, кстати говоря. Ну не мог же с пустыми руками прийти, — Лёша опять улыбается. Пиздец. А он его не убьёт сейчас? Кирилл удивлённо заглядывает в пакет и хмыкает: — С чего такая щедрость? Лёша пожимает плечами. Старается выглядеть как можно беззаботнее. Напряжение долбится наружу, но он силой засовывает его обратно, сохраняя лицо — не должно что-то внезапно пойти не так. Ну не должно, блять, он каждый день людям врёт. Тем более, очкастый сказал, что будет ошиваться где-то рядом, — и, если что вдруг, Лёше надо просто начать орать. Нельзя сказать, что он прямо-таки успокаивался от этого знания. Но «А.» хотя бы не оставил его одного. — Сегодня раздавали, вы не видели? — удивляется Лёша, — Я подумал, чего добру пропадать? И вспомнил, что к вам зайти собирался. Одному много, типа. Вот так... — Я не успел, видимо, — он забирает пакет себе, ставя тот на стол около компа. Есть явно не собирается: брезгливый, чёрт его дери. Подкупить сладостями не выйдет. Ладно, у Лёши ещё осталось актёрское мастерство... — Так о чём разговор? — Я, если честно, растерян просто, — скомканно начал Лёша, опуская глаза в пол: он присел на край кровати, пока Кирилл устраивался в кресле, — такое ощущение, что все тут что-то понимают. Кроме меня. — А... Кирилл сам, кажется, растерялся от его искренности. Да, он может его послать прямо сейчас. Этот Лёша ему никто, чтобы давать какие-то там советы... но если сейчас он, грёбаная часть Бога, просит у него помощи — имеет ли Кирилл право, как человек секты под прикрытием, отказывать ему? Он ведь должен его «выслушать» и доложить обо всём, по идее. Очкастый предупреждал, что если Кирилл работает на начальника, то каждое сказанное им слово здесь, каждое его микродействие, — будет зафиксировано и передано в кабинет верхушки. И Лёша боялся, что Кирилл что-то заподозрит. Боялся, что здесь есть камеры. Что СВП дошли до такого абсурда, чтобы поставить в каждый номер грёбаные камеры, — и досконально следить за всеми. Но «А.» на его такой выпад ответил, что им всем банально не хватит денег — они не та секта, которая заставляет каждого из участников сжигать документы и переписывать на начальника своё имущество. У них сугубо своя цель. Избрать жертв. Создать Бога. А что они делают с остальными, которые не попадают в Двенадцать — Лёша так и не узнал. Следят ли они за Кириллом? Каковы шансы, что во время их разговора за дверью не будет стоять отряд в военке? «Они есть в коридорах, в столовой и медпункте... Много где, но не в номерах. Я был в многих, — лениво загибал пальцы «А.», — ну-у, если ты так страшишься камер там, то просто пойми, что этот твой... как его?» «Да Кирилл он!» «Так вот, он и есть — ходячая камера. Бойся его лучше. Он там вместо объектива работает» Ублюдок не боялся быть пойманным. А вот Лёша — очень даже. Он, блять, в отличие от некоторых, — не безудержный хаос, за которым нереально угнаться. И Лёшу, в отличие от некоторых, достаточно легко словить. Вколоть ослабляющее и кинуть в изолятор, чтоб провёл там свои последние дни до ритуала. И извёл себя там сам. А вот очкастый будто просчитал всё с самого начала: и любая опасность — лишь вопрос времени, которое он почему-то здраво контролирует. Лёша ненавидит его за это. Потому что нихера он не контролирует, раз не может удержать даже самого себя, — и все его планы могут смело встать наравне с его же собственным сумасшествием. И хер Лёша вообще добьётся когда-нибудь от него правды. Это «Да я там постою, послежу», — могло оказаться такой же идиотской ложью, как и те его россказни про охрану, проверяющую номера. Но Лёша почему-то снова ему верит. — Это нормально. Проект сложный, не все справляются. К тому же, прошёл только месяц. У вас ещё есть время прижиться. На собрании он казался более открытым. Не быть этому Кириллу психологом, короче. Может, надо было идти к Цервелло?... — Да, спасибо, — беседа идёт слишком туго. С ним явно не хотят разговаривать, Боже! Будь проклят ебанный «А.», если этот дядька сейчас выдаст что-то вроде «Передай своему дружку, что я всё знаю» — Лёша точно здесь же и вскроется нахер! — наверное, мне стоит меньше нервничать. — Определённо да. — кивает Кирилл, — Смотрите на жизнь проще. Все когда-то были молодыми. — Вы правы, — голос всё ещё держится, но голова уже явно нет. Глаза вдруг цепляются за кулер: — О, а можно воды, пожалуйста? Кирилл кивает, вставая с кресла и подходя к кулеру с водой: вот же блатной, сучара. В триста шестьдесят девятой такой роскоши тоже нет! Это только у сектантов под прикрытием?! Он пользуется чужим замешательством, осматривая комнату посерьёзнее. Приподнимается на кровати, заглядывает за тумбочку, следя за чёрным проводом: видит, что он действительно останавливается там. Там, за тумбой, блядская розетка. Нужно выдернуть шнур. Но явно не сейчас. Кирилл уже протягивает ему стакан. Лёша боится это пить и трогать в принципе, — мало ли, всё здесь ядом обмазано — но делает это, выдавив тихое «Спасибо». Вода как вода. Не дай Бог ему устроят ещё один душ. — Вы получили мнение взрослого? — усмехается Кирилл: он делает это без какой-либо злобы, но Лёша клянётся, что сейчас упадёт замертво. — Или нужно что-то ещё? «Жалуйся на меня. Они любят, когда на меня жалуются» — Да есть тут один... — язык не поворачивается сказать в его сторону «человек» даже при лжи. Лёша пытается сформулировать по-другому. — Имя Александр Парадеев вам знакомо? Кирилл умело скрывает узнавание в своём лице, — но Лёша, привыкший считывать всё, замечает его тут же. Слишком долгая пауза для того, кто его не знает. — Знакомо, — с абсолютным спокойствием отвечает он, — мы пересекались. А что? Лёша опускает взгляд в стакан. Пальцы едва заметно подрагивают. Рядом с «А.» он привык к постоянному напряжению, — но говорить о нём с чужим человеком снова ощущается как предательство. Лёша хочет ударить себя по голове. — Он прицепился ко мне с самого начала, — раздражённо цедит он. — и я без понятия, что ему надо от меня. Понимаете? Я будто в плену каком-то. — Вы не первый, кто на него жалуется. «Конечно, блять, не первый, — отчаянно думает Лёша, — пол секты, наверное, перерезал — и вон, счастливый бегает» — Иногда я думаю, что он придёт и убьёт меня. Как-нибудь ночью. Мне страшно находиться здесь. Я не чувствую себя в безопасности. Брехня та ещё. Чёрта с два этот урод пройдёт ночью незамеченным — Лёша не спит ночью. — Не думайте так, правда. Здесь отличная система безопасности. — хмурится Кирилл, — Но он и правда сложный человек. Не знаком с ним лично, но наслышан. Много говорят об его прошлом. Лёша поднимает глаза. — А что было в его прошлом? — Скажем так: в том году он был одним из лучших. Давал большие надежды, все ходили за ним толпами. Но в один момент он просто... сбежал. Он уже слышал это. Уже слышал. Но всё равно становится не по себе. — Просто сбежал? Посреди лета? — В конце августа. Он успел пройти в финал, но, как я знаю, не попал на него. Лёша делает ещё один глоток. Вода уже не лезет, но стаканчик у рта — хороший предлог немного помолчать. Переварить. Он сбежал перед ритуалом? После? Или во время? — Он странный. По секрету, у него оружие. И как бы я не пытался ему поддакивать... всё равно он сильнее меня. Боюсь сделать что-то не так. Такие психи непредсказуемы. — Вы рассказывали это кураторам? — Я рассказывал это начальнику! — Лёша почти выкрикивает это — и тут же осаживает себя, понижая голос. — Простите, — трёт лоб, — я... правда ходил к нему. После случая в столовой, он угрожал мне оружием прям там. Я думал, они хоть что-то сделают. Кирилл молчит. — А он сказал, что это сложный случай. Что я должен «помочь ему влиться». Представляете? — Лёша горько усмехается. — После того, как он меня чуть не зарезал. Лёша смотрит в стакан — вода почти кончилась. — Я не знаю, что делать. Он везде. Он появляется в моей комнате, хотя я запираю дверь. — Вы говорили, что у него оружие. — Кирилл начинает разговаривать с ним, как с душевнобольным: Лёша ликует, — Вы видели его? Конкретно? — Нож, — кивает, — складной. Он носит его с собой. Не говорит, что этих ножей минимум два. Лёша понимает, что его прощупывают. У Кирилла на лице сплошной профессиональный интерес: и наверняка каждое слово в натуре сегодня окажется у начальника. Ну, пусть подавятся. Пусть они начнут его бояться. — И Начальник ничего не сделал? — Ничего, — Лёша качает головой. — Сказал, что это единичный случай. И ещё, мол, что оч... Александр, — он кривится, но всё же выдавливает это, — талантливый, но очень сложный. Прям как и вы сказали тоже. Кирилл долго молчит. Лёша думает, что сейчас он уже достанет рацию и начнёт вот это «Охрана, срочно в одиннадцатую», — и ему уже ничего не поможет. — Вам нужен совет? — спрашивает Кирилл, облокачиваясь на спинку кресла: выглядит расслабленнее. Лёша боязливо кивает. — Тогда не лезьте к нему. Так. Ага. Ещё чего? — То, что вы описываете, не ваша ответственность. Если он опасен — пусть с ним разбираются те, кому за это платят. А вы просто делайте свою работу. Не пытайтесь его исправить. «Не пытаться исправить» — твари. А сами-то что? — Я просто хочу, чтобы он оставил меня в покое. — Тогда не давайте ему повода. Игнорируйте его. — Я не даю! — вскидывается Лёша, — Но ему будто так и нравится меня доставать. Выдыхая, он поднимается с кровати. Ставит пустой стакан на тумбочку. Кирилл следит за ним глазами, но ничего не говорит. Лёша специально оставляет недоговорённость на следующий раз. — Спасибо, что выслушали, в общем. Правда. Я, наверное, пойду. Кирилл кивает. — Заходите, если что. Мой номер вы знаете. Лёша слабо улыбается. Идёт к двери. Слышит позади себя: — И да, Алексей, — сердце чуть ли не останавливается, — если он снова что-то сделает — дайте мне знать. Я поговорю с кураторами. — Конечно. Спасибо. Выходит из комнаты. Да вылетает, можно сказать, — с таким чувством грёбаной свободы, что ноги подкашиваются. Два охранника на другой стороне всё также смотрят на него с убийственным лицом. Он преспокойно обходит всех, пытаясь особо не привлекать внимание, — ага, конечно, коридоры, блять, пустые, вся чужая концентрация только на нём одном, — и прячет руки в карманы, быстрыми шагами топая к лестнице. Уже почти комендантский час, они неспроста так пялятся. Надо бы ускориться. Чувствует, как тревога магически сползает с тела. Всё-таки следил? Лёша поднимается наверх, медленно преодолевает ступеньку за ступенькой, — и клянётся, что за ним шагает какая-то тень. Он не слышит шагов, но отчётливо чувствует эту дрянь позади — и причём явно знает её владельца. Который всегда, блять, ходит бесшумно, словно кот: и точно так же появляется из ниоткуда, когда ему только вздумается. Не хочет оборачиваться даже: зачем? Всё равно знает, кто там. Идёт за ним прямиком в триста шестьдесят девятую, чтобы допросить, урод. Он поднимается ещё на один пролёт. Тень не отстаёт — держится на приличном расстоянии, но исчезать и не думает. Лёша резко приостанавливается. — Долго будешь прятаться? В ответ — тишина. И лишь через пару секунд, позади, где-то в пяти метрах ниже, он улавливает до жути знакомую усмешку: — Сколько понадобится. Лёша закатывает глаза. Они доходят до последнего этажа молча. Почти. Он жутко устал, поэтому держался за перила, — пока «А.» крадучись шёл за ним. И раз в пролёт выдавал что-то наподобие «Бе-е, Алексей бежит кросс», — чем заставлял Лёшу выплёвывать в ответ одни маты и проклятия. Лёша сворачивает в сторону триста шестьдесят девятой, достаёт ключ. Охранники пялятся на него. Он, поджимая губы, игнорирует их и молится всем Богам, чтобы ублюдок сообразил быть незаметнее обычного. Бегло оборачивается назад: там никого нет. Он открывает дверь и заходит внутрь, замечая, что свет выключен, — «А.» шлейфом проскальзывает за ним, закрывая за собой. Лёша, поднимая глаза, видит мирно сопящего Илью на втором ярусе. Вскидывается, оборачиваясь на ублюдка: тот невинно указывает большим пальцем на ванную. У него нет выбора. Свет не включают: и так вроде нормально. Лёша аккуратно прикрывает дверь, надеясь, чтобы та не заскрипела, — пока «А.», судя по звуку, располагается на своей любимой раковине. — Ну, как дела? — шёпотом спрашивает он. — Я чуть не разрыдался, — также шепчет Лёша, приваливаясь спиной к двери. Ублюдок тихо смеётся. — это было ужасно. — Ты молодец, — у Лёши всё сжимается, — что там с проводом? Он предпочитает игнорировать то, что «А.» говорит без сарказма. От его этих будничных слов хочется то ли закрыть лицо руками, — то ли набить ему его сранное лицо. Кулаками. Чтобы повыпадали все зубы и он больше не мог таким тоном выворачивать всю Лёшину ненависть наружу. Это невыносимо. — Да, он есть. За тумбочку заходит. Просто выдернуть надо. Ублюдок кивает. Лёша, привыкнув к темноте, только сумел разглядеть, что он снова закинул очки на макушку. — Ключа не было? — Не успел осмотреться. — Хорошо. Отключи датчики просто. Лёша устало трёт глаза. «А.» спрыгивает с раковины, подходит ближе. На лице — лёгкая улыбка: которую Лёша всё ещё хочет стереть окровавленными кулаками. Но одновременно с этим... она почему-то его успокаивает. Урод лениво машет рукой, чтобы он сдвинулся. Показательно хмурясь, Лёша слушается и выпускает его. Тот таким же шлейфом исчезает из триста шестьдесят девятой. Лёша прослеживает его невесомые шаги взглядом: и только потом, когда дверь беззвучно закрывается с той стороны, позволяет себе выдохнуть. О, Боже. Завтра — всё по второму кругу.

