By My Side

Больница Асан, среда, 12.30 Чонгук отсутствовал в кабинете. Ынджи знала это наверняка. Она вошла без стука. Закрыла за собой дверь и на секунду прислонилась к ней спиной, втягивая воздух. Здесь пахло антисептиком, бумагой и чем-то еще, чем-то, что она не могла распознать, но что заставляло ее сердце биться быстрее. Его запах. Смесь дорогого мыла, кофе и воздуха операционной. Она прошла к его столу. Провела кончиками пальцев по стопке историй болезни — он был педантичен до тошноты, каждая бумажка лежала строго параллельно краю стола. На мониторе компьютера медленно плавала заставка: схематичное изображение сердца, которое пульсировало в такт с реальным временем. Она могла бы просто оставить отчет на столе. Могла бы передать через медсестру. Но каждый раз находила повод прийти лично. Каждый раз играла в эту игру, правила которой знала только она сама. Чонгук, казалось, вообще не подозревал о существовании игры. Она закрыла глаза, позволяя себе на секунду нырнуть в воспоминание. Его пальцы на ее запястье. Его голос — «ты красивая». Она прокручивала эту фразу в голове снова и снова, как заезженную пластинку. Это было признание? Или просто… Что? Что это было? Она не знала. В том-то и была проблема — она перестала отличать его искренность от его вежливости. Его равнодушие от его усталости. Ынджи открыла глаза и одернула себя. Хватит. Она пришла не за этим. Она положила папку с отчетом о новом оборудовании в родильном отделении на край стола — ровно туда, где он точно ее заметит. Рядом с фотографией в рамке, где он и Намджун стояли с бокалами. Она ненавидела эту фотографию. Не Намджуна — он был ей безразличен, — а то, как Чонгук улыбался на ней. Широко, открыто, по-настоящему. Ей он так не улыбался никогда. Ее пальцы скользнули по столу, а после она опустилась в его кресло. Она сидела в его кресле, откинувшись на спинку, и смотрела на заставку монитора. Сердце на экране сокращалось и расслаблялось. Ее пальцы лежали на подлокотниках, и она на секунду позволила себе представить, что это ее кабинет, ее стол, ее жизнь рядом с ним — не тайная, спрятанная от посторонних глаз, а настоящая. Глупость. Она одернула себя почти сразу. Но не встала. Вместо этого она подалась вперед и взяла фотографию в рамке. Чонгук и Намджун. Она вгляделась в его лицо — в эту незнакомую, открытую улыбку, которой ей не доставалось никогда. Укол ревности был острым. Не к Намджуну — к тому, что означала эта улыбка. К той легкости, которую Чонгук испытывал в присутствии других людей и которую терял, когда оставался с ней наедине. Она поставила рамку на место — ровно так, как она стояла. Идеально, параллельно краю стола. Она знала его привычки и уважала их, даже когда его не было рядом. Может быть, особенно когда его не было рядом. В коридоре послышались шаги. Ынджи узнала их сразу. Она не вскочила, не запаниковала. Вместо этого она плавно поднялась с кресла, одернула юбку и отошла к окну. Встала вполоборота, и когда дверь открылась, на ее лице уже была та самая улыбка — мягкая, чуть рассеянная, словно она только что задумалась о чем-то приятном и не заметила, как вошел хозяин кабинета. Чонгук замер на пороге. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее осознание ситуации. — Ынджи. — Чонгук-а, — она повернулась к нему, и солнечный свет из окна очертил ее силуэт. — Прости, что без спроса. Я принесла отчет, но тебя не было, и я решила подождать. Он закрыл дверь и прошел к столу, бросив взгляд на папку. — Отчет о КТГ-мониторах? — спросил он, садясь в кресло и открывая папку. — Да. Я подумала, тебе будет интересно взглянуть на характеристики. Ынджи на мгновение задержала дыхание, глядя, как он смотрит на документы, но уже через секунду поняла: он действительно погрузился в чтение, забыв о ее существовании. Это было так в его духе — переключиться с живого человека на бумагу быстрее, чем захлопывается дверь операционной. Она не обиделась. Она слишком хорошо его знала. — Ты ведь понимаешь, что эти мониторы — лучшее, что случалось с нашим отделением за последние два года? — произнесла она, обходя стол и останавливаясь у него за спиной. Ее голос звучал легко, но пальцы уже легли на его плечи. — Анализ сердечного ритма плода в реальном времени, предиктивная аналитика, интеграция с центральной системой мониторинга... Я подумала, что вашему отделению тоже может пригодиться нечто подобное. Для послеоперационных пациентов, например. Чонгук не пошевелился, когда ее ладони коснулись его плеч. Он продолжал читать, перелистывая страницы, и только легкое напряжение мышц под ее пальцами выдавало, что он заметил прикосновение. — Это не совсем наш профиль, — сказал он ровно. — У нас другие протоколы мониторинга. — О, я знаю, — она начала осторожно разминать его плечи, чувствуя, как под дорогой тканью халата перекатываются твердые узлы мышц. — Но принцип-то один. Адаптировать технологию под кардиохирургию — вопрос времени и желания. А желание, насколько я знаю, у тебя есть. Она надавила чуть сильнее, и Чонгук издал короткий выдох — не