Сакральность

***

Осень пришла мягко и едва заметно. Не успел оглянуться — и летние, долгие, жаркие деньки сменились ещё не морозными, но уже прохладными, сумрачными вечерами. Порыв ветра игриво трепал его каштановые волосы, забирался за воротник, и по спине пробегал неприятный холодок. Взгляд сам собой зацепился за небольшую церковь, стоящую в отдалении. Черта города заканчивалась совсем рядом, и неожиданно спонтанная прогулка привела его к обители Господа. Максим уже и сам не помнил, откуда в нём столько раздражения к вере, — ведь когда-то он даже хотел служить в храме, быть к Богу ближе. Когда-то ему казалось, что здесь, среди ладана и воска, он найдёт ответы. Не нашёл. Что же изменилось? И когда именно вера начала жечься под языком, как непроглоченная обида? Холод проникал под одежду, вызывая зябкое, неприятное ощущение, пробирался к самым костям. Церковь манила не только смутной тягой из прошлого, но и теплом, что она могла дать. Простым, физическим теплом — и чем-то ещё, чему он не хотел давать названия. Постояв минуту-другую и поёжившись, он выдохнул облачко пара в стылый воздух: — Была не была, — едва слышно сказал он, словно пытался успокоить сам себя, натянул лёгкую улыбку — скорее нервную, чем радостную — и пошёл по аккуратной дорожке к храму. Под ногами шуршала листва. Звук был сухим, хрустким, почти хрупким. Слегка сырой, терпкий запах опавших листьев доносился до него, смешиваясь с запахом близкой сырой земли. Вечер мягко укрывал тьмой всё вокруг, а люди давно разошлись по домам. Он видел, как горели окна многоэтажек, мимо которых он проходил некоторое время назад, — жёлтые прямоугольники уюта, такого далёкого сейчас. Церковь не выглядела заброшенной, да и вечерняя служба наверняка уже кончилась. Она и не пыталась казаться роскошной: выкрашенные в кристально-белый цвет стены, позолоченные купола, тонкие аккуратные бетонные ступени и купель где-то позади. Простота, граничащая с аскетизмом. И тем не менее было в этом месте что-то, что вызывало трепет и ощущение тихого, неоспоримого величия. Что-то, от чего у Максима слегка сжалось в груди — и он тут же мысленно обозвал себя сентиментальным дураком. Толкнув со скрипом массивную деревянную дверь — та подалась тяжело, нехотя, — он оказался внутри. И замер на пороге. Было невероятно тихо. Но тишина не оглушала до звона в ушах, а скорее мягко обнимала, даря тот самый, желанный покой. Она была плотной, почти вещественной — как вода, в которую погружаешься медленно. Взгляд цеплялся за полумрак, оттенённый светом горящих свечей. Их пламя мягко дрожало и отражалось бликами на лакированном тёмном древесном убранстве. Блики эти были живыми, подвижными — они скользили по резьбе, по окладам икон, по позолоте, и казалось, что сам храм едва заметно дышит. Мягкая ковровая дорожка простиралась до иконостаса и амвона, гася шаги. Вокруг витал аромат ладана, мирры и медовая нотка от воска свечей. Тяжёлый, густой, сладковато-горький. Максим вдохнул — и где-то под рёбрами неприятно заныло, потому что этот запах был запахом детства. Запахом времени, когда всё было проще. Когда он ещё умел верить. Казалось, что сам воздух здесь гуще, чем снаружи, и каждое движение даётся с едва уловимым усилием, словно пространство сопротивляется вторжению. Обратив взгляд выше, он увидел роспись на потолке — Христос, архангелы и серафимы. Лики смотрели вниз, и в полумраке их выражения казались почти живыми: не гневными, не осуждающими, но внимательными. Словно они ждали. Нахмурив брови, Максим заставил себя отвести взгляд и вернулся к исследованию храма. Шаги, несмотря на ковёр, всё равно отдавались где-то под сводами, и эхо это было почти неприличным — как кашель