@@.@

— Так ты простил меня или нет? — мямлит Саша, пережёвывая пиццу, — Сразу бы сказал. Или мог бы ударить меня — я бы не обиделся, Лёх! — Поболело и прошло, всё уже, — отмахивается Лёша, запихивая в себя макароны. — у меня не было ни сил, ни желания с тобой разбираться. — Занятой ты нынче, — хмыкает Саша, отряхивая руки. Илья, возмущённо мотая головой, протягивает ему салфетки. — там же скоро это самое... мероприятие для лучших. Как ты, со своим жутким графиком, туда собираешься? — Очень просто. Я туда не собираюсь. — А чего так? — подключается Илья. Лёша пожимает плечами, не поднимая глаз от тарелки. Макароны уже остыли, но он всё равно продолжал их жевать. — Не хочу. Неинтересно. — Неинтересно ему. Тебя весь месяц первым местом кормят, а ты нос воротишь, — благодарно кивая Илье, Саша медленно вытирает руки. — Именно, — натягивает улыбку. — надоело. Пусть другие покрасуются. Илья молчит, но Лёша чувствует его взгляд — внимательный и встревоженный. Он не дурак: просто не лезет. — Это из-за Сани, наверное, — снова заговаривает Саша: Лёша чувствует, как глаз начинает дёргаться, — такое влияние оказал. Теперь Лёха вообще ни с кем кроме него не разговаривает. Вот, что значит — куколд профессиональный. — Прекращай, — Илья пихает его локтем. — А что я не так говорю-то? — он разводит руками, не реагируя на чужие нападки, — Лазит с ним куда попало, в ванной запирается, на собраниях они только рядышком... Я уж молчу, что пока мы с тобой с постами разбираемся, эти в номере вдвоём сидят и кукуют! Лёша откладывает вилку. — Да-а? — давит он: яд льётся изо рта с такой мощью, что Илья напротив напрягается, — Может, тебя тоже в ванной запереть? С ним? Не думаю, что Илья оценит, конечно, но ради вашего спокойствия — я его попрошу. — Нет, спасибо, — отмахивается Саша, — я с ним живу, вообще-то. Мне пяти минут с ним в одном помещении хватает, чтобы начать чувствовать себя ничтожеством. — Он специально. Так что лучше с ним разберусь я, а не вы, идиоты. Илья вздыхает: — Ладно, — и наконец отводит взгляд, — дело твоё. Только будь настороже. Доедают в тишине. Саша ещё пару раз пытается закинуть удочку для очередного «конфликта», — но Лёша отвечает односложно, сухо и в принципе так, что у того желание язвить постепенно отбивается. Разговор затухает, Илья ни на чём не настаивает, — и Лёша, прощаясь с ними, уходит первым. Как только заходит за порог столовой, напряжение чуть отпускает. Саша, конечно, тот ещё провокатор, но Лёша после очкастого научился хранить собственные нервы. Заботиться о них, что ли. Не тратить этих бедняг на всякую чушь, если мозг понимает, что его просто выводят. Лёша сам тот ещё провокатор. Может, поэтому они с Сашей так часто и цапаются — два сапога пара: только у одного лицо постоянно каменное, что и бесит, а у другого — гипер-подвижная мимика. И скрыть своё раздражение Лёше порой очень и очень сложно. Весь его нынешний актёрский запал уходит на «А.» и грёбаного Кирилла — к которому сегодня вечером тоже нужно зайти. Блядство. Лёша, пытаясь отвлечься, задался вопросом, что они вообще найдут в этом архиве: может, только груду вековых отчётов, которые никак ему не помогут. Может, способ выбраться — в двух словах, написанных второпях каким-то везунчиком. Но... А вот если в этом архиве у очкастого внезапно проснутся человеческие чувства, и он расскажет, как выбраться отсюда? Тогда Лёша, возможно, простит ему пару издёвок. Возможно. Полностью простит он только тогда, когда «А.» на руках вынесет его, здорового и невредимого, из этого проклятого здания. Ублюдок точно что-то пытается вырыть в этом архиве. Если он пытается — значит и Лёша тоже. Но при этом Лёша без понятия, что там вообще может быть — и как все эти столетние записи могут ему помочь. Хотя «А.» упоминал, что там могут быть и какие-то недавние — как во сне — отчёты работников, которые можно просмотреть и понять, как «перестать подходить». Отключить себя от ритуала, выбить из себя свою роль, свой грех, — и передать его другому счастливчику. «А если счастливчика не окажется — то все остальные одиннадцать будут бесполезны» Без Невесомости ритуал невозможен. Значит, без Голоса тоже — и у Лёши есть прекрасная возможность переделать себя, чем он обычно и занимается, чтобы выжить. Вылез бы из кожи — вот настолько он не хотел становиться их частью. Не хотел, чтобы его голос стал частью какого-то невообразимого существа: и Лёша ещё не определился, верит он в него или нет. Не для того же говорил всю свою жизнь, чтобы потом все слова были предрешены — и в итоге его просто заставили замолчать. Но была и другая причина. Та, которую он обходил даже в собственных мыслях, — и боялся, что когда-нибудь она просочится наружу. Потому что это уже происходит. Потому что каждый раз, когда он исчезает за поворотом, — Лёша ловит себя на том, что считает минуты до его возвращения. Потому что весь он — ходячая жуть до мозга костей, хаос, оголённый провод, бомба, вампир, демонюга из маминых сказов, само воплощение пустоты и Невесомости... да кем он только не был у Лёши в мыслях. Но тяга узнать его настоящего — никакой не профессиональный интерес. И Лёша, кажется, начинает осознавать это. И это очень, очень плохо. Не то чтобы он ему интересен: это попросту нереально. Блять, ну по всем нормам человеческой морали не может быть интересен тот, кто угрожал ему ебанным ножом! Лёша тянется за ним просто потому, что он знает! Потому что он уже сбежал отсюда — и только он в курсе, как сделать это ещё раз! Лёша тянется за ним, ведь больше не за кем. Он единственный в адеквате. Он не рассматривает его, как жертву. Лёша пытается доказать себе, что пустота не бесконечна. Потому что видит в нём себя отчаявшегося. Потому что... Да всё, пошёл он. Тянется и тянется. Пусть терпит. С него не убудет. Никогда Лёша не вступался за детей, над которыми тоже издевались. Никогда не помогал, не пытался дать отпор за кого-то другого, — но что теперь? Лёша пытается заступиться за того, кто сам забьёт всех, кого захочет. Кто сам — придёт в одну ночь с окровавленными руками и глазом не моргнёт на то, как громко Лёша будет на него орать. Но он всё равно будет, блять, орать. Иначе пустота победит. — О, приветик! — яркий знакомый голос вырывает из раздумий. Лёша сам не понял, как дошёл до триста шестьдесят восьмой: ноги принесли его сюда сами, пока мысли крутились вокруг одного-единственного здесь урода. Который, закинув ногу на ногу, лежал на кровати. Развернул Лёшин телефон горизонтально — и там во что-то активно рубился, тыча перчатками по экрану. Аж язык от старательности высунул. — Ты чё делаешь? — А-а? Играю. В морской бой. — ...Тебе вообще заняться нечем? Чужие уголки губ ползут вверх. Лёша проходит дальше, закрывая дверь за собой, и усаживается в кресле. Откидывается на спинку. Наблюдает за ним. — Боты тупорылые ужасно. Я тебе заработал миллионы очков тут уже. — Вау. Спасибо. Лёша поджимает губы, раскручиваясь в кресле. Ловит себя на том, что ему не страшно. Находиться с ним наедине. Блять. — Где был утром? — Гулял. — И как? — Отлично. Придумал тебе алиби. Лёша хмурится: — В смысле? Ублюдок больше не отвечает. Только тыкает постоянно что-то в экране. — Эй! Что за алиби?! Да, короче, бесполезно. С этим существом невозможно разговаривать, когда он в таком настроении — а он в нём почти всегда. Пришлось смириться. Выучил уже: если «А.» не хочет говорить, то он не скажет, хоть убей. Лёша сравнивает его с ребёнком, которому дали планшет, чтобы не мешался. Это абсурд. Вечером уже стоит около одиннадцатой. Тревоги нет — ублюдок точно где-то рядом. Как и те же охранники, всё ещё наблюдающие за ним. Кирилл выглядит немного растерянным. — А... Алексей? У вас снова что-то? Извиняясь по сто раз за минуту, Лёша снова присаживается на край постели и начинает привычно жаловаться на «А.». Мол, тот уже обнаглел окончательно: заявился вот недавно в триста шестьдесят девятую и опять начал угрожать ему оружием. Сказал, что ему плевать — на исключение из проекта, на ментов, что угодно: он желает только того, чтобы Лёша исчез — и добьётся этого в любом случае. Кирилл, кажется, его не слушает, — просто кивает через раз и хмыкает, пытаясь сделать вид, что он, типа, вникает. Выглядит каким-то не собранным. Будто что-то случилось. Вот серьёзно: а если жаловался не только Лёша? С другими вели себя также? Ну, угрожает ножом и угрожает, что такого? Да-да, я расскажу кураторам, конечно-конечно... И в итоге — нихуя! Гиблое место. Почему они не пресекают такое? Да кто этот ублюдок такой, чтобы его за всё оправдывать? За тот случай ему ведь так ничего и не сделали. Лёша не удивится, если ещё и похвалили вдобавок — за выдающиеся успехи в запугивании: очень даже в духе этого места. Тут чем больше ты похож на конченного, самого отсталого от человеческой морали психованного мудака, тем выше твои шансы попасть в финал. Не зря же начальник так сильно восхищается им: не зря же очкастый для него — «талисман». Лёша ещё и должен был помогать ему: какая же всё-таки бредятина. Пока этот урод, улыбаясь, свободно раскручивает ножны в пальцах и живёт жизнь, при этом портя её другим, — Лёша должен таскаться за ним, как собака, и тыкать на верные ответы у него перед лицом. Должен присматривать. Будто он не в блогерский проект хотел, а специально нанимался в санитарки из отделения для особо буйных. — Я действительно уже не знаю, что делать, — говорит он и замечает, как у Кирилла загорелся телефон. Тот хватает его, глядит в экран и хмурится. Чужое лицо почти не меняется, но Лёша видит, что нервозность на нём только возросла. — Прошу прощения, — он резко встаёт: Лёша еле заметно дёргается, — мне нужно отойти. Что-то срочное. Буквально на пару минут. — Да-да, конечно, — машет рукой, изображая понимание. Сердце колотится, — я посижу здесь тогда. Кирилл бегло выходит за дверь. «Спалился! — голосит в мыслях Лёша, — Вот же лох, блять, реально на начальство работает! Что у него там срочное-то могло случиться? На обряд не позвали, а?!» Понимая, что времени мало, Лёша резво вскакивает с кровати. Садится на корточки перед тумбой, махом отодвигает её, выдирает заветную вилку из розетки и тут же, отряхивая руки, опасливо оглядывается на дверь: датчик отключён. Задвигает мебель обратно и засовывает выдернутый шнур куда-то за неё, будто он там до сих пор функционирует, — и садится на кровать. Типа ничего не было. Дверь открывается буквально через секунду: — Умница, сиди-сиди! «А.» мечется по номеру искрами. Лёша не успевает следить за ним: только глаза улавливают очертания знакомого силуэта, как он тут же растворяется в пространстве — и после каждого движения от него тянется белый, молниеносный шлейф, отдающий электричеством куда-то в пальцы. — Ты что сделал? — шипит Лёша, вжимаясь ладонями в простыню. Боится попасть в этот невесомый вихрь. Ящики стола открываются и захлопываются почти одномоментно, шкаф — тоже; «А.», вроде бы, что-то даже под кроватью пытался отыскать... Лёша не поймал эту секунду. Разглядывал только искрящийся след за чужим телом. С жутко завороженным лицом. — Ничего такого! Молния — он сам — разрезает воздух на части, и Лёша не может отвести взгляда. Хотя и не может при этом даже уловить его нормально... Это было почти красиво. Будто гипноз. Стоп! Чё?! — Есть, — он наконец останавливается. Шлейф исчезает. В руке — позвякивающая от скорости связка ключей, на лице — оскал: — всё-таки тут. — ...Ты ответишь или нет?! — Я взломал их внутреннюю сеть, — пожимает плечами «А.». Сжимает связку в ладони, — накатал ему смешную смс-ку. — С моего телефона. — Возможно. — Я убью тебя, — хнычет Лёша себе в ладони, — айтишник, блять, нашёлся! Ты чё, вот реально? Хакер долбанный?! — Ну, — ублюдок смотрит на него почти с возмущением. Лёша удивлённо моргает. — вообще-то, да. И исчезает за дверью. Глазам остаётся следить только за очередной порцией белого шлейфа, — которая вскоре растворяется тоже. А-а. А-а-а. — Извините, ложная тревога. Лёша улыбается вернувшемуся Кириллу. — Ничего страшного. У вас всё хорошо? — Всё в порядке. Видно, что его мысли всё ещё где-то не здесь. Он садится обратно в кресло, — но уже не так расслабленно. Его пальцы нервно постукивают по подлокотнику. Датчик не проверил, не взглянул даже туда, — Лёша внутренне выдыхает: настолько сообщение от очкастого его разморило, что он вот такой вернулся? «А.» пообещал убить всю его семью, или что? — На чём мы остановились? Кирилл ему больше не нужен. Но ради собственной безопасности... Чтобы не казаться подозрительным — только вернулся, а этот перетравмированный, забитый подросток, вечно просящий советов о жизни, уже уходит? Ага! Точно что-то спиздил! — Лёша продолжает. Ему несложно выдумать ещё парочку гадостей про ублюдка, чтобы дать им ложную наводку. «Посей раздор», — говорил «А.». И Лёша использует фантазию на всю. Кого там секты боятся? Адекватов? — Ещё он что-то говорил мне... Даже не знаю, как объяснить. Что у него какие-то люди снаружи. Мол, помогли ему какие-то бывшие, назвал их как-то... «свидетелями» или типа того. Я переспросил, а он разозлился и сказал, чтобы я забыл об этом. Мне стало дурно, и я отстал. Ну, в общем, ничего не понимаю. Кирилл меняется в лице. — Снаружи? — Да, — нервно чешет затылок, — и, кажется, я понял, что ему нужно. Наверное, не берусь утверждать. Но он постоянно ищет что-то. Снова пытается сбежать, как думаете? Говорит: «Не собираюсь ждать августа». Я вот считаю, что где-то там, снаружи, ему и место! Не хочу его видеть больше. — Вы уверены? Он действительно говорил о людях снаружи? — Ну да, — Лёша пожимает плечами, — я особо не вдавался в подробности. Подумал, что бредит. Он же психованный, типа. Но я потом вспомнил, о чём он упоминал... — Лёша очень старательно делает вид, что пытается вспомнить, — как раз про вот этих каких-то «свидетелей». Мол, если он потеряет с ними связь, они сразу пойдут в полицию. Или что-то вроде того. Я не понял, если честно. — То, что вы сейчас сказали, очень важно. Вы правильно сделали, что пришли. Лёша хлопает глазами. — Я думал, это просто очередные бредни. — Нет, — Кирилл качает головой, — вы держитесь пока от него подальше. И если он скажет что-то ещё — сразу сообщайте. — Конечно, — Лёша кивает. — большое спасибо вам. Вы не представляете, как помогаете. Они поднимаются наверх. Лёша уже привык чувствовать этого урода: поэтому не обращает внимания. Ему даже слегка импонирует то, что ублюдок реально следит за всем происходящим, — и не кидает его, стоит делу запахнуть жареным. Блять, надо как-то лечиться уже от этого ощущения. Почему он всё время за что-то его хвалит? Оправдывает его? Лёша, кажется, реально чем-то ударился. Назвать движения чудовища красивыми? Это точно диагноз, ему срочно нужна Цервелло: в мозгу походу развивается что-то не то. Жуткими, вгоняющими в ужас, кошмарными, пугающими и абсолютно противными для его научной действительности — движениями — Лёша ещё может их назвать. Но красивыми — ни за что. Он лучше пойдёт на несуществующее дно и отдастся прямиком в пасть самой Невесомости, если ещё хоть раз подумает о том, что движения ублюдка могут быть ещё и красивыми. Даже изящными, возможно. Но Лёша всё равно этого не увидит: ведь «А.» — неуловим. Нет, ну серьёзно: красивыми? Он там на солнце перегрелся, пока шёл сюда, или что? А-а... или это, всё-таки, отголоски того ослабляющего яда? Мозг начал разрушаться, а мысли об ублюдке, как о ком-то «красивом» — первый звоночек к тому, что эта дрянь подействовала мощнее, чем надо? Какой ужас! Он реально применил это слово к чудовищу! Нет, Лёша себе этого не простит. Этот злоебучий яд точно разъедает все остатки его здравого смысла... Нужно как-то с этим бороться. О, Боже. «Красивый» — просто слово! Простое блядское слово! Оно ничего не значит! Лёша всё ещё считает его сучьим монстром, к которому невозможно испытывать что-то кроме глубочайшего, искреннего и выжженнего намертво в подкорке отвращения! Ну, ещё страха, конечно же. Но это никак, блять, не соотносится с тем, о чём Лёша думает... Он принимает всё слишком близко к сердцу. Слишком. Близко к сердцу. Застывает на ступеньке. В какой момент это произошло? В какой момент он переключился от сплошной, душной ненависти, застилающей глаза, — до этого слова? В какой момент называть «А.» «красивым» стало чем-то совершенно адекватным для его головы? Лёша должен бояться. Лёша должен ненавидеть. Но стоит раздаться насмешливому голосу где-то позади, — и Лёша думает, что это, наверное, уже приговор.

