Чёрные грозы

Ты копаешься

В своих прошлых жизнях.

Когда-то ты была королевой,

Когда-то — убийцей, когда-то — ведьмой.

Ты никогда не была обычной,

Никогда — тупой

Или скучной

(По крайней мере, до сих пор).

Рам Цзы

0. У неё дурное настроение. Чонён сделала глоток отвратительного кофе и поморщилась от горечи, осевшей на корне языка. Выбросив бумажный стаканчик в ближайшую урну, она подняла воротник куртки и решила, что надо зайти в какую-нибудь забегаловку и выпить чаю, чтобы перебить неприятный вкус. Её губы тронула невесёлая улыбка от осознания, что после прожитых невидимкой ста лет среди людей, она волей-неволей возвращается к истокам. Воспоминания о первых двадцати годах своей долгой жизни вызывали у Чонён лишь светлые чувства грусти и ностальгии, которые, впрочем, испарились тут же, когда она услышала резкий предупреждающий сигнал светофора. Шумные города-миллионники, заполненные автомобилями и вечно спешащими по своим делам людьми, давали ей приют многие года. Чонён получала извращённое удовольствие, наблюдая за жизнью, переживаниями и трагедиями окружающих. Ей было необходимо привести собственное “я” в гармонию с телом, поэтому она скрылась от привычного мира на другом краю света, решив посвятить какое-то время медитациям в полном одиночестве. Пусть в какой-то миг ей казалось, что тишина и молчание сводят с ума, это только укрепляло её в стремлении добровольно отказаться от всякого контакта с внешним миром, подразумевающего длительное взаимодействие. В квартире также привычно пусто, а хлопок двери наконец-то отрезал весь гомон и шум улицы. Бросив ключи на полке, Чонён сняла куртку и прошла в комнату, чтобы лечь на циновку и взять очередную книгу. В них она пыталась найти ответы на вопросы, которые не давали ей покоя. Сначала это была психология, ведь не зря люди искали помощи у психиатров и психотерапевтов, значит, и Чонён смогла бы понять, как ей жить дальше. Но, увы, казалось, человека мог понять только человек, а в её случае всё оказалось гораздо сложнее. Позже Чонён обратилась к мифологии и медиативным практикам, которые и дали свой результат. Она изучала себя заново, используя полученные знания, пыталась осознать, тот факт, что нужно быть оторванной от социума и людей в целом. С другой стороны, это было прекрасно — ведь общение и отношения никогда не были её сильной стороной. Это должно было угнетать и вызывать депрессию, но нет. Капли дождя с силой застучали по крыше, напевая своеобразную колыбельную, умиротворяя и усыпляя, и Чонён незаметно для себя погрузилась в сон. 1. Она тихо выскользнула из постели, подбирая с пола брошенную ночью впопыхах одежду. Не стоит больше оставаться здесь: это может принести много бед не только другим, но и ей самой. Рыжие локоны совсем потеряли свою упругость и форму, веснушки, рассыпанные по телу жжёным сахаром эфемерно зудят, а ярко-красный лак облупился на кончиках ногтей. Изумрудное платье, чёрные чулки и босоножки норовили выпасть из рук, но Чонён прижимала их к груди теснее, скрываясь в тени коридоров и рассчитывая одеться уже на улице в темноте. Ей срочно нужно бежать — инстинкты вопили изо всех сил об опасности, а значит, опасность и впрямь была близко. На самом деле, даже жаль этого мальчишку, которого она использовала ради того, чтобы пробраться в особняк семьи Чанг. Он напоминает ей кого-то, но она не может понять кого. Обрывки рассказов матери проносились в голове разрозненным вальсом мыслей, но Чонён было сейчас не до них — если удалось стащить перстень, принадлежащий семье потомков её брата, возможно, он поможет найти ей того, кто ей нужен. Через несколько кварталов, в пустом тупике, Чонён сбросила с себя чужой образ, переоделась и оставила в мусорном баке одежду, облачаясь в обычные джинсы, простую футболку и куртку. Забросив рюкзак на плечо и накинув капюшон на голову, она поспешила покинуть этот город. Всё что, ей было необходимо — она взяла. На самом деле это забавно, подумала Чонён, стараясь идти медленно и не вызывать вопросов, совсем ещё пару лет назад, она бы не стала подобным заниматься, а сейчас… с лёгкостью выполнила то, о чём просила её мать. Пришлось пойти на уступки ради того, чтобы и дальше жить по-своему. Хотя… Чонён была уверена, что уже не будет “как раньше”. Потому что одно то, что у неё был брат, меняло в корне всё. 3. Рассматривая перстень, который украла, Чонён задумчиво нахмурилась. Это было мужское украшение. Золото и камни молчали, отзывались холодом, будто нарочно отказываясь