во время молитвы. Но молитвы не было. Тишина не нарушалась, она лишь натягивалась туже. И вдруг ему показалось, что у двери возле алтаря мелькнула тень. Неужели тут ещё кто-то есть? Сердце пропустило удар — и Максим сам не понял, чего в этом ударе было больше: раздражения от того, что его уединение нарушено, или странного, забытого волнения. Он прислонился к одной из колонн в отдалении, так, чтобы самому видеть чётко и ясно, но самому оставаться едва различимым в густых тенях храма. Пальцы бессознательно коснулись холодного камня колонны — твёрдого, реального, заземляющего. К алтарю приблизился парень. Ещё юный, но уже не маленький мальчик. В мягком свете свечей его силуэт казался бесплотным, почти призрачным. Двигался он неторопливо: поправлял свечи, протирал большие подсвечники, и в этих движениях была странная, завораживающая размеренность. Движения — медленные, сосредоточенные, почти ритуальные. Он не обернулся на звук шагов, прозвучавший до этого. Может быть, решил, что это просто прихожанин. Может быть, вовсе не услышал, погружённый в свою работу. Повернувшись лицом — медленно, словно нехотя, — он наконец позволил себя узнать. И внутри у Максима поднялось давно забытое, тёплое чувство. Оно поднялось откуда-то из солнечного сплетения, растеклось в груди, и на секунду стало трудно дышать. Словно он с головой нырнул в толщу воды — и вода эта оказалась тёплой, обволакивающей, той, в которую не страшно погружаться. Прямые светлые волосы — в детстве они были короче и куда более взъерошенные. Максим помнил, как иногда трепал его по голове только ради того, чтобы ощутить эту мягкость под пальцами. Мягкость, от которой у него самого внутри что-то странно теплело. Цепляясь взглядом за каждую деталь во внешности, он сравнивал воспоминания с реальностью. Внимательные серые глаза — в них всё ещё читался тот самый свет, который он помнил, — но отчего-то сейчас их взгляд казался куда более холодным, чем раньше. Или это не холод, а усталость? Осторожность? Губы, которые больше подошли бы девушке, которую хочется поцеловать на первом свидании: мягкие, словно созданные, чтобы их кусали и терзали. Аккуратные черты лица, тонкие запястья, которые выглядывали из-под широких рукавов рясы. Всё это был Илья. Когда-то в детстве они вместе ходили в церковную школу: сначала потому что родители заставили, но со временем оба прониклись верой. Точнее, Илья проникся по-настоящему, всей душой, а Максим — он просто хотел быть рядом. Хотел смотреть, как тот поправляет лампаду, хотел слышать его голос. Илья был слишком похож на херувима, за что часто слышал безобидные шутки. Максим же всегда напоминал внешне типичного злодея библейских сюжетов: чёткие, почти острые черты лица, тонкие губы, резкий изгиб бровей и карие, почти чёрные глаза. И сейчас эта разница резанула с новой силой. Его старый друг смотрелся в церкви так, словно был рождён для служения здесь. Так органично, так правильно, что у Максима заныло где-то глубоко внутри. И всё раздражение, до этого накатывающее волнами, окатило его с головой, как ушат ледяной воды. Он всё ещё здесь. Весь из себя такой просветлённый. Всё ещё верит в этого чёртового Бога. И на самом деле это всё было лишь оправданием — Максим понимал это где-то на границе сознания, в том месте, куда он запрещал себе заглядывать. Он злился на самого себя. За то, что трусливо сбежал. За то, что не остался. За то, что вычеркнул его из своей жизни — хоть и не хотел этого всем сердцем, хоть и помнил его лицо каждую чёртову ночь перед сном. Но он никогда не признается. Ведь так удобно бранить Бога и злиться на людей вокруг, не так ли? Так удобно сделать вид, что это вера во всём виновата, а не он