@@.@

Он пытался уснуть. Силой сжимал глаза, пока Илья уже давно сопел где-то сверху, — но мысли никак не могли оставить его в покое. Сегодня — двадцать пятое июня: миновал практически весь первый месяц. Осталось жалких два. Если Лёша так и будет лежать, регрессируя, то больше никогда не увидит Даню. Не увидит свою родную общагу, — где соседи за стенкой будут стучаться к ним и орать за бесконечную болтовню даже ночью. Больше никогда не подаст документы в театральный ВУЗ, чтобы слышать привычный скрип половиц под ногами, — и широко улыбаться на громкие аплодисменты, обращённые к нему: хотя школьный театральный кружок это всё равно не заменит. Больше никогда не увидит Илью. Он не хочет умирать. Лёша хочет остаться отдельной личностью. Со своим чёртовым голосом. Пожизненной привычкой заговаривать всё подряд, лишь бы не чувствовать, как внутри разрастается невесомая бездна. Хочет выжить — назло всем. И у него на это выживание всего два месяца. За которые он как-то должен узнать всё про это место и понять, что нужно сделать с собой, чтобы от него отстали, — и перестать подходить под все стандарты части Голоса. Как он угодил сюда? Просто как? Почему он подавал документы, проходил собеседования и ни разу не задал себе вопрос: «Почему именно я?». Почему именно бывший школьник без какого-либо опыта, который заговаривал им зубы на протяжении всех сеансов, — оказался здесь, в здании для, казалось бы, каких-то людей более сообразительных? СВП был придуман для особо умной молодёжи в основном: тут самым старшим выглядит только, разве что, грёбаный Кирилл, который не участник и так. Но все остальные — такие же молодые, с таким же отсутствием опыта. Илье двадцать: он, гордо задрав нос, говорил, что почти окончил второй курс юриспруденции, — и в этот проект попал чисто случайно, за компанию со своим лучшим другом. А вот как этот лучший друг — выходец из Ада: из медицинского колледжа — нашёл СВП и решил, что это чудесный способ подзаработать им денег, уже никто не в курсе. Наверняка так же, как Лёша: в ленте новостей всплыло объявление, и тот, недолго думая, ткнул в него пальцем. Илья скомканно рассказывал, что они с Сашей до СВП жили вместе, — и деньгами тоже не сорили. Саша же, в свою очередь, вечно лазил по всяким фрилансам и искал способ заработка, чтобы было не всё так сложно: пока Илья учился и носил им в дом стипендию. В конечном счёте, Саша резко схватился за этот проект, как за спасательный круг, забирая и Илью туда с собой. Им легче, потому что они вдвоём. Но вот, если, к примеру, Лёша понимает, почему избрали «А.». Возможно, понимает и то, почему избрали его самого: хотя противится и не хочет об этом думать вообще. Но причём здесь Илья? Почему он? Он — Божий одуванчик, мягкий и податливый. Саша вечно втягивает его в какую-то дичь, а он не может ему отказать — ходит за ним по пятам, держа за руку. Вот и как они с Лёшей могут лежать в одном кругу? Как Лёша — человек-бита со своими заскоками, привычками и диагнозом, о котором знает только психиатр, — в конце лета просто ляжет туда вместе с ним? Какие, блять, у этой секты вообще критерии для двенадцати, если все выбранные участники здесь — диаметральные противоположности? А главное: как из себя эти критерии исключить? Что делают с остальными сорока людьми, которые здесь тусуются и не собираются в конце августа лежать в кругу? Ведут их на расстрел — чтоб сильно не мешались во время ритуала? Или добровольно отпускают по домам, типа: «Спасибо за участие, вы нам не подошли»? Лёша в это не верил. Не после той коробки с ослабляющим ядом. Отсюда просто так точно не уходят. Отсюда либо попадают в круг, либо... ну, не попадают, — но второе, он подозревает, немногим лучше первого. Тишина давила. Он бы сейчас с удовольствием отыграл какого-нибудь Гамлета, — но чёрт с ним. Илья спит. Остаётся только глядеть в потолок: Лёша, мучаясь, старательно считает про себя секунды, — иногда с овцами — пытаясь заглушить внутренний шум. Ничего не выходит. Мысли всё равно возвращаются к одному и тому же. Он хотел бы тоже поспать наконец. Но привычный лунный свет, льющийся на лицо, внезапно перекрывает чья-то тень. Лёша мгновенно распахивает глаза: готовясь к удару, прикрывает голову, — но. «А.» стоит рядом с кроватью. Руки в карманах, очки опять на макушке, — он смотрит на него своими слепыми, слегка удивлёнными глазами: строит невинность, урод. Дожидается, пока Лёша прозреет, уберёт свою недо-защиту, — и коротко кивает в сторону двери. Разворачивается и бесшумно шагает прямо к ней. Реально будто кот. О, Боже. Лёша — в полнейшем ужасе — медленно садится на кровать, тянется за одеждой на стуле, — и, пытаясь не шуметь, выходит следом. Жалеет только о том, что у него больше нет перцовки: но, вроде как, из всей этой ситуации «А.» — последнее, что его пугает. В очередной раз оглянувшись на спящего Илью, он на цыпочках выскальзывает из триста шестьдесят девятой. Оглядывается на коридор: со стороны лестницы — два охранника. Те, кто обычно стоят столбом и кошмарно пялятся на него. Спят. Очень тихо и мирно. Но в другие дни они не спали. Они всегда на чеку, и поэтому Лёша так боялся выходить ночью. Боязливо косится на «А.». Тот стоит, привалившись плечом к стене, и лишь дёргает бровью на чужое возмущение: мол, «Что опять не так?», — на что Лёша, закатывая глаза, отмахивается. И идёт за ним, рванувшим вперёд, следом. Ориентируется только на его шаги: сквозь тьму хер что разглядишь. «А.», кажется, создаёт тихий звук от своей ходьбы специально, чтобы он не терялся, — и эта внезапная мысль заставляет Лёшу поджать губы. Еле разглядывает, как ублюдок периодически озирается по сторонам, — видимо, боится, что они очнутся раньше времени. Вырубить — вырубил, молодец, но до каких пор его невесомость собирается их сдерживать? Лёша ведь тоже не в курсе, сколько времени он лежал в отключке после каждого касания к нему: это, ну, должен знать только «А.», — и, судя по его мелкой нервозности, невесомый обморок на самом деле не настолько длительный. И времени мало. Они кое-как дошли до конца коридора. ...Да кто ж знал, что этот архив будет на ебучем техническом этаже? Туда ещё несколько дней назад, до того досрочного собрания, повесили чёрно-жёлтую оградительную ленточку, — и теперь табличка «Технический этаж» блекла где-то позади неё. Лёша помнил, что здесь есть какая-то дверь, но не придавал ей значения от слова совсем, — ему до нынешнего момента было по боку на этот технический этаж и всё, что с ним связано: но, в общем-то, его догадки оказались верны? Тем самым участником, который пробрался в запрещённую зону и кому-то явно навредил — был не кто иной, как «А.»? Очевидно. Кому такая херня ещё могла прийти в голову... Пригнувшись, ублюдок нырнул под ленту, висящую крестом, — и оказался прямо перед дверью с табличкой. Лёша последовал его примеру. Там было слишком мало пространства: ленту накрепили почти вплотную к дверному косяку, и ему пришлось чуть ли не протискиваться, чувствуя, как тугая полоса скользит по позвоночнику. «А.» давит на дверь, — и та, конечно же, блять, поддаётся: Лёша слышит тихий щелчок. За ней — тьма ещё хуже, сплошная и чёрная. Будто за порогом не было вообще ничего: и они сейчас просто провалятся к чертям в кромешную пустоту. Лёша уже сомневается, что в ней слышимые шаги ублюдка ему как-то помогут. Не видно ни конца, ни начала. Что там вообще? Опять лифт?! Куда он вляпался? Жестом подгоняя его, ублюдок окунается в тьму. Лёша с глубоким вдохом ступает за ним: и последнее, что он видит — руку в перчатке, задвигающую дверь обратно. Затем — только бесконечная пустота. И где-то — спокойное дыхание «А.». Который, подождав пару секунд, шепчет: — Ступеньки. Аккуратно. — Блять, вообще не помогло, приятель, — таким же шёпотом цедит Лёша, — даже если я знаю, что тут ступеньки, хуй я что увижу... О, ну, хотя бы ступеньки. Хотя бы долбанные ступеньки! Ещё лучше, блять! Лёша водит ногой по низу, держась за ближайшую стену, — и реально нащупывает опору ниже нынешнего пола. Какой кошмар. И сколько здесь этих ступенек? Они сейчас будут спускаться в какой-нибудь подвал с последнего, блять, этажа, или что? Лёша скорее сдохнет! — Два пролёта, — голос «А.» звучит дальше, чем он ожидал, — считай, если хочешь. Остаётся лишь закатить глаза. И пытаться нащупать хотя бы долбанные перила, — они же должны быть? Руки, размахивая по пустоте, наконец натыкаются на холодный металл. Лёша цепляется в него мёртвой хваткой и делает первый шаг. Сразу слыша чужой. Второй шаг. Второй чужой — уже ниже. И так до тридцати с чем-то: он сбился, когда в пустоту начало просачиваться блеклое свечение. Где-то глубоко гудела вентиляция, — он помнит этот звук: низкий гул, который, скорее, исходил из самой бездны здания, а не из продырявленных стен. Снова эта каменная гусеница, не дававшая ему нормально спать, медленно вылезала из своего логова и пожирала за собой пространство. Ненавидел ли Лёша гусениц? Безусловно. Блеклое свечение теперь долбило в глаза. Ну, если уж сравнивать его с той тьмой, по которой они брели чёрт знает сколько, — то да, именно долбило: он успел привыкнуть к чёрной пустоте. Но ступеньки закончились. Перед глазами начал открываться хоть какой-то светлый простор, — и «А.», ступив на чёрную решётку, снова вернулся в состояние парящего кота. Место вело разворотом куда-то вправо. Спереди же, пять метров буквально после этого узкого, как назвал его Лёша, вакуума для ступенек, — очередной, блять, заделанный бетоном тупик, на который он бросил лишь секундный взгляд. И тут же, потеряв ублюдка из виду, рванул за ним направо по коридору: тот успел ускакать. Сунул руки в карманы, не оглядываясь по сторонам. — Что там? — шепчет Лёша, презренно осматривая двери: те тянулись по всему узкому коридору, по обеим стенам. С крошечными окошками, прикрытыми серой тканью, на уровне глаз. — Очередные трупы? — Не знаю. Остались тут ещё с лаборатории. Вдоль стен — трубы. По верху, под потолком. Видимо, это голос каменной гусеницы: именно такой звук Лёша и слышал пару дней назад, пока пытался заснуть в триста шестьдесят девятой. Да, те ещё призраки. — Какая к чёрту лаборатория? Я думал, ты угараешь... «А.» еле слышно вздыхает. — Это камеры сенсорной депривации. — А? Сенсорной чего-чего? Ублюдок усмехается. У него даже не хватило совести обернуться: Лёша уже с минуту сверлит взглядом его спину. Идёт и идёт, будто живёт здесь. Как обычно. — Ну, загляни сам. Вдруг ещё открыты? Лёша осматривает очередную ржавую дверь и кривится. — ...Нет, спасибо. Предчувствие херовое. От вида этой дряни, вылезшей прямиком из СССР, Лёша вспоминал библиотеку, — и начинал верить. Всему, что он говорит. Опыты над людьми хотя бы звучат реальнее, чем вспышка молнии из шрамов. Не успокаивает, конечно, но что поделать: раз у этого здания с самого его основания была такая судьба, то неудивительно, что в итоге СВП образовалось в секту. Да и «камеры сенсорной депривации» звучало как что-то заумное из документалки про серийных убийц: вроде бы знакомое, но одновременно какое-то слишком далёкое. От реальности. Словно весь этот тупой криминал остался в экране телефона Дани, пока они под одеялом смотрели очередную херню про Чикатило с одними наушниками на двоих. И Лёша просто не может воспринимать это всерьёз. Лёша не может поверить, что это существовало. Но собственное отражение до сих пор кажется чужим. Идут дальше молча. Коридор заканчивается, — и снова поворот вправо: Лёша, уже почти привыкший к лабиринтам, без тени мысли сворачивает туда за очкастым. Пространства стало неожиданно больше: узкий коридор расширился, став размером практически с триста шестьдесят девятую. Бесконечные ржавые двери, что медленно сеяли в голове панику, — люди, тут запирали людей, они все умирали — наконец исчезли с поля зрения. Спереди показался — как же, блять, неожиданно — голый, обшарпанный бетон. Лампа под потолком, заливающая этаж мертвецким жёлтым светом. Кругом — пустые стеллажи из гнилого дерева: поломанные полки свисали друг на друга, застыв во времени. Лёша презренно глядел на них и думал, что здесь явно должно было что-то быть. «А.» долго не задержался. Помчался вперёд, стараясь не задевать плечами столетнее дерево. Пришлось топать за ним. Его спокойствие настораживало: он уверен во всём на сто процентов, — но Лёша-то в курсе, что что-то пойдёт не по плану. Тревога нарастала где-то в животе. Больная голова подсовывала картинку: вот, ублюдок идёт и идёт, — и вдруг из-за угла выскакивает охранник, стреляя в чужую шею разрядом тока. Очкастый падает замертво, а Лёша остаётся глядеть на его бездыханное тело и пятиться назад, не в силах что-либо сделать. Они не люди. Они все помешаны на контроле. Помешаны на своей великой цели. А Лёша с «А.» на пару выбиваются из всей этой оравы ходячих промытых мозгов. И не то чтобы это было когда-то выгодно: сдаться всегда проще. Но их не поймают. Урод точно что-нибудь придумает — выкручивались же в прошлые разы как-то. Архив, в общем, отличался от библиотеки тем, что здесь всё на русском, — и когда очкастый достал с кармана краденую связку ключей, Лёша уже начал сомневаться, что очередная сорокалетняя писанина на итальянском ему чем-то поможет. Однако фортуна, о, вау, соблаговолила помочь ему снова: Лёша зашёл в помещение, такое же старинное и пропитанное насквозь пылью, — зашёл, и все отчёты там были, да неужели, на его родном языке! Только он уже видел это место. Блять. Если по правде, то архив этот в натуре слишком похож на библиотеку. Разве что в уменьшенном размере. И даже не библиотеку, а склад какой-то. Только вот как вся важная информация, за которой охотится сам «А.», хранится в такой затасканной кладовке? Разве какие-нибудь там взломщики (типа ублюдка, найдутся же) не смогут в два счёта вскрыть дверь и украсть каждый отчёт, все досье с недостатками и «преимуществами»? Абсурд. СВП особо-то и не заботились, кажется, за свои супер-секретные данные. Стоило очкастому только ключи скомуниздить: всё! Боже! Если бы на этажах не было никакой охраны, любой желающий сумел бы сюда пробраться... Ещё тут вечно все двери открыты. Дверь на технический этаж, вход в который, вообще-то, карается неизвестными последствиями, — тоже открыта: организации хватило лишь на ленту, которая спасала этот ссаный этаж разве что только от тех, кто боится замарать свою драгоценную школьную форму. Как будто они не старались. Никто из них. Ведь они думают, что никто не посмеет. Что ни у кого не хватит смелости идти наперекор. Потому что все уже давно подчинены. Им попросту незачем усердствовать. Тут никто никого не настроит против начальника: все уже с середины июня смотрят на него влюблёнными глазами. — С какого вообще года, — шипит Лёша, поворачивая в руках колпачок настольной лампы: отсвечивает на десятки стоящих в ряд папок, — тут это происходит?! «А.» сразу, как прошёл внутрь, стукнул по настольной лампе — та зажглась. Лёша уже ничему не удивлялся: уныло разглядывал старое помещение, пока ублюдок перебирал папки на ближайшем стеллаже, — удивительно, что делал это без очков. Кругом мрак с бардаком. Так же, как в библиотеке, — но все эти разбросанные по углам листочки выглядели хотя бы посвежее. И, судя по сну, здесь есть записи с этого года: он отлично помнит закиданный бумагами стол у дальней стены, на котором его сонная копия открывала досье «А.». На стеллажах, в которых копался урод — тоже полный бардак: года на корешках — вперемешку; цифры от одного до двенадцати, смысл и порядок которых Лёша так и не уловил; какие-то аббревиатуры... В общем, царила полная разруха, — словно этот архив вели какие-то испуганные орангутанги. Хотя, вычитав письмо-отчёт одного из работников, Лёша на минуту задумался.