дать хоть какую-нибудь информацию, которая бы помогла Чонён в поисках. Бросив перстень на стол она поднялась на ноги и облокотилась на кухонную стойку. Ничего это украшение не давало. Ни единой зацепки, ни крупицы знания, ничего. И зачем только мать рассказала ей о том, что она не единственный её ребенок? Это всё усложняло, ведь теперь Чонён не могла не думать о том, что ей врали всю жизнь, не говоря о том, что у матери была другая семья и другое дитя. Мальчик. Первенец. Самый лучший ребенок, который остался с отцом из-за того, что раскрылось кем на самом деле была мать. Как бы ей не хотелось, кицунэ не могла остаться ведь её муж не смог принять то, кем она являлась. И она ушла, оставив их, решив, что больше никогда не заведёт отношений и более того семью. Богиня Инари распорядилась иначе и на свет появилась Чонён, унаследовавшая сущность матери и обречённая стать изгоем. С силой ударив по столешнице, Чонён повернулась к столу, вновь посмотрев на перстень. Да, у неё теперь была вещь её брата, но до сих пор не было идей, как этого самого брата найти. 4. Из-за нервозности и напряжения искрились электроприборы в радиусе метра, а электричество во всём доме отключалось стабильно раз в пару дней. Чонён гипнотизировала взглядом перстень, искала в себе хоть какой-либо отклик, но ничего не происходило. Это угнетало, всё больше подталкивало к депрессии и очередному затяжному периоду медитаций и обретения вновь потерянного душевного равновесия. Внутри с каждым днём всё сильнее кипела ярость и злость, наполняя вены колючим током, от которого противно зудела кожа. Конечно, Чонён не забыла о том, что была громовой кицунэ, пусть и усмирившей свою внутреннюю лисицу, но последняя сотня лет заставила сильно переоценить собственные возможности контроля. Лисица не могла найти покоя, ведь покоя не было у самой Чонён. И этот резонанс двух волнующихся сознаний заставлял электричество вокруг подчиняться изменчивому настроение кицунэ, а не привычным законам физики. К концу третьей недели всем мыслимым и немыслимым барьерам пришел конец: с коротким криком Чонён хлопнула ладонями по столешнице, заключая изученный вдоль и поперек перстень в полусферу из тока. Это было неожиданным эффектом избавления от скопившихся отрицательных эмоций, но, видимо, это могло стать одним из способов познать ещё одну сторону собственных способностей. Которая в свою очередь могла бы решить насущную проблему в поисках брата. Прикрыв глаза на пару секунд, чтобы обрести контроль над неуёмно стучащим в груди сердцем, Чонён выдохнула и посмотрела на медленно вращающуюся в воздухе сферу, что под её взглядом начала меняться, принимая облик земного шара. Неуверенно паутинка тока менялась, будто сопротивляясь, но настойчивое желание вновь обретшей контроль над своими способностями внутренней лисицы брало верх и линии принимали необходимую форму. В какой-то момент Чонён даже перестала дышать, пытаясь уловить малейший резонанс тока и энергетики, которая была заключена в перстне. Конечно, камни молчали, отражали всякую попытку выяснить о том, где мог находиться её брат. С золотом не было проще — с лёгкостью пропуская через себя ток, оно меж тем не давало ровным счетом ничего. Но с другой стороны, зачем требовать у перстня конкретного названия места, которое так и не зазвучало в голове, если можно было просто попробовать нанести на карту точку, в которой находился брат? Воодушевлённая Чонён сосредоточенно уставилась на парящее украшение и аккуратно дёрнула пальцами проворачивая его в воздухе, взывая ко всей собственной магии, мягко текущей сейчас по венам, чтобы через несколько минут увидеть слабо мерцавшую точку на своеобразном глобусе. Взмахнув ладонями, увеличивая масштаб, Чонён уже понимала, куда ей нужно ехать. Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки. Вот то место, которое она искала. А значит, ей нужно покинуть ставшую родной Японию и вернуться в страну, которая стала ей колыбелью на первые двадцать лет её вечности. 