сам, не его собственный страх перед тем, что он чувствовал. Глаза опасно сузились, и взгляни кто на это — интуитивно бы осознал: сейчас что-то будет. В воздухе словно потрескивало электричество, и даже пламя свечей, казалось, дрогнуло синхронно с его дыханием. Губы растянулись в ухмылке, и Максим сделал тяжёлый шаг вперёд. Достаточно громкий, чтобы его услышали и заметили. Достаточно громкий, чтобы разорвать тишину. Святые с икон, казалось, осуждающе смотрели на него. Их тёмные лики в мерцающем свете были строгими, скорбными; они знали, что он собрался делать, и негодовали. Но Максиму было всё равно. Он собирался получить то, что ему причиталось. Отобрать у Бога своё. Или вернуть то, что он сам когда-то оставил. Шаги — теперь уже его собственные — потревожили пламя свечей. Огоньки испуганно заметались, тени на стенах вздрогнули, и Илья наконец оглянулся. Силуэт, выходящий из тени, мгновенно перенёс его в лучшее время его жизни. Когда трава казалась зеленее, а солнце светило ярче. Когда они сидели вдвоём на ступенях после службы, и Максим что-то рассказывал своим низким, чуть насмешливым голосом, а Илья слушал — не слова даже, а сам этот голос. И мысли, за которые он еженощно просил у Господа прощения, тогда ещё не одолевали его. Вернее, одолевали — но он ещё не дал им названия. Максим — его пример для подражания. Илья всегда восхищался его умом, тем, как он вчитывался в каждую букву на уроках в церковной школе, как задавал тысячу и один вопрос о Боге — вопросы, которые сам Илья боялся даже сформулировать в голове. Возможно, потому что Максим знал больше — оттого и потерял веру? Или потому что его вера всегда была другой, более требовательной, более честной? Не видеть его столько лет было мучительно — тупой, ноющей болью где-то под сердцем. Иногда, идя домой, Илья рассматривал людей в толпе. И если видел похожих на него — такие же тёмные волосы, такой же разворот плеч, — невыразимо хотелось окликнуть и прикоснуться: вдруг это он? Он знал, что нет. Знал, но всё равно всматривался. А было ли это надеждой? Иногда ему казалось, что это скорее больная, извращённая одержимость, которую он должен был вымолить, выжечь из себя постом и молитвой. Но не смог. За доли секунды взгляд приметил сильные руки, которые даже под одеждой было не скрыть. Пальцы сами собой сжали край подсвечника, который он протирал, — до побелевших костяшек. Интересно, как бы ощутились его прикосновения сейчас? Ухмылка, не сходившая с лица Максима, порождала самые недостойные мысли. Жаркие, липкие, постыдные — и оттого ещё более неотвязные. Его губы… А как бы они ощутились на моих? Усилием воли прогнав греховное побуждение — усилием почти физическим, как будто он захлопнул тяжёлую дверь внутри себя, — и приняв самый непринуждённый вид, Илья заговорил: — Максим? — голос прозвучал хрипло и неверяще. Слишком высоко, слишком ломко. Он сам услышал это и внутренне поморщился. Как же жалко. И как недостойно. Тихо кашлянув, чтобы вернуть голосу хоть какую-то твёрдость, продолжил: — Не ожидал тебя увидеть вновь… в церкви. Но я очень рад тебя видеть. — Пауза. Слова застревали в горле. — Если ты хотел попасть на службу, то она уже закончилась, так что, может, придёшь завтра? Конечно, он не придёт. В последнюю нашу встречу он ясно выразил всё, что думает о Боге и местах, где Ему поклоняются. Он кричал — и его слова жгли, как пощёчины. Но до боли хотелось услышать иной ответ. До боли — где-то в груди, в том самом месте, которое Илья годами учился игнорировать. — Спасибо за предложение, но я, пожалуй, откажусь, Ангелочек, — с лёгкой насмешкой произнёс Максим, и последнее слово прозвучало почти как удар. — Я вообще случайно забрёл в эту вашу