On the Sunny Side of the Street

Абсолютная, всеобъемлющая тишина заполняла просторный кабинет владыки Ада, густая, вязкая, почти осязаемая. Высокие потолки терялись в полумраке, тяжелые шторы скрывали кипящий за окнами адский пейзаж, а массивный стол из тёмного дерева отражал блеклый свет ламп. Единственным звуком в этом мертвенном покое было размеренное, почти механическое постукивание пальца по лакированной поверхности. Тик. Тик. Тик. В прозрачном, опустошенном на половину бокале плескался дорогой алкоголь всякий раз, когда Люцифер желал сделать глоток. Он был один. И это его полностью устраивало. По крайней мере, до недавнего времени. Мысль об отеле для реабилитации грешников скользнула в сознании, как неприятная заноза. Тонкие губы искривились в едва заметной усмешке, презрительной. Постукивание замедлилось, но сила ударов стала ощутимее. Искупление. Само слово звучало здесь почти как издёвка. Люцифер слишком хорошо знал, что представляет собой Ад. Знал тех, кто населяет его улицы, кто захлебывается в пороке с восторгом, кто не ищет спасения, потому что не считает себя заблудшим. Деньги, власть, наркотики, бесконечные удовольствия - вот их истинные религии. И вдруг - искупление? Когда-то он сам был одержим похожей идеей - спасать потерянные души. Когда-то верил, что свобода - величайший дар. Что, дав выбор, можно пробудить лучшее в существах, даже если они падут. Он видел в них потенциал. Видел возможность. Он хотел света. А получил Подземный мир. Рассорился с Отцом, и ради чего? Чтобы стать королём бесконечного болота из насилия и глупости? Самуэль тихо усмехнулся. В этом звуке не было веселья. Раньше ангельская душа внутри него металась. Билась о стены собственной гордости. Искала лазейку, план, выход. Он ненавидел это место. Ненавидел себя за то, что недооценил последствия. А потом… устал. Смирился. Ад стал не наказанием - просто средой. Существованием. Рутина власти, редкие развлечения, алкоголь по вечерам и странное, почти абсурдное хобби - создание резиновых уточек, каждая из которых была совершеннее предыдущей. Маленькие, идеальные миры, которые он мог контролировать. В отличие от реальности. Так почему же владыка всё-таки ввязался в авантюру своей дочери? Ответ возник раньше, чем он успел сделать очередной глоток. - Пап, тебе не нужно защищать меня от всего этого… Голос Чарли звучал в памяти удивительно отчётливо. Он не был лучшим отцом. Да, когда-то он посвящал ей всё свободное время. Показывал чудеса, создавал для неё иллюзии звёздных небес, позволял трогать магию руками. Исполнял капризы, смеялся над её наивными вопросами, гордился её добротой. Но ни один по-настоящему хороший отец не исчез бы из жизни дочери, когда его мир начал рушиться. Уход Лилит стал последней каплей. Семилетний "отпуск". Райские пляжи. Тишина вместо объяснений. Самуэль не смог вынести ни предательства, ни собственной боли. И спрятался - за работой, за сарказмом, за холодной отстранённостью. Убедил себя, что так будет лучше. Что расстояние защитит Чарли от гнили Ада. Он хотел уберечь её сердце. И, к его удивлению, это сработало. Только вместе с грязью он отгородил её и от себя. Спустя годы, увидев дочь не через экран, не через разговор по телефону, а стоящей перед ним - взрослой, уверенной, но всё такой же светлой, - Люцифер впервые ощутил укол настоящего стыда. Он упустил слишком многое. - Покажи им, Чарли. - произнёс он тогда. И до сих пор не был уверен, говорил ли это ради неё или ради самого себя. Затея Чарли по-прежнему казалась ему безрассудной. Падший ангел не верил в массовое спасение. Не верил в то, что всех адских отродий можно изменить. Но она и не пыталась. - Я не хочу помогать каждому, - сказала она однажды, - Только тем, кто действительно нуждается в этом. Тем, кто может. И в этом было различие. Она не отрицала реальность. Она просто искала в ней трещины. Даже с поддержкой своей девушки и новоиспечённых союзников Чарли нуждалась в отце. Не как в правителе. Не как в символе власти. А как в опоре. И Люцифер, как бы ему ни хотелось снова спрятаться, больше не мог делать вид, что его это не касается. Да, отель раздражал его. Да, половина его обитателей вызывала у него