«02.07.1991 г.

Бирюков. Конечная запись из собеседования со врачом-психотерапевтом от 13.05.1991: ПОТЕНЦИАЛЬНЫЙ DIO-11. Грешен аспектом Слуха до глубины души, отпишите и подтвердите это уже самой С. Бирюков считает, что прослушивает нас незаметно, я лично дважды ловил его у дверей служебных номеров с аудиокассетой. Он ведет слежку за кураторским составом еще с 23.06, попытался подговорить против руководства двух обычных. Они отказались следовать его указаниям, но их держат под наблюдением. Если слишком много узнают, то С. точно сотрет им воспоминания.

Бирюкову все время необходимо контролировать информацию, выявлена мания в запретных знаниях. Он постоянно слушает, кто что говорит, и фактически не может без этого жить. На собеседовании даже сообщал, что должен всё знать, иначе его охватывает чувство беспомощности.

Лёша хмурится: ну, если судить по фотографии, этому серьёзному парню тут лет двадцать. Значит, уже под сорок с чем-то? Или...

Рекомендую тщательное наблюдение. Если у Dio-11 есть информаторы снаружи, то это может стать проблемой.

...

Вторая фаза ритуала должна наконец состояться, прошло уже двадцать с лишним лет, С. все еще зла: мы никак не можем найти подходящий сосуд на роль Dio-12. Именно с ними всегда и были сложности. Она говорит, что Невесомость сама выбирает своего носителя, и мы не вправе её торопить. Но все видят, как С. теряет терпение и стареет. Хотя физически не меняется с семьдесят второго. Просто ее Разум с каждым годом становится все менее стабильным.

Сплошная морока.»