обитель святош и праведников. Неожиданность от встречи, кстати, взаимная. Увидеть тебя спустя столько лет — прямо подарок судьбы. Тягучесть его голоса обвораживала. Она обволакивала, как тёплая патока, и скрывала что-то, вызывающее ощущение тревоги и страха. Что-то тёмное, голодное, опасное. От Максима веяло этим опасным — оно исходило от него волнами, как жар от печи. Хотелось отойти на пару шагов назад. Непроизвольно ноги так и сделали. Илья словно не управлял своим телом — оно само пятилось, ища спасения. Спиной он почувствовал край иконостаса, и тот неприятно, твёрдо упёрся в лопатки. Дальше отступать было некуда. — Ты всё ещё помнишь то старое детское прозвище? — Илья попытался придать голосу твёрдости. Попытался выпрямиться, хотя иконостас не давал. — Мы давно выросли, так что не стоит. Слова прозвучали жалко. Беспомощно. Он сам это услышал. — Хах, а ты приказываешь? — Максим крадучись подходил ближе, и каждое его движение было плавным, текучим, как у хищника. Воздух между ними накалялся, становился гуще. Казалось, ещё немного — и он заискрит. И вот он уже прижал Илью к иконостасу, расставив руки и заблокировав все пути отступления. Ладони легли на дерево по обе стороны от его плеч — не прикасаясь к нему самому, но и не оставляя пространства для манёвра. От него пахло улицей — осенней листвой, ветром, чем-то терпким, — и этот запах смешивался с ладаном, создавая странное, пьянящее сочетание. «Побега», — услужливо подсказал собственный голос в голове Ильи. Но бежать было некуда. И, что хуже всего, — он не хотел. — И что ты сделаешь, если я не перестану? М? — Максим продолжал, не сводя с него глаз. Взгляд был тяжёлым, давящим — и в то же время в нём читалось что-то ещё. Какая-то болезненная, искорёженная нежность. — Я забрёл случайно, но раз уж мы встретились, то почему бы нам не поговорить? Например, каково тебе быть церковным мальчиком на побегушках? Каково это — служить Богу, которого нет? А если и есть — то Он явно глух к мольбам своих верующих. Руки Ильи сжимали край иконостаса всё сильнее, так что выступили вены на запястьях и пальцы онемели от напряжения. Дерево было гладким, отполированным сотнями прикосновений до него, и сейчас он чувствовал каждую его неровность, каждую царапинку. Хотелось прикоснуться к Максиму. Хотелось его оттолкнуть. Не хотелось спорить. Но он не мог быть таким слабым — не здесь, не сейчас. — Это богохульство. Не смей говорить подобное в храме Божьем! — Илья подался вперёд, почти выкрикнул. Голос звучал твёрдо, а взгляд был ясным и немного злым, хотя где-то в его глубине плескалась паника. Ну почему их встреча спустя столько лет происходит так? Почему не могло быть иначе — спокойно, мирно, как старые друзья? — Если ты настолько недоволен Богом, тебе стоит уйти. Повисла пауза. Тяжёлая, вязкая. Где-то позади Максима тихо потрескивала свеча — единственный звук в наступившей тишине. — А ты этого хочешь? — вопрос прозвучал… странно. Тихо. Почти интимно. И насмешка на секунду исчезла из его голоса, обнажив что-то беззащитное. Словно бы скажи он «да», и Максим бы тут же ушёл. Развернулся бы и вышел, оставив только эхо шагов. Илья услышал эту незащищённость, и у него перехватило горло. — Нет… вовсе нет, — он опустил голову, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Хотелось расплакаться прямо здесь и сейчас. Хотелось кричать. Хотелось, чтобы Максим обнял его — или ударил, что угодно, только бы не эта мучительная неопределённость. Он слаб перед ним. Его личный искуситель, его личный ад, воплощённый в одном человеке. — Но прошу, не говори подобного. Я не могу этого стерпеть. — Значит, поставишь Бога выше меня? — голос Максима дрогнул. Он рукой зачесал волосы