лишь презрение. Но если Чарли решила бросить вызов системе - он будет стоять рядом. Пусть даже с ироничной улыбкой и готовностью в любой момент поставить на место любого, кто забудется. Включая второго управляющего. Мысль о нём появилась внезапно и, к неудовольствию Люцифера, задержалась. Самуэль не сразу узнал его внешне. Время, смерть и Ад изменили многих. Но голос… Этот голос он бы узнал даже сквозь тысячелетия. Радиопомехи, джазовые интонации, приторная вежливость, за которой всегда скрывалось что-то острое. Слишком острое. Когда-то, при жизни Аластора, Люцифер наблюдал за ним. Невидимый собеседник в эфире, тихий слушатель, иногда едва ощутимый шёпот на границе сознания. Они вели беседы, которых никто больше не слышал. Об идеалах. О хаосе. О природе зла. Аластор тогда смеялся живо, искренне. Теперь он улыбался иначе. И в его взгляде при встрече не было ни намёка на прежнее любопытство. Лишь вежливая враждебность, аккуратно завернутая в бархатный сарказм. Это раздражало. И… забавляло. Их перепалки стали почти ритуалом. Искры язвительности, театральные поклоны, тонкие уколы. Аластор был достаточно умен, чтобы не переходить границу без необходимости. А Люцифер - достаточно терпелив, чтобы позволять ему играть… до определённого момента. Когда же уровень наглости превысил допустимый диапазон, владыке Ада хватило одного взгляда, чтобы напомнить, кто именно сидит на троне. И всё же. В этом странном противостоянии было что-то… оживляющее. Аластор не смотрел на него как на сломленного ангела. Не жалел. Не восхищался. Он бросал вызов - артистично, с расчётом. И, возможно, сам того не осознавая, вытаскивал Люцифера из вязкой трясины безразличия. Это не было дружбой, не было открытой враждой. Скорее, дуэлью. Но именно она заставляла древнее сердце биться чуть живее. Люцифер сделал медленный глоток, позволяя теплу алкоголя растечься по телу. Отель раздражал его. Грешники - тем более. Идея искупления казалась наивной. Но Чарли верила. А Аластор… улыбался слишком широко. И, пожалуй, впервые за долгое время в Аду намечалось что-то по-настоящему интересное. Падший ангел не сразу понял, почему именно это воспоминание всплыло сейчас. Не первая перепалка. Не первый обмен ядовитыми любезностями. И даже не тот вечер, когда Аластор позволил себе слишком многое - и получил за это ледяное, обжигающее предупреждение. Нет. Оно было другим.

***

Тогда кабинет выглядел почти так же: приглушённый свет, тяжелый запах дорогого алкоголя и старой бумаги, ленивое потрескивание камина. Люцифер сидел за столом, утомлённо просматривая какие-то бессмысленные отчёты - скорее по привычке, чем по необходимости. Аластор вошёл без стука - разумеется. Дверь распахнулась под аккомпанемент тихих радиопомех, и радио-демон шагнул в кабинет с неизменной широкой улыбкой, держа в когтистых пальцах папку. - Принцесса настаивает, что бы вы ознакомились с «Планом реинтеграции: фаза три», - он произнёс это с таким изяществом, будто зачитывал некролог. - Лично я нахожу название чересчур оптимистичным, учитывая, что фазы один и два закончились пожаром. Люцифер не поднял головы. Его крылья были полурасправлены, свисая по бокам кресла, словно он забыл о них. Или ему было всё равно. - Положи на стол. Я посмотрю. Он не посмотрит. Они оба это знали. Аластор положил папку, но не ушёл. Его уши чуть повернулись - привычка, которую он так и не научился контролировать - и алые глаза скользнули по ангельским крыльям. Он видел их и раньше. Видел, как они пылали золотом в моменты гнева, как расправлялись, когда владыка Ада напоминал кому-то о своём месте в иерархии. Но сейчас... Аластор склонил голову набок. - Ваше Величество, - протянул он сладко, как карамель, - вы выглядите… несколько потрёпанным. - В отличие от тебя, я не трачу вечность на поддержание иллюзии безупречности. - не поднимая взгляда, отозвался Люцифер. Улыбка радио-демона стала шире. Почти хищной. - О, я вовсе не о вашем лице. Тишина повисла на долю секунды дольше обычного. Люцифер замер. Он не расправлял крылья уже… давно. Слишком давно. В Аду они были скорее напоминанием, чем необходимостью. Символом падения, который он предпочитал держать скрытым. Но сейчас - от долгого сидения, от тяжёлых мыслей они проявились сами. Золотисто-белые, крупные, когда-то ослепительно ухоженные. Перья были в беспорядке. Тусклые участки, где они слиплись или легли неправильно. Несколько сломанных стержней, которые следовало бы давно выдернуть. Пуховые перья у основания сбились, и всё крыло выглядело... вымученным. Как и его владелец. - Как давно вы не приводили их в порядок? Люцифер наконец поднял взгляд. Вертикальные зрачки сузились. - Пардон? - Ваши крылья, - Аластор произнёс это с той же интонацией, с которой светский критик указал бы на пятно на манжете. - Они выглядят так, будто прошли через живую изгородь. Дважды. Люцифер медленно моргнул. Потом тонко усмехнулся, одним уголком рта, и в этой усмешке было больше яда, чем в змеиной пасти. - Какая трогательная наблюдательность. Тебе Чарли платит за то, чтобы ты следил за моим состоянием, или это личная инициатива? - Чарли платит мне улыбками и верой в лучшее, валюта весьма специфическая, - Аластор сделал шаг ближе, и его тень чуть дёрнулась. - Но нет. Это... профессиональное любопытство. - Профессиональное, - Люцифер фыркнул, отложив ранее изучаемый отчет в сторону. - Ты радиоведущий и серийный убийца, Аластор. Какое отношение к твоим профессиям имеют мои крылья? - Я ценю вещи, которые содержатся в надлежащем виде. Инструменты, голос, внешность, - мужчина поправил монокль, хотя тот в этом не нуждался. - А крылья падшего ангела - это, пожалуй, самый изысканный инструмент, который мне доводилось видеть. И видеть его в таком состоянии... - Что? Оскорбляет твои эстетические чувства? - Именно. Повисла пауза. Люцифер смотрел на Аластора снизу вверх - непривычный ракурс. Сидя в кресле, он позволял радио-демону нависать, и это раздражало, но недостаточно, чтобы встать. - Позвольте мне. Слова прозвучали легко, почти небрежно. Аластор произнёс их так, будто предлагал налить чаю. Но его глаза не мигали, и улыбка стала чуть уже - верный знак того, что за фасадом что-то происходило. Люцифер рассмеялся. Коротко, сухо. Его хвост - тонкий, с характерным навершием - чуть дёрнулся за спинкой кресла. - Позволить тебе - что? Лапать мои крылья? - Привести их в порядок. Вы, очевидно, этого не делаете. - Потому что мне всё равно. - Я знаю. Поэтому и предлагаю. Снова пауза. Длиннее. - Ты понимаешь, что просишь. - это был не вопрос. - Вполне. - Ты понимаешь, что я могу испепелить тебя за одно прикосновение к ним. - Это было бы крайне невежливо с вашей стороны. И потом, - Аластор чуть наклонился, - я уже слышал, как вы смеётесь над моими шутками. Если это не доверие, то что? - Это отчаяние, - парировал Люцифер. Но в голосе больше не было яда. Скорее, усталость, которая слишком давно маскировалась под цинизм. Он отвернулся к окну. Его крылья чуть дрогнули, непроизвольно. - ...Если ты сделаешь мне больно, я вырву тебе позвоночник. - Я бы не ожидал меньшего, - Аластор щёлкнул пальцами, и из тени материализовался стул, который он поставил позади кресла Самуэля. Сел, снял перчатки, обнажив тёмные когтистые пальцы, и на мгновение замер. Крылья были прямо перед ним. Даже сейчас, полусложенные и запущенные, они были... невозможными. Перья отливали тусклым золотом - цвет рассвета, которого Ад никогда не видел. У основания, ближе к спине, они были белоснежными, переходя в тёплое золото на кончиках, а несколько маховых перьев казались почти красными. Это было самое уязвимое место. Не просто физически. В крыльях - память о Небе. О свете. О том, кем был их владелец. Позволить кому-то коснуться их означало впустить под кожу. Доверие. Опасная, почти забытая роскошь. - Ты переходишь черту, - холодно сказал Люцифер. - Тогда прикажите мне остановиться. Пауза. Долгая. Мучительно долгая. Люцифер мог. Одного слова хватило бы. Но он молчал. И это молчание было разрешением. Аластор поднял руку и коснулся внешнего края левого крыла. Легко. Кончиками пальцев. Прикосновение оказалось неожиданно аккуратным. Не грубым. Не хищным. Не жадным. Это не было больно. Но чувствительность была иной, глубокой, почти оголённой. Каждый нерв отзывался эхом. Люцифер дёрнулся всем телом. Крыло рефлекторно сложилось, едва не ударив Аластора по лицу, и по