Второй шанс на свет

Ночь в чулане под лестницей никогда не была тихой. Где-то наверху, в спальне Дадли, мерно гудел вентилятор — толстяк не выносил духоты даже с открытым окном. Через тонкую фанерную стенку доносилось монотонное гудение старого холодильника на кухне, и Гарри уже привык к этим звукам так, как привыкают к собственному дыханию. Но сегодня он не спал. Он лежал на узкой раскладушке, уставившись в потолок, где трещина в штукатурке напоминала извилистую реку. Руки он сложил под головой, стараясь не касаться мокрой от пота подушки — в июле чулан прогревался до состояния духовки. «Через два дня мне одиннадцать», — подумал Гарри без особой радости. В доме Дурслей дни рождения не праздновали. Вернее, праздновали, но только один — Дадли. Каждое 23 июня тётя Петунья пекла торт, который мог кормить целую армию, и украшала гостиную воздушными шарами, а гостиная ломилась горой подарков. Гарри в эти дни обычно отправляли в чулан с «почётным заданием» перебрать старые газеты или почистить обувь. Он не обижался — он уже привык, осознал своё место в доме, а каково это, когда твой день рождения имеет значение, оставалось лишь далёкими, иллюзорными воспоминаниями. Гарри закрыл глаза, и перед ними, как всегда, всплыла одна и та же картина. Зелёные холмы. Мост через реку. Леденец во рту, сладкий и липкий. Мамин голос, когда она смеялась над папиной картой, которую он держал вверх ногами. Рука, поправляющая его вечно взлохмаченные волосы. «Я почти! Лили, милая, но тут же нарисован паук, а не дорога?» Гарри улыбнулся в темноте. Он не знал, настоящие ли это воспоминания или он их придумал. Слишком часто пересматривал, слишком ярко раскрашивал. Может быть, он просто хотел, чтобы его детство было таким — тёплым, полным смеха, с леденцами и поездками за город. «Соберу целую корзину! И папе, и дяде Питеру…» Он не договорил. Резкий скрежет металла. Ослепительный свет фар, вылетающий из ниоткуда. Чей-то крик — его собственный? — и внезапная тяжесть, которая навалилась сверху, прижимая к сиденью, закрывая собой. Пахло бензином, стеклом и чем-то горячим, металлическим. Гарри вздрогнул и открыл глаза. Прошло четыре года, а он всё ещё просыпался от этого момента. От той секунды, когда мир, полный клубники и солнца, разлетелся на осколки. Он провёл пальцами по лбу. Там, под волосами, прятался шрам — тонкая выпуклая линия, похожая на молнию. Он почти не болел, только иногда чесался, когда Гарри думал о прошлом. Дурсли говорили, что это просто уродливый рубец от стекла, но Гарри верил, надеялся. «Мама наложила на меня защиту», — шепнул внутренний голос. — «Она успела. Она спасла меня». Но потом другой голос, более взрослый и уставший, добавлял: «А может, это просто осколок. И всё. Просто стекло». Он не знал, чему верить. Гарри сел на кровати, нащупал под подушкой тонкий конверт и достал его в темноте. Луна светила сквозь щель в двери чулана ровно настолько, чтобы он мог разглядеть изображение на картонке. Эйфелева башня. Париж. Он перевернул открытку и уже в сотый раз прочитал знакомые, выцветшие чернила: «Париж — это фуфло. Конечно, первое время забавляет романтизм, но быстро наскучивает однообразие, ну вы меня знаете. Привет оленьему семейству, я отправляюсь дальше, возможно, не скоро смогу связаться. Сириус». Гарри улыбнулся, хотя внутри всё сжалось. Сириус. Крёстный. Тот, кто обещал вернуться, но не сказал когда. Гарри не злился на него — как можно злиться на человека, который написал такую смешную открытку? Он просто… скучал. По человеку, которого почти не помнил, но почему-то любил так сильно, что от этого щипало в глазах. Рядом с открыткой в конверте лежала колдография. Гарри достал её с осторожностью священного предмета. На фотографии, которая была слишком чёткой для обычного снимка, улыбались трое. Папа — растрёпанный, в очках, с сияющей улыбкой, обнимал маму за плечи. Мама — рыжая, с длинными волосами, смеялась, глядя прямо в объектив. А между ними, на руках у мамы, сидел он сам — крошечный, пухлый, с идиотской улыбкой и смешным хохолком на голове. И они двигались. Гарри смотрел, как папа подмигивает, как мама поправляет ему волосы, как он сам тянет ручонки к