и сжал их у затылка, сильно, до боли, словно хотел, чтобы физическое ощущение отрезвило его. Костяшки пальцев хрустнули. — Тогда к чёрту всё. Я сам стану твоим Богом. На мгновение время замерло. Свечи перестали дрожать. Даже тени на стенах, казалось, затаили дыхание. И с этими словами он резко поднял его лицо — пальцы легли на подбородок, твёрдо, но без грубости, — и впился поцелуем в губы. Это сон? В голове у Ильи было оглушающе пусто. Ни одной мысли — только ощущения. Губы Максима были горячими, сухими, требовательными. От них пахло осенним ветром и чем-то терпким. И они оказались именно такими, как он себе представлял в своих постыдных ночных фантазиях, — только лучше. Гораздо, гораздо лучше. Он мечтал об этом, ему снились эти сны, а после он в ужасе просыпался и просил у Бога прощения, стоя на коленях перед иконой. Помнил, как липла к телу пижама от пота и как бешено билось сердце — так же бешено, как сейчас. Потому что в глубине души он знал: вовсе он не хочет просить прощения. Ему нравилось. Ему хотелось. И этот поцелуй был ответом на все молитвы, которые он никогда не осмеливался произнести вслух. И прежде чем он успел осознать, что делает, давние желания начали управлять его телом. Рука сама потянулась к шее Максима — пальцы коснулись горячей кожи, ощутили быстрый пульс под ней, — и он прижался к нему, в своей церковной рясе, чувствуя, как чужая ткань куртки холодит даже через одежду. Максим терзал его губы, прикусывал — лёгкая боль смешивалась с удовольствием, и было горячо. Его руки блуждали по телу Ильи: касались талии, медленно вели выше по спине, слегка оттягивали волосы назад, заставляя выгнуться, открыть шею. Каждое прикосновение отдавалось где-то глубоко внутри, внизу живота, и всё это было до одури приятным. Илья дрожал — не от холода, а от перевозбуждения, от того, что тело получало то, чего так долго было лишено. Каждое касание, каждое новое ощущение вызывало столь сильные чувства, что он не смог сдержать стон. Он вырвался сам, помимо воли, — глухой, горловой звук. И стон этот эхом отдался в стенах храма. Прокатился под сводами, отразился от икон, вернулся обратно. Отрезвляюще. Как пощёчина. Как ведро ледяной воды. Что они делают? А главное — где они это делают? В храме. Перед алтарём. Перед ликами святых, которые смотрят — он кожей чувствовал их взгляды. Ужас окатил его ледяной волной, смывая возбуждение и оставляя только панику. Илья оттолкнул Максима со всей силы, что была в нём, — руки всё ещё дрожали, и толчок вышел слабее, чем хотелось, но достаточным, чтобы разорвать контакт. — Ты… ты… ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ? — он говорил с заиканием и почти праведным возмущением, но голос срывался, выдавая его с головой. — Уходи немедленно! Илья тяжело дышал, весь раскрасневшийся — от стыда ли, от гнева или от возбуждения? Он и сам не знал. Наверное, от всего сразу. Дрожал и опирался на иконостас, словно тот мог придать ему сил. Дерево под пальцами было твёрдым, надёжным — единственное, что сейчас не плыло и не качалось. Но, справедливости ради, тот всего лишь помогал ему не упасть. Не более. — Что я творю? — Максим тоже дышал тяжело, но в его глазах горел опасный, лихорадочный огонь. — Беру то, что давно должен был получить. Ах да, обратный вопрос: что делаешь ты? — слегка пошатываясь, он быстро приблизился к нему вновь, сократив расстояние до ничтожного. — Так страстно отвечал на мой поцелуй, так податливо отвечал на мои ласки и так очаровательно простонал в конце. Скажи мне, Илья, — и он впервые за вечер назвал его по имени, без прозвища, и от этого стало ещё страшнее, — разве так ведут себя те, кто не хочет? Он толкнул Илью вперёд, уложив