кабинету прокатилась волна жара - не огня, но чего-то древнего и опасного. - Чувствительно? - мягко поинтересовался демон. - Продолжишь болтать - лишишься языка. - Очаровательно. Люцифер снова фыркнул, но его крылья - медленно, с видимым усилием - расправились обратно. Не полностью, но достаточно. На этот раз Аластор начал с внешних маховых перьев - длинных, жёстких, наименее чувствительных. Провёл пальцами вдоль стержня, восстанавливая сцепление бородок. Перо под его прикосновением словно ожило, вспыхнув чуть ярче. Методично, перо за пером, он двигался от кончика крыла к телу. Сломанные стержни он выдёргивал быстро, без предупреждения, и каждый раз Люцифер шипел, но не отстранялся. Гордость требовала прекратить это немедленно. Инстинкты кричали оттолкнуть. Магия уже собиралась под кожей, готовая вспыхнуть. Но прошло слишком много времени с тех пор, как кто-то касался Люцифера без страха. Без поклонения. Без расчёта. Пальцы скользнули глубже, ближе к основанию крыла, от чего падший ангел ощутимо вздрогнул. - Осторожнее, - предупреждение прозвучало ниже, чем обычно. - Ах… - тихий смешок. - Так вот где граница. - Не нарушай её. Аластор молча продолжил, пока камин тихо потрескивал. Радиопомехи в голосе демона стали едва слышными, словно он сам неосознанно убавил громкость своего присутствия. Маленькие пуховые перья под его пальцами распушились, засияли ярче, теплее, словно вспоминая, какими они должны быть. Мужчина аккуратно распутывал слипшиеся участки, убирал отмершие пушинки, и с каждым движением крыло под его руками становилось живее. - Знаете, - сказал Аластор, и в его голосе появилась тень настоящего, подлинного веселья, - для существа, которое может уничтожить меня одной мыслью, вы удивительно дрожите. - Я не дрожу. - Крыло не согласно. - Моё крыло может пойти к чёрту. Мы в Аду, далеко идти не надо. Аластор рассмеялся. Не радио-смехом, не тем жутковатым хихиканьем, которое он использовал для устрашения. Настоящим, тихим смехом, и Люцифер вздрогнул, потому что он знал этот смех. Он слышал его раньше. Через треск радиоволн, через помехи и расстояние. - Я тебя помню. Аластор остановился. - Радио. Тысяча девятьсот тридцать второй, может быть тридцать третий. Ты рассказывал мне о джазе. О том, как звучит труба в три часа ночи в пустом зале. И ты смеялся вот так, именно так, когда я сказал, что Луи Армстронг продал бы душу за совершенный голос, если бы знал, что это реальная опция. Тишина. Потом Аластор снова положил пальцы на крыло. Мягко. И начал работать над вторым - правым, которого ещё не касался. - Тысяча девятьсот тридцать третий, - сказал он. - Апрель. Шёл дождь. - Ты помнишь, что шёл дождь. - Я помню всё. Люцифер закрыл глаза, позволяя пальцам Аластора скользить по перьям - от жёстких маховых к мягким кроющим, от кроющих к пуху. Крылья начали мерцать по-настоящему, не тусклым усталым светом, а тем сиянием, которое было до Падения. Золото, белый, красный - цвета рассвета, который он когда-то создал. Ещё одно перо встало на место. - Вы выглядите менее… разбитым, когда они в порядке, - произнёс мужчина почти небрежно. Люцифер медленно обернулся через плечо. Их взгляды встретились. - Не воображай лишнего, - тихо сказал владыка Ада. - Даже не смею. Но в этот раз в голосе Аластора не было привычной издёвки. Когда он закончил, крылья выглядели почти так же, как прежде - величественные, аккуратные, живые. Аластор надел перчатки обратно. Встал. Поправил пиджак, вернул на лицо широкую улыбку шоумена, и радиопомехи снова заполнили пространство вокруг него. - Voilà. Люцифер медленно расправил их шире. Проверяя, привыкая к ощущениям. Стало легче. Он не поблагодарил. Не посмотрел. Лишь произнёс: - Если хоть одна душа узнает об этом, я лично сотру тебя в пыль. - О, Ваше Величество, - расплылся в улыбке Аластор. — Некоторые моменты слишком ценны, чтобы делиться ими с публикой. И в тот вечер, когда за демоном закрылась дверь, Люцифер впервые за долгое время не потянулся к бокалу. Сидя в тишине кабинета, он медленно провёл пальцами по идеально уложенным перьям. Он позволил. Это было глупо. Опасно. Безрассудно. И стало началом чего-то, чему он тогда ещё не хотел давать имя.