камере. Каждый раз одно и то же. Каждый раз его сердце сжималось до боли. «Это магия», — думал он. — «Она существует. Я помню. Я знаю, что это не фотошоп и не фокус. Я был там. Я видел, как папа превращал чай в лимонад, как мама взбивала подушки без рук…» Но годы в доме Дурслей делали своё дело. Дядя Вернон называл всё это «чушью собачьей». Тётя Петунья шипела, что «не надо придумывать». Дадли просто смеялся и швырял в Гарри старые носки. Иногда, особенно в плохие дни, Гарри сам начинал сомневаться. А вдруг он всё придумал? Вдруг его родители были просто чудаками, которые играли с ним в волшебников? Вдруг шрам — просто шрам, а магия — просто детская фантазия, которую он отчаянно держится, потому что иначе в его жизни не останется ничего? Он смотрел на колдографию. Мама подмигнула ему с фотографии. И на мгновение Гарри показалось, что она знает ответ. Он спрятал сокровища обратно под подушку и лёг на спину, глядя в потолок. Завтра будет обычный день. Вернон будет орать, Петунья — командовать, Дадли — дразнить. Гарри будет чистить картошку, выносить мусор, поливать газон и слушать, как его называют «ненормальным» и «бесполезным». Но он будет знать. Он будет помнить. «Я не сумасшедший», — прошептал он в темноту. — «Я не сумасшедший, я видел магию, она была, и я вернусь туда, где она есть… когда-нибудь». Но пока Гарри лежал и слушал гул холодильника, а пальцы его всё ещё хранили тепло колдографии, в груди у него жила маленькая, отчаянная искра. Искра надежды.

Прикрыв глаза, Гарри погрузился в приятные воспоминания, как обычно после тяжких мыслей об аварии. Шрам всё ещё слегка чесался, но мысленно Гарри был совсем далеко. Вот он дома, своём, родном, всегда светлом и тёплом. Мама готовит ужин, они с отцом балуются, превращая большой зал в поле сражения, взлётную площадку, во всё, что только им придёт в голову, превращая диванные подушки в палатки со взмахом палочки отца, заставляя Гарри восторженно смеяться, прося превратить что-то ещё. Вот отец заговорщическим шёпотом учит Гарри, как правильно уговаривать маму на вкусняшку до ужина или выпросить снисходительность после особо яркой шалости: «Сынок, смотри на маму как на самую лучшую и любимую женщину в мире. Это всегда работает, потому что так оно и есть». И Лили велась, потому что как она могла злиться или отказать таким милым глазам своего сыночка — точной копии её любви, разве что с изумрудными глазами самой девушки? Следом всплыло воспоминание, как Сириус тайком взял Гарри покататься на метле, крепко держа впереди себя, рассекая прохладный воздух, глядя на закатное солнце. Все воспоминания были мутными, но какие-то детали особыми, яркими: глаза матери, очки отца, татуировки крёстного, мягкий свитер дяди Люпина, блондинистые волосы дяди Питера. Вот только лица Гарри почти забыл, помнил лишь в общих чертах, при особом усилии представлял друзей семьи, а образы родителей сохранялись лишь благодаря ежедневным просмотрам колдографии. Предаваясь воспоминаниям, мальчик не заметил, как уснул. Утром его разбудил жёсткий громкий стук в хлипкую дверцу чулана. В привычном ритуале утренней рутины Гарри поднялся с постели, надел очки и побрёл в ванную комнату, надеясь, что этот день пройдёт спокойно. После помощи тёте Петунье с сервировкой стола на кухню влетел пухлый кузен. Дадли с ехидным выражением лица толкнул только собиравшегося сесть за стол Гарри и только после этого уселся на своё место. Он пинал Гарри под столом, надеясь вызвать реакцию, но, не получив её, быстро разочаровался и принялся уплетать бекон и омлет на своей тарелке. Не заставив себя долго ждать, вошёл Вернон. Тучный мужчина с лёгким хрипом уселся за стол, открывая свою газету в привычной манере мужчины, живущего своей идеальной спокойной жизнью. Когда же и хозяйка дома села за стол, любовно желая семье приятного аппетита (особенно нежно поглядывая на сына), Гарри снова подумал, что считает Дадли свиньёй не сколько из-за фигуры, сколько из-за грязного и животного поедания пищи, не знающего стопа. Юный Поттер ел свою еду без особого энтузиазма, понурив голову, смотря в тарелку. Краем уха он слышал восторженные восклицания опекунов о том, что Дадли