5. Естественно, что в самом Нью-Йорке найти одного конкретного человека невозможно, если не имеешь ни малейшего понятия о том, кто он такой и чем живет. Тем более, когда это существо из мира теней. Мать рассказывала о том, что мальчик только с виду был обычным младенцем, а вот оставаясь наедине с матерью открыто демонстрировал кошачьи глазки, от воспоминаниях которых у неё до сих пор щемило сердце. На вопрос почему она не искала сына, раскрыв тайну Чонён и предоставив ей решить нужен ли ей брат или нет, та лишь отводила взгляд и отвечала, что поклялась его отцу не приближаться к сыну даже после того, как самого отца не станет. Чонён лучше других знала, что для матери значит данное ею слово или клятва. И что это значит для рода кицунэ в целом. Пусть сама Чонён не одобряла подобной категоричности в делах, связанных с семьей, переубеждать мать не хотела. Кто она такая, чтобы пытаться донести до той простую истину, что если отец её сына не принял сущность кицунэ, то уж сын, сам имеющий сверхъестественные способности не оттолкнул бы её. Наверняка, он нуждался в ней даже сильнее, чем она в нем, ведь с даром нужно было как-то уживаться и учиться контролировать. Мать поджимала губы, без труда читая в глазах дочери упрёк, но молчала. Не отвечала на высказанные и нарочно не заданные вопросы, и в какой-то момент Чонён показалось, что она хотела избавиться от терзающих её саму вопросов и сомнений — поступила ли она тогда правильно, или стоило наступить на горло собственным инстинктам и уйти, забрав ребенка с собой. Только вот что беспокоило Чонён намного сильнее терзаний матери: почему она ни разу не назвала сына по имени? Всё время абстрактные “сын”, “мальчик”, которые обезличивают и так неизвестного Чонён старшего брата. — Так правильно, — опустив взгляд, проговорила мать, — я помню его младенцем, который улыбался мне и тянул ручки ко мне. А потом я сбежала, предала его. Какое я имею право называть его по имени? — Теперь это имя нужно мне, — возразила Чонён, стиснув зубы. — Иначе какой во всех моих поисках толк? — Ли Минхо, — свистящим шепотом, которое больше было похоже на шипение разъярённой гадюки, выплюнула та, будто выпустила яд. — Может быть, тебе повезёт и ты всё-таки найдешь его. — А если он спросит про тебя? — Не спросит, — дёрнув уголком губ, отвела взгляд в сторону мать. — Будь уверена. Поёжившись и передёрнув плечами Чонён подняла взгляд в ночное небо, сидя на лавочке центрального парка. Этот разговор она вспоминала нечасто: поэтому по привычке и звала Минхо также обезличенно, как делала это мать. Глядя на полную луну, скрытую едва заметной вуалью тёмных облаков, Чонён подумала вдруг — а зачем это всё? Она изводит себя мыслями о том, каково это иметь брата, не быть одинокой. Но ведь это было её собственное желание отстраниться от всех, кто может причинить боль, вывести из шаткого равновесия спокойствия и лишиться привычной жизни. Да, оборотни сбивались в стаи и обычные оборотни-волки именно так и поступали. Но она была лисицей. Её сущность протестовала против подобного уклада существования, ей не нравилось, что нужно кому-то подчиняться, соблюдать правила и нести ответственность за других. Откровенно говоря, они обе были пугливы, но это не мешало им нормально — по их меркам — жить и существовать в более глобальном смысле. А теперь она добровольно собиралась отказаться от возможности быть неуловимой, неизвестной миру детей теней. Чонён сомневалась в том, что даже если найдет Минхо и откроет ему правду о себе, она будет ему нужна. Что он не выставит её за порог, как только услышит, кем она ему приходится. Покачав головой Чонён опустила голову, рассматривая теперь собственные кеды. Ощущение собственной слабости, такой, как она её помнила из своей человеческой жизни до получения первого хвоста, вызывало противную тошноту, выворачивающую желудок наизнанку. Чонён отвыкла быть слабой, ей это не нравилось. Она сделала себя другой, заставила стать такой, каким был её идеал. Шумно выдохнув Чонён поднялась на ноги и решительно направилась к выходу из парка, надеясь исчезнуть отсюда навсегда. Это было фатальной ошибкой — пытаться разрушить собственную жизнь поисками брата, который понятия не имеет, что у него есть сестра. В эту секунду и она сама, и лисица готовы были скрыться, набросить новый облик на себя, на время уйти, чтобы прийти в себя и забыть о навязчивой идее, заполонившей мозги. Но… её остановили. Крепко обхватили пальцами запястье, заставляя обернуться и встретиться взглядом с кошачьими глазами напротив. — Минхо, — потрясенно выдохнула Чонён, ощущая, как лисица предстает перед братом во всей своей огненной красе. — Встречал я несколько кицунэ, — задумчиво проговорил он и сделал шаг вперёд, становясь вплотную, заставляя поднять голову, чтобы не потерять контакта взглядов. — Но ты другая. Что в тебе особенного? Соври... Соври. Соври! Настойчиво стучало трусливое и боязливое в мозгу, а губы выдохнули глупое и такое по-детски наивное: — Я твоя сестра.