спиной на несчастный иконостас. Спина ощутила холод золота и дерева, неровности окладов впились в лопатки. Где-то сбоку тихо звякнула лампада. — Хватит, отойди! — голос дрожал, Илья пытался сопротивляться и оттолкнуть его снова, упереться ладонями в грудь, но Максим был сильнее. Намного сильнее. Схватив его руки, он сжал их прямо над головой Ильи — запястья в его хватке казались тонкими, хрупкими, птичьими. — Будь добр, заткнись, к чёртовой матери, — выдохнул Максим. Голос был низким, хриплым, почти рычанием. — Ты чрезмерно болтлив и совсем не честен с собой. Позволь случиться тому, чего ты хочешь. Он наклонился ниже, почти касаясь губами уха Ильи. Горячее дыхание опалило кожу, и по телу пробежала дрожь — уже не от страха. И низким шёпотом, который проникал куда-то под кожу, в самое нутро, Максим продолжил: — Ты думаешь, я не видел, каким взглядом ты окинул меня, когда я вошёл? Думаешь, не помню, как ты смотрел на меня раньше? И как стал избегать моих касаний, словно девица. Сначала я думал, что ты обиделся на что-то, но теперь вижу… ты хотел меня. Хотел настолько сильно, что испугался. Ты пришёл к Богу, потому что пытался сбежать от меня. От себя. А я позволил тебе уйти. И знаешь, я жалею. — Голос дрогнул, на секунду обнажив что-то очень личное, очень ранимое. — Мне стоило показать тебе, кто твой Бог на самом деле. Он приподнялся вновь, и в свете свечей позади него его лицо казалось… божественным. Высокие скулы, тени под глазами, мокрые от поцелуя губы — всё это в мягком золотистом свете выглядело неземным. Илья с замиранием сердца смотрел на него, словно перед ним был лик святого. А слова его он слушал как откровения Господни — с тем же трепетом, с тем же безоговорочным приятием. — Будь послушным, договорились? — И с лёгкой ухмылкой — на этот раз почти нежной, почти ласковой — Максим поцеловал его вновь. Теперь куда нежнее и медленнее. Словно давал распробовать себя на вкус. Словно у них было всё время мира. И в этот момент Илья замер. Окончательно. Бесповоротно. Он позволял осквернять святая святых. Боже, он лежит на ликах святых, чувствуя спиной каждый выступ резьбы, пока его целует его давний друг. Святые с икон смотрели — он знал это, даже не поднимая глаз. Знал — и не мог заставить себя остановиться. Но сопротивляться не получалось. Мысли были вязкие и медленные, как мёд, а тело хотело большего. Он чувствовал освобождение — странное, пугающее, пьянящее, — и ему хотелось больше. Ещё. Максим вёл рукой по его телу, другой всё ещё сжимая запястья Ильи. Ладонь была горячей даже через ткань рясы. Он расстёгивал мелкие и не очень пуговицы — пальцы двигались ловко, нетерпеливо, — и избавлял блондина от одеяния. Ткань мягко зашуршала, сползая с плеч. Касаться его обнажённой кожи было сродни откровению. Тёплая, гладкая, невероятно мягкая — она словно светилась в полумраке. Мелкие родинки были хаотично рассыпаны по плечам и ключицам, словно звёзды на небосклоне, — и Максиму хотелось перецеловать каждую. Но поцелуй на губах продолжался, глубокий и влажный, и в какой-то момент им обоим стало не хватать кислорода. Оторвавшись друг от друга — с влажным звуком, — они не могли отвести взгляды. Видеть самого себя в отражении другого: расширенные зрачки, припухшие губы, лихорадочный румянец на щеках. Чувствовать, как ваши разгорячённые тела прижимаются друг к другу, как бьются сердца — быстро, вразнобой, словно пытаясь синхронизироваться. Слышать, как вы оба задыхаетесь, вдыхая как можно больше кислорода после долгих поцелуев, — и воздух храма, густой от ладана, казался сладким и пьянящим. Их вело всё сильнее, инстинкты брали верх, и они напоминали животных — но в этом животном, телесном, было что-то