будет учиться в новой школе, но Гарри не хотел вдаваться в подробности. Он был погружён в размышления, которые порой сам не мог отследить, словно мысленно разминал жвачку мыслей, которая постоянно меняла форму, а при попытке осознать её в момент таяла. К счастью Гарри, за целый день не произошло ничего неприятного — всего лишь несколько поручений тётушки Петуньи. Поливая газон и цветочные клумбы под палящим июльским солнцем, парнишка мысленно перебирал список дел: «Посуду помыл, бельё развесил, предыдущую стирку выгладил, с клумбой покончу и можно отдыхать… Главное — на глаза не попадаться, чтоб дел не накинули». Закончив с поливом, Гарри прошмыгнул в свой чулан и принялся дочитывать «Тома Сойера». И вот настало 31 июля. Гарри открыл глаза после привычного стука в дверцу, мысленно поздравляя себя с днём рождения: «С днём рождения меня…» Когда с завтраком было покончено (разве что Дадли уплетал вторую, а может, и третью порцию), почтальон забросил утреннюю почту. Дядя Вернон сразу же дал сигнал одним лишь взглядом. Гарри поднялся из-за стола и направился к двери, где уже лежала стопка писем. Одно особенно привлекло внимание мальчика. Поттер, еле волоча ноги, всматривался в бежевый конверт с изумрудными чернилами, посвящённый ему: Мистеру Г. Дж. Поттеру Графство Суррей город Литтл-Уингинг Тисовая улица, дом 4 Чулан под лестницей Именинник без праздника передал стопку дяде, полностью поглощённый изумрудными буквами на конверте. Ловко увернувшись от неуклюжего выпада кузена под ехидные комментарии о том, кто это мог написать ему, Гарри без лишнего промедления открыл письмо и с жадностью принялся читать. С каждым прочитанным словом глаза мальчика разгорались надеждой и облегчением: «Я… не выдумал всё это… я волшебник… как мама… как папа!» Редкая улыбка появилась на симпатичном личике юного Поттера. Но Петунья, обратившая внимание на племянника, наконец поняла, что за письмо пришло мальчику, и зарделась. Воспоминания двадцатилетней давности нахлынули на неё: юная Лили, радостно прыгавшая от счастья после известия, что та волшебница; родители, гордившиеся младшей дочерью; попытки самой Петуньи выпросить у директора возможность тоже стать волшебницей, но получившей жёсткий отказ. Годы притеснения и зависти к сестре в момент возникли перед глазами. Петунья перевела взгляд на ничего пока не понимающего сына с сожалением и страхом, что эта новость ударит по нему так же, как когда-то по ней. Женщина в девичестве Эванс, а ныне Дурсль, выхватила письмо из рук племянника и, зардевшись от злости и возмущения, повысила свой противный скрипучий голос: — Ты никуда не поедешь! — закричала она. — Можешь даже не строить надежды на эту школу для шарлатанов! Я уже перекрасила для тебя старую форму Дадли в серый цвет. Ты пойдёшь в Стоунволлскую среднюю школу, и это решено! Но Гарри не собирался послушно соглашаться, как делал это всегда. Поттер нахмурился, впиваясь в тётку своими пронзительными зелёными глазами. Он подпрыгнул, чтобы отобрать письмо, и попутно закричал: — Нет! Я не пойду в Стоунволлскую школу! Вы знали… и скрывали от меня! Уверяли, что я всё выдумал и мне кажется! Но нет! Я знал! Я всегда знал, что родители были волшебниками! Зачем я вам тут? Вы и так меня ненавидите! Просто пустите в школу, чтобы и вам, и мне было легче! Он наконец выхватил обратно помявшееся, но от этого не менее ценное письмо и прижал его к груди. Петунья ядовито прошипела: — А как ты мог и не быть им? Моя непутевая сестра и её неотёсанный муж оба были «волшебниками». — Она сложила руки на груди и поумерила свой пыл. — Я знала, что этот день настанет… Женщина хмыкнула и, глядя прямо в пылающие огнём глаза Гарри, сквозь зубы процедила: — Но учти… мы не потратим на это ни копейки. Так и знай. Вернон утвердительно закивал, всё это время поддакивая словам жены, иногда слово в слово повторяя её реплики. — Хорошо! И не надо! — произнёс Гарри, складывая руки на груди. — Я сам справлюсь. После окончания словесной перепалки он побежал в свой чулан под лестницей и снова, с замиранием сердца, перечитал письмо из Хогвартса. В груди горела искра. Она была больше, чем надежда. Она была уверенностью.