Лёша откладывает отчёт подальше. Переварить бы сейчас хоть что-то из написанного. Да и кто, блять, эта «С.»? Кто додумался называть себя одной сраной буквой? «С — смерть, типа? Что за уродский пафос?» Будто он уже видел такое обозначение где-то. Нужно рыть дальше. Было бы славно просто найти отчёт напрямую о части Голоса: Лёша бы хоть сравнил повадки того человека со своими. Попытался бы что-то переправить. А тут вот, как назло, разбирался другой грех, — этот мистер Бирюков прослушивал весь персонал, потому и попал на сектантскую удочку. Лёша так не делает. ...Почти. Ну всё это не значит же, что ему реально попросту надо отхерачить себе язык? Да вряд ли. Не поможет. Голос — не язык. И если Богу Невесомости нужен от него именно Голос, — значит, ему нужен весь Лёша целиком. От головы до пят. Богу нужна суть того, что делает его самим собой. Если Бирюкова «самим собой» делала бесконечная прослушка, и без неё этот человек чувствовал себя беспомощным, — как-то знакомо, — то Лёшу «самим собой» делала его неразрушимая привычка огрызаться, даже когда шею сдавливают обеими руками. Его умение говорить в своей же голове: даже когда рецепторы в мозгу, отвечающие за восприятие реальности, вырубались, он всё равно посылал себе сигналы говорить-говорить-говорить. И совершенно неважно, будет Лёша проворачивать это языком или собственным сумасшествием. Тогда как выбраться отсюда? Как ему отказаться, блять, от своей сути? Сбежать от себя не получится. Им нужен Голос, который заглушает тишину, потому что боится её, — и Лёше, кажется, достаточно просто перестать. Перестать видеть в каждом упоминании тишины личное оскорбление, иначе нихера у него не получится. Он будет бороться против всех, будет пытаться выбраться отсюда своим любимым упрямством, — но ведь именно этого они и добиваются. Они хотят, чтобы он боролся. Чтобы истратил все силы на бесполезные драки со своей частью, — и в итоге просто испарился от бессилия. Голос — его грех. Но ещё голос — его опора. Ведь если подумать, что делает его Голосом... наверное, это в самом деле страх. Страх всего, что связано с грёбаной тишиной. Он стремился заткнуть её собой всю жизнь — и в итоге она схватилась за грудки и заткнула его сама: не было у неё никогда никакой к нему жалости и сострадания. Эта тварь просто ждала, пока он выдохнется, пока выбор исчезнет насовсем, — и тогда она точно распахнёт массивные двери в его сознание, вползёт туда чёрным невесомым дымом и встряхнёт его так, что вся щит-болтовня вылетит из башки в один миг. Растворится в пространстве, и Лёша увидит перед собой уже не дым, просачивающийся сквозь трещины в титановых стенах, а Божественный свет. Блядство. В горле что-то пересохло. Короче, нет у него никакого выбора. «А.» был прав. Секта знает, что она делает. Если она выбрала кого-то за что-то конкретное, то она прекрасно знает, что этот кто-то не откажется от этого в любом случае, — как и Лёша не может отказаться от своих слов. Он попался не потому, что был ребёнком. Не потому, что только выпустился со школы с кучей справок от психотерапевта, от которых у любого адеквата глаза на лоб полезут, — и даже не потому, что потребность в деньгах превышала его переломанный здравый смысл. Он попался потому, что он — это он, блять, Лёша Деревяшкин. Грёбаный человек-бита, который боится боли, но при этом делает всё, чтобы её прочувствовать. Избегает Бога, затаившегося в тишине, что вечно преследует его и в кошмарах, и наяву, — но при этом раз за разом, вытирая кровь с носа, идёт туда, где пустота гуще всего. Вот, живой пример, твою же, блять, — стоит напротив и бумажки перебирает. В этом всё дело. Всё не так. Секта управляет им вовсе не снаружи. Враг у него в голове. Нужно всего лишь избавиться от страха, — и тогда Голос перестанет быть грехом. Присев на скрипучую столешницу, Лёша глядел на «А.». Тот стоял справа, около второй в помещении двери, заваленной ящиками: при входе он пробубнил, что та должна вести в кладовку поглубже и попыльнее, — они позже заглянут и туда тоже. Стоял, намертво поглощённый папкой с отчётами. Очки на макушке, он даже не щурится: Невесомость реально даёт кошачье зрение? Тут лампа одна, возле Лёши, и светит так себе! Или он просто притворяется? — Нашёл что-то? — не выдерживает первым, нарушая тишину. Отлипает от стола, идёт к нему, — Или тебе надо что-то конкретное? — Надо же, — хмыкает «А.», — ты теперь и этим интересуешься? Лёша дёргает бровью. — А что, нельзя? — У нас разные намерения, — пожимает плечами, не отрывая глаз от бумаги, — ты, вроде, сбежать хотел. Так что будь добр. Не мешайся. — Как это «разные»? — Лёша затормаживает в шаге от него, — А у тебя что за намерения? В круг залечь опять? Он пожимает плечами снова. Лёша недоумевает уже всерьёз. В голове начинает что-то тихо гудеть. — Тогда что ты здесь рыщешь-то? Для круга у тебя уже все знания имеются. — Иди и занимайся своими делами. — Да блять, — цокает Лёша, — Хотя бы сейчас можно разговаривать со мной повежливее? Я, может... — запинается, не решаясь, но «А.» уже поднял глаза. — помогу как-то. Урод лыбится и опускает взгляд обратно. Лёша, сжимая руки в карманах, медленно считает про себя до десяти. — Ну и пожалуйста, — разворачивается к столу: голова гудит до сих пор, — я, если что, предлагал. «Да чё опять не так?» Хватает какой-то рандомный отчёт. Вчитывается: о, Боже, ещё хуже. Какой, блять, это вообще год?

«13.01.1972 г.

Первый цикл провален. Никто из Двенадцати не пережил первую фазу ритуала. Энергия Невесомости рассеялась, не дойдя до алтаря. Предполагаемая причина: несовместимость аспектов. Выбранные кандидаты не соответствовали грехам в полной мере, Бог не создан. С. ожидает следующий набор...»

Короче. Ну его нахер. Ещё один мёртвый год, ещё куча невинных жертв. Неужели до него в самом деле никто не задумывался о том, чтобы сбежать?

«...Всё здание едва не подлетело на воздух. В следующие года нельзя допускать утечки энергии Невесомости...»

Как он сделал это? Он — единственный, кто смог, или были другие? Нужно найти что-то о них. Даже если те мертвы, — живые с Лёшей делиться знаниями явно не хотят. Ничего, блять, не понятно. Если бы ему вдруг посчастливилось сбежать отсюда однажды, он бы вернулся? Ответ прост и логичен. По-моему, яростно замотали головами бы абсолютно все, если бы им посчастливилось, — но с ним-то что не так? Зачем возвращаться в место, которое закидало бомбами мост между тобой и твоей человечностью?

«...Чтобы дойти до второй фазы ритуала, Двенадцатый, принявший все одиннадцать грехов, должен ВЫЖИТЬ. Вобрать в себя все части и стать сосудом Бога Невесомости, способным выдержать его в своём теле до начала второй фазы ритуала. Только в этом случае Бог будет создан...»