***

Воспоминание рассеялось не сразу. Сначала исчезло тепло чужих пальцев у основания крыла. Потом треск камина. Потом ощущение чужого присутствия за спиной. Кабинет вновь стал пустым. Тяжёлые шторы, приглушённый свет, бокал на столе. И тишина. Люцифер медленно выдохнул, возвращаясь в настоящее. Кончики пальцев всё ещё покоились на перьях, будто проверяя - не привиделось ли. Он убрал руку и откинулся в кресле. Взгляд скользнул по знакомым предметам интерьера: стопкам документов, фарфоровой статуэтке, аккуратно расставленным уточкам… и остановился на старом радиоприёмнике в углу кабинета. Тот был выключен. Он был уверен в этом. В кабинете не работало ничего без его воли. И всё же... Раздался едва уловимый треск. Почти фантомный. Настолько тихий, что его можно было принять за игру воображения. Владыка Ада не пошевелился. Треск стал отчётливее. Лёгкие помехи. Шипение эфира. Медленно, лениво, как будто растягивая удовольствие, из динамика полился знакомый бархатный тембр: - Какой замечательный вечер, дорогие слушатели… Атмосфера сегодня… ностальгическая, не правда ли? Улыбка, слышимая даже сквозь радиошум. Люцифер прикрыл глаза. - …И, признаться, я пребываю в особенно чудесном расположении духа. По случаю чего, предлагаю сделать маленькую музыкальную паузу. Сейчас прозвучит песня, которая напоминает мне одного моего хорошего приятеля. Театральная пауза. - Уверен, он узнает себя. Люцифер медленно повернул голову к радиоприёмнику. Он не включал его. Точно не включал. Лёгкий джазовый вступительный проигрыш заполнил кабинет, мягко вытесняя тишину. Звонкие духовые, пружинящий ритм - лёгкий, солнечный, почти неприлично жизнерадостный для стен Ада. «Grab your coat and get your hat…» «Leave your worries on the doorstep…» Голос Аластора влился в мелодию неожиданно органично. Он не копировал Синатру - нет. Его манера оставалась прежней: с лёгкой радио-деформацией, с бархатистой насмешкой, с почти театральной артикуляцией. Но песню он знал. И пел её… правильно. Из всего джаза. Из всех возможных композиций той эпохи - именно эта. Люцифер тихо хмыкнул. Он не был поклонником данного жанра. Предпочитал классику, стройность барокко, драматизм симфоний, хоры, от которых вибрируют своды Небес. Джаз казался ему хаотичным. Излишне игривым. Но эта песня… Она звучала по радио в те далёкие годы, когда Самуэль ещё наблюдал за живым Аластором. Когда их беседы были лишь голосами в эфире, а не столкновениями в коридорах отеля. Он помнил, как однажды - случайно, разумеется, исключительно случайно - позволил мелодии доиграть до конца. И как человек по ту сторону приёмника заметил это. «Can’t you hear a pitter-pat?» «And that happy tune is your step…» Конечно, он помнит. Аластор ничего не забывает. Музыка обволакивала комнату, делая её странно… светлее. Почти насмешка над таким местом, как Ад. Люцифер откинулся на спинку кресла, позволяя музыке заполнить кабинет. Уголки его губ дрогнули - почти незаметно. «Life can be so sweet…» «On the sunny side of the street…» - Несносный… - тихо пробормотал Люцифер. В голосе не было раздражения. Скорее, усталое признание. Он знал, что это демонстрация. Маленький жест, спрятанный за привычным образом радиоведущего. Никаких прямых слов. Никаких признаний. Только песня. Только намёк. Только «приятель». Улыбка - настоящая, тёплая, лишённая обычной язвительности - появилась на его лице. Та, которую он никогда не позволил бы увидеть самому Аластору. Ни за что. - Глупый Бэмби. - тихо произнёс Люцифер, качнув головой. Без злобы. Без снисхождения. С той нежностью, которая появляется лишь тогда, когда её никто не видит. За окнами Ад продолжал бурлить и гореть. Власть, интриги, грешники, отель, искупление - всё это никуда не исчезло. Но в этот момент владыка Ада просто слушал песню. И, вопреки всему, едва заметно улыбался - на солнечной стороне своей собственной, тщательно скрываемой улицы.