почти священное. Той рукой, что удерживала запястья, Максим провёл выше и переплёл их пальцы. Ладонь к ладони. Илья сжал в ответ — отчаянно, сильно, ища опоры, цепляясь за его руку как за единственный оплот стабильности в этом мире, который только что перевернулся. Сжимая пальцы — так, что побелели костяшки, — Максим медленно выцеловывал его шею. Горячие, влажные поцелуи спускались от уха к ключице. Прикусывал кожу, ощущая солёный вкус пота, лёгкий горький привкус от осадка ладана, что воскуривали на службах, — и казалось, что Илья сам пропитался этим ароматом, что он — часть храма, и Максим целует сам храм. Ему хотелось вгрызаться до крови, чтобы тот признал в нём главного; хотелось, чтобы кровь пролилась в святая святых, — древний, почти библейский порыв. Но он сдерживался — только на грани, только до лёгкого солоноватого привкуса на языке — и позволял вести себя азарту. Прикусывал до синяков и тёмных алых следов, оставляя метки, которые завтра Илья будет разглядывать в зеркале и краснеть. Илья смотрел, смотрел, смотрел — не мог оторваться. Максим был похож на хищника, на демона, на Бога. То, как он смотрел на него, пока целовал, — пристально, жадно, из-под полуопущенных век, — то, как властно касался, заставляло сердце биться чаще. Илья чувствовал, как кровь приливает к лицу и щёки жжёт румянцем — жарким, лихорадочным. Чувствовал, как каждое прикосновение брюнета словно оставляет ожог — невидимый след, клеймо. И он весь был отмечен. Весь принадлежал ему — в эту минуту, здесь, перед алтарём. Мысли о том, что это неправильно, что это грешно, одолевали его, накатывали волнами — но волны эти разбивались о скалы ощущений. От этого хотелось расплакаться, как в детстве, ища утешения. Но слёзы, которые текли из его глаз, были не только от стыда. Прежде чем он успел подумать о том, чтобы остановить его — впрочем, он и не смог бы, — Илья почувствовал, как Максим касается его паха. Ладонь легла мягко, но уверенно. Как аккуратно и нежно он ведёт рукой вверх-вниз сквозь ткань штанов, как большой палец описывает медленные круги. Трение ткани добавляло остроты ощущениям. Ему казалось, что он кончит прямо так — от одного только касания, от стыда и желания, смешанных в гремучую смесь. — Молю… остановись, — голос сорвался на шёпот. Связно говорить и думать уже не получалось; слова были чужими, ненужными. — Это грех. Мы не должны делать это здесь и так… Максим… пожалуйста. — Грех? — Максим поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был серьёзным, без насмешки. Без игры. — Мы созданы по образу и подобию Божьему. И здесь, в Его земной обители, я хочу показать, что нет греха в страсти к телу. Мы божественные творения, и греховно было бы проливать твою кровь здесь. Поэтому наслаждайся. И смотри. Последнюю фразу он произнёс с нажимом, и голос его эхом отразился от сводов. — Смотри на то, как я буду тебя ублажать и преклоняться пред тобой. И не сдерживайся. Мы святы. Наши чувства и тела тоже. Пусть они слышат, — он кивнул в сторону икон, не оборачиваясь. — Пусть видят. Может быть, тогда они поймут. Как только закончил говорить, он опустился на колени. Одним движением снял с Ильи штаны вместе с нижним бельём, ногой отбросив их куда-то в сторону, в тень. Холодный воздух храма коснулся обнажённых бёдер — и тут же сменился жаром его дыхания. Первое прикосновение — пальцами, едва ощутимое, — к члену для Ильи было как удар тока. Тело выгнулось само, навстречу ласке, вжимаясь спиной в иконостас. Мягкие, почти нежные касания — подушечками пальцев, изучающие, — казалось, будто Максим старался запомнить каждую частичку кожи, каждую текстуру вен, каждую реакцию. Большим пальцем он размазал выступающую смазку