Гудит и гудит. Да что это? — Не нравится мне этот звук, — шепчет он. Обходит «А.», следящего за ним взглядом. Шагает к входной двери и приоткрывает её. Уши тут же разрезает сирена. Морщась, Лёша захлопывает дверь. Рывком оборачивается на ублюдка, — и замирает. Та папка валяется на полу, под ним. Он, прижимаясь к стене спиной, зажимает уши руками и сползает вниз. Приходится взять себя в руки. Лёша в миг сокращает расстояние. Хватает его за шкирку, наплевав на все «нужные» записи, которые тот отложил. Одной рукой растаскивает ящики, загромождающие кладовку попыльнее, — пинает их ботинками, игнорируя боль, и раскидывает в разные стороны. Дотягивается до лампы, рвёт шнур, отбрасывая его на стол, — и выламывает деревянную дверь ногой. Тьма. Затаскивает туда очкастого и пытается закрыться, теперь уже аккуратнее. Выискивает, чем можно подпереть эту сломанную рухлядь: взгляд, привыкший к свету грёбаной лампы, ни черта не видит, — Лёша матерится себе под нос, пока шарит руками по тухлому воздуху. Натыкается на что-то твёрдое: не разбирая, тащит к двери. Стоит, вроде бы. Сирена продолжает звучать. Так же, как и пару минут назад — до жути тихо и практически незаметно. Отчётливо Лёша слышал только гул вентиляции. Он вспомнил об этой кладовке как-то... автоматом. Словно кто-то резко дёрнул рычаг у него в голове. Лёша надеялся, что урод придумает что-то, если их схватят, — а в итоге ему пришлось действовать самому. Ещё и на скорость. Один нюанс: они в архиве, который при обыске всего этажа должны проверить в первую, блять, очередь, — и выхода нет. Им стоит просто переждать здесь, да? Охранники, прямо сейчас топающие по техническому этажу, явно простят им всё... Если прямо сейчас входная дверь не распахнётся, и сюда не забежит полчище громких ног, — занося с собой и пронзающий сигнальный вой. А Лёша не примкнёт к стене, прикусив язык. И не попытается нащупать хоть что-то похожее на очкастого. Слишком много звуков спуска затвора. — Здесь кто-то был, — раздаётся низкий мужской голос, еле слышный за сиреной. Буквально в паре метров от них, — недавно. Не успели бы уйти. Шум рации. Ещё один голос: — Обыскать всё. Эти крысы ключ спёрли. — в рации кто-то прокашливается, — Сообщают, не хватает только их двоих. Все остальные вышли. Аккуратнее. Там неподчинённый Невесомый. — Очкастый, — Лёша, кажется, нашёл его плечо, — ты слышишь меня? Шепчет сквозь сирену, бьющую по ушам. Теребит ткань чужой рубашки, — и сразу чувствует, как руку слабо сбрасывают. — Слышу, — хрипло доносится где-то рядом. Лёша выдыхает. И как только собирается спросить, что им вообще, блять, делать, — дверь в кладовку распахивается. Приставленные к ней ящики отлетают назад. В глаза долбит огромный фонарь: Лёша жмурится, прикрывая рукой лицо. — А! Так оба здесь! — его хватают за предплечье, тащат наружу, — Троим взять на себя Двенадцатого! Пока он в блокаторах! Все косятся на него сквозь чёрные маски на лице, как на музейный экспонат, — и держат под прицелом. Трое одновременно опускают дула, направляясь в кладовку. Достают из пояса шокеры: перед глазами всё плывёт. Он носится взглядом по архиву — назад ему заглянуть не дают, — но сирена слишком больно режет по ушам, чтобы сконцентрироваться на чём-то одном. У входной двери, запуская в архив мертвецкий жёлтый свет, сторожат четверо. Ещё трое в кладовке. Один его держит, трое не спускают с прицела. В висках пульсирует, гудит, мозг начинает работать вспять. Единственное, что остаётся, — пытаться высмотреть во всём этом хаосе знакомую белую макушку. Ту, что звук сигнала, от которого теперь не спасала волшебная звукоизоляция, — не выдержит. — У меня рация сдохла, — цокает охранник, держащий его, — достань свою, сообщи уже, что их словили. Руки заламывают за спину. Один из охранников тянется к своему поясу. Лёша яростно шипит: — Ну да, — надеется, что его услышат, — нелюди, кто бы сомневался? Хоть бы ваше ебучее начальство стёрло вам память... — не глядя пинает, замахиваясь назад, охранника по щиколотке, — и вас с лица Земли тоже к херам! Его скручивают ещё сильнее. Боль простреливает до локтя. Он привык. Фонари странно мигают. — А-а, уши, что ли, заболели? Охранник, ничего не отвечая, заламывает руку выше, — Лёша на секунду теряет зрение. Перед глазами вспыхивают белые искры, но молчать — соглашаться. — Как жаль, что ваша Сука не придумала ничего лучше, чем нанять сорокалетних пропитых мудаков охотиться за детьми! Фантазия зашкаливает, конечно, да... — Лёша срывается на сдавленный выдох, — давай... ломай... чё ты! Здоровый же мужик! Или вера не позволяет? Хватка исчезает. Лёша хмурится, медленно встряхивает ноющими руками: «Что, про веру задело, реально?», — и оборачивается. Охранник, который только что держал его, пятится назад. Ударяется затылком о бетонную стену и сползает по ней, валясь на пол, — а из его плеча сочатся остатки белого электричества. И Лёша не может дышать. Молния — он сам — разрезает воздух на части. Шлейф мечется из стороны в сторону, от каждого его касания на их коже взрывается гигантский разряд тока. И они все, с разницей в считанные мгновения, летят лицами в пол. Пространство содрогается, яростные вспышки рвут его одна за другой, привычное покалывание снова оседает на кончиках пальцев: только теперь оно намного ощутимее — даже будучи в нескольких метрах от хаоса, он чувствует каждую из них. И стоит, будто завороженный. У него нет желания даже отойти. Буквально пара секунд. Буквально пара секунд — и электричество, покалывающее кожу бессознательных охранников, прекращается. Лёша, держась за стол, садится на землю — ноги подкашиваются. «А.» же злостно захлопывает дверь: сирена наконец затыкается, и из света остаются только гигантские фонарики, разбросанные по полу, — мигают ещё пару раз и включаются. Морщась, ублюдок приваливается к стене и тяжело дышит. Лёша видит, как он обхватывает себя за предплечья голыми руками. А лицо, которое этот придурок пытается спрятать за кудрями, перекошено болью. В Лёшу будто до упора вдавливают заряженный шокер. — Я так понимаю, путь обратно перекрыт? Или там больше никого нет? Он еле поднимается. Рука, которую зажимали, ужасно ноет: но Лёша предпочитает пока это игнорировать. — Если эти не выйдут на связь, подошлют ещё, — хрипло откликается урод, — оно орало на всё здание. Там эвакуация. — А. И нас не досчитаются. — Да. — Просто пиздец. И сколько она будет? Всю ночь? Эти ещё раз сто очнуться успеют... — Полезем через люк. Времени нет. Лёша моргает. — Чё? Какой? — Вентиляционный. — О-о... — Лёша трёт лицо ладонями, — не понос, так золотуха... «А.» отталкивается от стены, хватает первый попавшийся с пола фонарь и шагает в кладовку. По пути ещё успевает подобрать несколько бумажек, сминая те в комки и пряча по карманам. Лёша старается следить за ним взглядом: но единственное, что чётко выстраивается перед глазами — свирепые вспышки невесомого электричества. В глаза бьёт свет, перебивающиеся разряды тока рассекают стеллажи пополам, — всё вокруг превращается в расколотый небосвод, из которого в каждую земную точку хлещет молния. Лёша думает, что сошёл с ума, — но они все лежат. Лежат и не двигаются. Это реально. От одиннадцати здоровых мужиков — лишь бессознательные тела. И Лёше, кажется, просто повезло, что здесь он с ним заодно. Иначе чёрт знает, что могло произойти. Лёша бы не хотел оказаться на их месте, — хотя, при этом, очень бы хотел его коснуться. Вот блять. Ублюдок уже, отложив фонарь и промямлив скомканное «Тебе», надел перчатки и снял решётку с люка на стене — Лёша, заставляя себя отвести взгляд от тел, поплёлся к нему. Как обычно, блять, лезть через какую-то узкую залупу! Он не знал, как реагировать. Наверное уже нельзя оправдать свою ненависть чем-то, типа «Да потому что он просто существует, блять», — это уже не актуально. Но как по-другому? Как сделать так, чтобы вспышки тока, вылетающие с его рук, вызывали хоть чуточку привычной ненависти? Как заставить собственный мозг поверить в то, что он — редкостное чудовище, которое рубит всех без разбора просто потому, что ему нравится причинять боль, а не в то, что он сам... от себя не в восторге. «А.» спас его. Лёша повторял это про себя, пока полз на четвереньках по холодному металлу, боясь, что от их веса он может провалиться к чёртовой матери: хотя ублюдок — скелет тот ещё, но вот про себя он так сказать не мог. Слышал позади одно лишь шуршание в ответ на все свои отборные маты, — «А.» молча лез следом, и его дыхание всё ещё было слишком тяжким, чтобы Лёша мог сделать вид, что всё в норме. Потому что нихера он не в норме. Насколько вообще это болезненно — стреляться электричеством? Думается, что довольно таки прилично... Какая-то странная вентиляция: Лёша только под конец пути прополз один поворот направо, — всё остальное время, кажущееся бесконечным, они ползли вперёд. И вот, кажется, доползли: он видит в метре от себя решётку-выход. Глушит фонарь ладонью, пытается осмотреть тёмное помещение, — нет ли голосов? — но снова ни черта не видит. Вокруг только гул: и хер знает, от вентиляции это или от сигнального воя. Звукоизоляция здесь работает наперекосяк. Он толкает решётку, придерживая её, чтоб не рухнула с грохотом. Та поддаётся с тихим лязгом. И Лёша, не подумав, что она может быть, блять, тяжёлой, вываливается вместе с ней наружу. Все те секунды, за которые его тело преодолевает два блядских метра, — он успевает помолиться и распрощаться с очкастым, уже удивлённо выглядывающим из люка. Приземляется на что-то жёсткое и шершавое. Кожа на локтях сдирается: Лёша шипит, проклинает долбанную решётку, всё-таки выпавшую с грохотом из рук, — и со вздохом привстаёт, оглядывая то, что освещает укатившийся в сторону фонарь. Думает, что где-то уже это видел. «Они сидят на каких-то бордовых, разукрашенных советских коврах, прикрывающих бетонный пол, и сидят где-то явно не в основном здании СВП...» Напротив — сложенные в трубочки советские ковры. Огромные бочки повсюду. По каждому углу валяются ящики и старинное, точно ещё СССРское оборудование. По шкафам колбочки, банки с мутной жидкостью, какие-то приборы с потрескавшимися ртутными и стеклянными шкалами, на которых давным-давно стёрлись все обозначения... — Блять, — срывается с губ. Ублюдок спрыгивает с люка. — О, — и направляет фонарь куда-то влево. — путь домой. Лёша отслеживает его взгляд своим и, Боже, — видит лифт. Над ним точно кто-то издевается. Быстро движущийся к кабине «А.» принуждает всё-таки зашевелиться. Лёша с трудом поднимается на ноги: локти саднят, — надо будет снова позаимствовать у Ильи аптечку, — рука, которую выкручивал охранник, отдаёт гулкой болью. Шаркая по ковру, он берётся за фонарь и идёт за ублюдком. — Это тот же? — Да. На стене — три грёбаные кнопки. Треугольник остриём вверх, треугольник остриём вниз. И посередине — круг с горизонтальной, еле видимой чертой. «А.» зажимает первую. И где-то в шахте снова просыпается каменная гусеница. Есть ли у него выбор? Придётся снова её почувствовать. Снова проехаться по твари, которая высасывает из него все жизненные силы. — А почему бы не отсидеться здесь? — с надеждой вопрошает Лёша. Конечно, потребность в аптечке с каждой секундой увеличивается, но... не легче реально переждать тут без угроз? Об этом помещении вообще кто-то помнит? А если триста шестьдесят девятую уже оцепили охранники? Лёша не хочет туда возвращаться. — Твоя комната — последнее место, куда они пойдут. При эвакуации двери закрывают. Снаружи мы туда всё равно никак не попадём. «Но тут тихо», — хотел возразить Лёша. Но подумал, что... будет слишком. Голова отключилась ровно в тот момент, когда они зашли в лифт, — и Лёша, наверное, был этому даже рад. Слишком много произошло: мозг решил наконец дать ему отдохнуть. Не помешает. Решётчатый пол под ногами раздражающе вибрировал, вызывая по телу дрожь; кабина покачивалась из стороны в сторону, — и гул каменной гусеницы, уже какой раз превращающей лифт в долбанную каторгу, не казался ему больше таким угрожающим. Противным, что ли. Он просто перестал что-либо значить. Лёша думает, что должен ненавидеть. Этот скрежет, это чувство падения должно отзываться в груди всепоглощающей ненавистью. Оно всю жизнь преследовало его, догоняя дымом в тишине, и Лёша не мог от него избавиться, — а теперь, кажется, даже и не пытается. Смирился, наверное. Пришлось. Но почему? Почему... он так спокойно ездит на лифтах, хотя всю жизнь до этого избегал их? Клялся ведь себе, что ни за что на свете не позволит пустоте снова завладеть его сознанием, — но сейчас катается по невесомости чуть ли не каждый день. Она никогда не возвращает органы на свои места. Она везде и нигде одновременно. Смиряться с ней нельзя, потому что Лёша не хочет, чтобы им управлял кто-то другой: он сам себя вполне устраивает. Но она пробирается под кожу. И если подтаявшее сознание уже сдалось, то тело-то ещё сопротивляется, — хотя бы физически. Дёргается, когда лифт трясёт на стыке, — и вжимается в холодную металлическую стену, стискивая зубы. Выходило рефлекторно: в нём уже нет той пылающей ярости, которой он себя спасал. Будто ничего, кроме истощения, не осталось. Это страшно. С каждым днём, проведённым в этом месте, от него откалывается по одному огромному куску из жизни до. Страхи исчезают, это круто, бесспорно, — но что вообще тогда останется от Лёши Деревяшкина, когда они покинут его все? Он состоит из них целиком. Он не помнит себя без них. Абсолютно всегда, с самого рождения он так жил, и страхи — настоящая его часть, неотделимая настолько, что он начинает, блять, бояться, если они постепенно растворяются. Страх — единственный ориентир, позволяющий ему хоть как-то защищаться от сплошного человеческого безумия. И он сильно теряется, когда привычной тревоги в груди нет. Возможно, это конечная. Раз откалываются страхи, — то наверняка всё оставшееся хорошее, что заставляло его улыбаться и смеяться, оторвалось и сгорело в первый же момент. Просто он не замечал этого: и жил в надеждах, что Даня вместе с другими общажниками не забыли о его существовании. Что вот, сейчас, прямо сейчас откроет глаза, — и всё это окажется грёбаным сном, обычным и человеческим, который забывается уже через минуту после пробуждения. Очнётся в своей комнате, поглядит на тупые голубые обои с цветочками, на матрас в крошках от чипсов под собой, — и выдохнет, потому что никакого СВП не случилось. Но как назло он не просыпается. Никак не может проснуться. Лифт едет, Лёша всё ещё здесь, — рядом с тем, кто стоит во главе этого сна. ...Тот же блядский бетонный проход. Буквально минута — и они уже в ванной. Лёша вылетает из зеркала: спрыгивает на пол. Фонарь, не выключая, укладывает куда-то на плитку и несётся к шкафу за аптечкой. Света нет. Сирена приглушённо воет. Он дёргает ручку входной двери: бесполезно. Закрыта снаружи. Ильи, как и света, тоже нет. Наверняка всех собрали в атриуме, или в актовом зале, — плевать. Лёша всё равно нарушитель, так что ему туда не надо. Вот, что ему надо: долбанная перекись водорода! В жопу они идут со своей эвакуацией! Матерясь себе под нос, Лёша выуживает из шкафа аптечку, — ставит её на кровать, раскрывает: бинты, мази, ватные диски... Ну, ладно, поехали. За школьные времена он научился обрабатывать себя после расплаты с закрытыми глазами, — знал ведь, что с кривым лицом от ран домой лучше не заявляться. Чаще всего после школы отсиживался у Дани в общаге, — в которую потом же и переселился — чтобы тот помогал ему мазать гематомы на тех местах, до которых Лёша сам был не в состоянии дотянуться. «Может, мне пойти и набить им лица? Честное пионерское, Лёха, я тебя уже ненавижу» «Ага! Чтобы они и на тебя свои гнилые зубы точить начали? Я сам виноват, если что» «Затыкай пасть хотя бы иногда» «А вот и не хочу» Мать его знала, слава Богам, и вроде как была не против. Но теперь уже всё равно: привычка осталась, а Дани рядом нет, — поэтому он сам принимается отдирать с локтей прилипшую к ссадинам рубашку. Кровь запеклась; больно, что пиздец, — в обморок он уже не кинется, конечно, но сны в следующий раз явно будут не весёлыми. Сзади шаги: он оборачивается на ублюдка, тихо зашедшего в комнату. Тот молча крадётся к двери, дёргает за ручку и цокает, — заставляя Лёшу, намочившего ватку, усмехнуться. Смирившись, «А.» усаживается на пол около выхода. Закидывает голову, бьётся затылком об стену, — и закрывает глаза. Но длительное молчание в лифте сказывается на Лёше слишком открыто. В тишине посидеть у них не получится: — Блять, я просто в ужасе, — шипит он, прикладывая на ссадину смоченный диск. Начинает наматывать круги по комнате, пытаясь разветрить боль. — как так можно вообще нахуй? Ещё и мы нарушители. Вау! Может, подальше они сходят со своими нравоучениями?! Не нравится, что люди идут наперекор, так, блять, не заставляй их себе, тупорылому убийце, подчиняться! Просто уроды, злости на них не хватает... Втащил бы шокером по яйцам каждой гниде, которая там стояла, клянусь! Нервно семенит к окну. Оглядывает кактус, жалея его в мыслях, — и снова возвращается к кровати. Поток не прекращается: — Вот и неужели реально все верят? Да ладно, нашлись самые опасные нарушители, блять! Ну да, и что?! Обязательно на меня стволы было свои направлять, суки, я же не обокрал их драгоценный склад для крыс! Хотя очень даже мог... Вот нахуй мне это не надо! Угрожают мне, а самим-то жить осталось последний понедельник! Он улавливает краем глаза, как ублюдок снимает перчатку. Тем не менее продолжает балаболить и обсыпать весь персонал СВП оскорблениями, делая вид, что ничего не замечает. Но замирает на месте, когда видит, что у него на руке, на всю внутреннюю сторону ладони, — огромная царапина. Кровь медленно стекает из неё по запястью, и «А.» снова морщится, пытаясь осторожно стереть её второй перчаткой. У него вроде даже получается. Ватный диск, пропитанный перекисью, больше не ощущается в пальцах, — и Лёша стоит, как вкопанный, глядя на его руки. А этот придурок, кажется, толком и не понял, что он замолк: продолжал стирать кровь, забавно хмурясь без очков. Лёша хлёстко ставит перед ним перекись. Рядом бросает и бинты. «А.» дёргается, цепляясь взглядом на чужое лицо, — и его глаза на секунду наполняются таким страхом, что Лёша вмиг разворачивается на пятках, намереваясь пожалеть кактус уже вслух.