по головке — медленно, почти лениво. Усмехнувшись каким-то своим мыслям, он наконец наклонился ниже. Горячее дыхание обожгло влажную кожу. И с дрожью от желания — Илья видел, как подрагивают его плечи, — начал целовать. Так же медленно, не спеша. Внутреннюю сторону бедра, пах, основание — каждый поцелуй был отдельным обещанием. Ему хотелось, чтобы Илья запомнил каждый момент этого таинства. И Илья запоминал. Глаза сами собой закатывались от удовольствия, ресницы трепетали, но он старался смотреть — как и велели. Смотреть на то, как тёмная макушка склоняется над ним. От этого непроизвольно текли слёзы, мокрые дорожки холодили виски, и со стороны он, наверное, выглядел как жертва — распятый на иконостасе, плачущий. Но какое ему дело до этого? Всё, о чём он мог думать, — это имя парня, что стоял перед ним на коленях. Стоял на коленях — перед ним. Эта мысль ударила в голову как вино. Максим. Максим. Максим! — он повторял это в голове как одержимый. Словно молился. Словно это было единственное слово, которое имело значение. И мысли сами собой вырвались в шёпот: — Максим… Ах! — стон сорвался с губ от ощущения, что тот наконец касается языком его головки. Влажно, горячо, невыносимо. На кончиках пальцев — и рук, и ног — казалось, взрывались искорки. Его всего словно то сжимало до какой-то незначительной молекулы, до точки, то расширяло вновь — до размеров вселенной. Он умирал и рождался заново с каждым движением языка. Максим же по-настоящему увлёкся. Поцеловать, провести языком по всей длине — медленно, от основания до кончика, — параллельно сжимая талию, оставляя красные отпечатки ладони на бледной коже. По слюне скользило хорошо, влажно и туго, и он решил взять его в рот. Не весь сразу, лишь немного — дать привыкнуть, дать почувствовать. Член заполнял рот тяжестью и жаром, и ощущений было так много, что он едва не пошатнулся. Опустился ниже, втянул немного воздуха — и в этом вакууме, узком и влажном, ощущалось ещё лучше. Илья вскрикнул — коротко, сдавленно. Максим лизал и брал всё глубже, уделял внимание каждой детали: уздечке, головке, стволу. Касался везде, где мог достать языком. Он чувствовал, как Илья под ним дрожит от нахлынувших чувств — всем телом, непрерывно, как натянутая струна, — как стоны становятся всё громче, почти на грани крика, и эхом разносятся по храму. Высокие своды подхватывали каждый звук и возвращали обратно, многократно усиленными. Краем глаза видел, как дрожит пламя свечей от их движений — или ему это только казалось? И он наращивал темп. Больше, сильнее, быстрее. Он хотел довести его до исступления. До точки, в которой исчезает всё — стыд, вера, прошлое. Край упирался в горло, и от трения слегка саднило, но сейчас это было неважно. Сейчас важно было только одно — довести до конца. Он хотел поглотить его семя. И его всего. Илья же метался. Весь растрёпанный и смущённый, он не знал, за что ухватиться, чтобы не провалиться в эту бездну окончательно. Пальцы скользили по гладкому дереву иконостаса, по золоту окладов, не находя опоры. Пальцы на ногах поджимались от удовольствия, мышцы сводило. Сердце гулко билось как умалишённое, отдаваясь во всём теле — в висках, в груди, в паху. Пот бисеринами стекал по лицу и груди, и капли эти в свете свечей казались золотыми. Он сходил с ума — окончательно и бесповоротно. Ощущения, обволакивающий аромат ладана и мирры, жар свечей и их тел, взгляды святых, которых он больше не боялся, — этого было слишком много. Слишком. И он не выдержал. С криком — громким, протяжным, почти звериным, — криком, который он сам не услышал за шумом крови в ушах, — он излился. И упал в темноту, где не было ни греха, ни святости. Только тепло. Только Максим.