@@.@

Башка раскалывается. Он еле заснул вчера, антидепрессанты спасли: когда сирена заткнулась, Илья через несколько минут открыл дверь ключами, заметив на полу ублюдка. «А.» успел саркастично только выдать что-то, мол: «Я его и пальцем не тронул!», — и мигом вылететь из триста шестьдесят девятой. Илья тогда перевёл возмущённый взгляд на Лёшу и молча прошёл в ванную. Больше они не разговаривали. Ублюдок так и не притронулся к бинтам. Сегодня Лёша его не видел — может потому что не выходил из комнаты? — и, наверное, это к лучшему: утром, проснувшись от хлопка двери, он понял, что чуть не раздавил собственный телефон. Какая-то очкастая мразь, видимо, «вернула» его прямо под спящее тело, — и скрылась с позором. Лёша же, выглянув за дверь, собирался прокричать ей вслед как можно больше проклятий, — но увидел только удаляющиеся спины Ильи и Саши. И тут же закрыл дверь. Э-э... Где-то под рёбрами закололо разочарование. Ну, возможно, ублюдок вернул ему телефон раньше, чем Илья ушёл. Либо попросил Илью передать. Лёша вообще не в курсе. Может быть, реально к лучшему, — он остался наедине со своим блядским куском металла. Который был заражён каким-то смертельным вирусом, не иначе, — и лучше Лёше прямо сейчас вышвырнуть его к чертям в окно, чтобы не трястись, вспоминая случай с фоткой. Не трястись от раздражения, в смысле. Да. Именно от него. Лёша судорожно тычет в иконку галереи, — пролистывает дрожащим пальцем всё: до самой первой фотки с каким-то рандомным цветочком, который он, будучи в классе седьмом, посчитал достаточно симпатичным, чтоб запечатлеть на свой новый супер-классный гаджет. Ничего не изменилось. Ничего не удалено, не добавлено — словно «А.» и не забирал его телефон вовсе. Все приложения на месте, никаких вредоносных файлов, никаких уведомлений о каком-то неизвестном скачивании: ничего. ...Но стоило только зайти в заметки. «Я НЕ ПРОЧИТАЛ НИ ОДНОЙ ПЕРЕПИСКИ!!! не бойся, золотце, твои нюдсы в полной безопасности!! моя флешка - логово только для специалистов, её точно никто не тронет!» Он чересчур медленно откладывает телефон на кровать. Экраном вниз. Зарывается руками в волосы.

@@.@

Вскакивает от стука в дверь. Да ебанные двери! Достали его будить! Сколько времени вообще?... Будто уже под вечер. И кто ему там наяривает?! Выдыхая, сползает с кровати. Ощущает какое-то странное дежавю. — Итак, хорошие новости, Алексей! Слишком странное дежавю. За дверью — непривычно весёлый очкастый. На лице — его фирменная яркая улыбка, к которой Лёша уже давно привык. Но что-то явно не так. Поспать бы всё-таки не помешало: глаза слипаются. Эти два дня прошли впустую. Но его мозг просто разорвётся на части, если Лёша не даст ему нормально передохнуть. Нужно поскорее выпроводить его нахрен отсюда. Зачем он заявился? Думалось, что теперь «А.» станет с ним менее надоедливым. Лёша ведь видел. — Мне уже страшно... Ублюдок переминается с ноги на ногу. — Мы снова идём в архивчик! Да ну его. — И нахуя? — хмурится Лёша, — Тебе что, мало было? «А.», не дождавшись добровольного разрешения, нагло проскальзывает мимо: даже не задевает кожей — Лёша, чувствуя около себя дёрнувшийся ветер, успевает только обернуться: а ублюдок уже высиживает и крутит обороты на его кресле. — Мне нужны данные. Тебе — сам знаешь, что. Лёша вздыхает, закрывая за ним дверь. — Какие тебе ещё данные? — Даты, список этого года, — загибает пальцы в перчатках, — м-м, особенности ещё... ну и порядок ритуала. Книжку ж у нас отобрали. — Вау, круто, — тянет Лёша, — и чё, опять лоб в лоб? Чтобы тебе точно хлебальник набили? — Ты за кого меня принимаешь? — наигранно дуется ублюдок: Лёша не выдерживает и усмехается. Слишком непривычно видеть его таким после недавнего. — Я говорил тебе, что твоя комната — тот ещё проходной двор. — Так? — Ну кроме библиотеки же ещё этажей куча. Я проехался по всем. И там везде есть выходы к основному зданию. Кроты, — «А.» наконец скалится: Лёша узнаёт эту улыбку, — разрыли себе столько дыр, что сами не успевают за ними следить. — Когда это ты успел?! — Пока ты спал. — ...Я попрошу Илью больше не пускать тебя на порог. Ублюдок клонит голову вбок и улыбается. — Продуктивно. Только я здесь чаще бываю, чем он. Сердце закололо. А... этой фразы не было. Лёша яростно сжимает руки в кулаки. — Да-да... Ха! Ну чего ж ты злишься?! — Ты ебанный крот! Мы там чуть не сдохли! — Мне нужно было вре-емя, — он цокает, свободно прокручиваясь на кресле в очередной раз, — если бы я не прошерстил всё, ты бы пошёл лялякать с ним ещё раз. А это он нас спалил! — Я бы обменял тебя на ключ, — цедит сквозь зубы. — Пф-ф, — прыскает: Лёша, к сожалению, тоже узнаёт этот смех. — нет, Алексей, это было очень плохо! Уже взрываясь изнутри и пренебрегая своим сонным состоянием, он бурей надвигается на «А.». Чуть ли не замахивается на него, — однако тот вообще не собирается сдвигаться с места: снова лишь приподнимает руки вверх, в своей привычной капитуляции, и останавливается на кресле к нему лицом. Лёша, притормаживая практически в шаге, вздыхает ещё раз: занесённую для удара руку опускает. Очкастый же, улыбаясь, сжимает ладони в кулаки. Приземляет их обратно на подлокотники. — Да ты прямо сдержаннее стал, — «А.» одобрительно смотрит в ответ: коротко кивает пару раз, — я горжусь. Обрастаешь мозгами, псина. — А ты вообще не изменился, — парирует Лёша, дёргая бровью. На провокацию не ведётся. — А мне и не надо! — и хлопает в ладоши, снова раскручиваясь. — ...Ну и когда? — вздыхает, опираясь на стол одной рукой. Смиряется. — Не скоро. — задумывается ублюдок, глядя куда-то в потолок. — Надо понаблюдать будет. Эти мужички не дают покоя. А... И мне бы снова конфисковать твой телефон, кстати. О, Боже. «Только вчера вернул же, паскуда», — голосит он в мыслях, — «Какого хера тебе снова от него надо?» Голова взрывается возмущениями. Очень бойкими и, вообще-то, справедливыми: только ведь сунул ему под бок, — а уже, Лёшка, подавай обратно, я не наигрался в морской бой? Это его личная вещь или их общая, блять? Но что же он делает вместо того, чтобы послать его далеко и надолго? Вспоминает про записку, конечно же. — Да... делай, что хочешь, — устало взмахивает рукой и сползает на пол, привалившись к столу. И протягивает телефон. Снова не заботясь о том, что их пальцы могут соприкоснуться: ублюдок, кажется, заметил это, — потому на секунду замер, глядя не на телефон этот вовсе. — Ну... ладно, — «А.», настороженно прикарманивая гаджет к себе, внезапно становится менее задорным. Веселье почему-то сходит с его лица, и он сам становится каким-то... чересчур спокойным. Лёша, сквозь пучину «раздражения» пытаясь игнорировать это, переводит взгляд вниз и обхватывает колени руками. — отоспись. Я зайду ещё. Он вздрагивает, слыша это. Но «А.» уже исчез. Лёша в тупую пялится на дверь, — и долгожданный сон этот, кажется, исчезает без следа. Сидит так ещё минуту, не отводя глаза. И потом — вздыхая ещё раз, только обречённее, — закрывает лицо руками. «Отоспись» Да, пожалуй он так и сделает.