то от облегчения, не то от сдерживаемого раздражения. Ынджи истолковала это в свою пользу. — У тебя плечи как камень, — сказала она, и теперь в ее голосе проскользнула та самая интонация, которую она использовала только для него: заботливая, почти материнская, с легкой укоризной. — Когда ты в последний раз отдыхал по-настоящему? Её пальцы скользнули выше, к основанию шеи, туда, где мышцы всегда были напряжены сильнее всего. — Я не нуждаюсь в отдыхе, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, но Ынджи уловила в нём тень, когда он говорил с кем-то, кого считал ниже себя. Снисхождение. Она ненавидела это слово, но научилась с ним жить. — Конечно, не нуждаешься, — она наклонилась ниже, и её губы почти касались его уха. — Ты вообще ни в чём не нуждаешься, Чонгук-а. — Она замолчала, давая словам осесть, и в этой тишине он почувствовал, как её пальцы спускаются ниже — по лопаткам, по позвоночнику, мягко, но настойчиво. — Но даже лучшим иногда нужно выдохнуть, — прошептала она. — Даже лучшим нужно море. Солнце и вино. Ынджи отстранилась — ровно настолько, чтобы он мог повернуть голову и встретить её взгляд. — Я думала о лавандовых полях, — сказала она. — О маленьком доме на побережье. Где-то между Марселем и Ниццей. Представь: конец апреля, солнце уже тёплое, но ещё не жаркое. Виноградники спускаются к самому берегу. Мы сидим на террасе с бокалом розового вина, и у тебя нет расписания. Вообще нет. Ни операций, ни консилиумов. — Она сделала небольшую паузу, а после продолжила. — У меня есть неделя отпуска в конце апреля. Я уже присмотрела дом. Небольшой, на скале, с видом на залив. Две комнаты, терраса, виноградник. Хозяева — пожилая пара из Марселя, они сдают его только по рекомендациям. — Ты серьёзно? — Чонгук повернул голову, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то похожее на недоверие. — Абсолютно, — она выдержала его взгляд с полуулыбкой, в которой читались одновременно уверенность и лёгкая насмешка. — Я серьёзно. Я хочу увезти тебя туда на неделю. Всего на неделю, Чонгук-а. Что может случиться за неделю? — Многое. Пациенты. Операции. Ординаторы. Отчёт для совета директоров. — Ординаторы справятся без тебя. Пациентов передай Хосоку. Отчёт подождёт. Совет директоров не рухнет, если ты на неделю исчезнешь. Он молчал. Он не отталкивал ее — уже хорошо. Он не соглашался — ожидаемо. Он просто смотрел на нее тем взглядом, который она знала слишком хорошо: оценивающим, изучающим. Ынджи не отступила. Она обошла кресло и теперь стояла прямо перед ним — между столом и его коленями, так близко, что он мог бы коснуться ее, если бы захотел. — Я все продумала, — сказала она, и голос ее стал ниже, интимнее, словно они уже были не в кабинете, а где-то, где не существовало больничных стен и протоколов. — Конец апреля. Неделя. Может быть, десять дней. Мы возьмем билеты до Ниццы, оттуда — час на машине вдоль побережья. Ты, я и Средиземное море. Она положила ладонь на подлокотник его кресла, почти касаясь его руки. — Я присмотрела кое-что еще, — продолжила она, и в ее глазах заплясали искорки. — Яхту. Небольшую, но роскошную. С открытой палубой, где можно лежать под солнцем и ни о чем не думать. С каютой, где можно… Чонгук смотрел на нее не моргая. Его лицо оставалось бесстрастным, но она знала — он услышал. Она сделала шаг ближе. Теперь её бедра почти касались его коленей, а ладонь, лежавшая на подлокотнике, переместилась — медленно, невесомо — на его запястье. — ...не спускаться на берег сутками, — закончила она фразу, и её голос упал до шёпота — интимного, которым говорят только в темноте. — Заниматься любовью под звёздами, Чонгук-а. С солёным ветром на коже. Без расписания, без этого проклятого телефона, который звонит каждые полчаса. Только ты, я и море. И никакой одежды. Она позволила себе лёгкую улыбку — не ту, светскую, которую она носила как маску, а другую, более откровенную, с лёгкой тенью вызова. — Кровать в каюте круглая, — добавила она почти небрежно, проводя кончиками пальцев по его запястью. — И иллюминатор прямо над ней. Можно лежать и смотреть на звёзды. Или не смотреть. Чонгук молчал. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на неё, и в них происходило что-то, чего она не могла понять. Это не было желанием — во всяком случае, не тем желанием, которое она привыкла видеть у других мужчин. Это не было отторжением. Это было... замешательство. — Чонгук-а, — позвала она тихо. — О чём ты думаешь? Он не ответил. Вместо этого откинулся в кресле — всего на несколько сантиметров, но этого хватило, чтобы расстояние между ними увеличилось. — Я думаю, — произнес он наконец, и его голос прозвучал ровно, без эмоций, — что ты потратила слишком много времени на планирование отпуска, которого у меня нет. Она не отвела глаз. Улыбка все еще держалась на губах, но внутри что-то дрогнуло. — У тебя есть отпуск, Чонгук-а. Ты просто не хочешь его брать. — Я не могу его взять. Это разные вещи. — Разные? — она чуть склонила голову, разыгрывая легкое недоумение. — Или ты просто не хочешь остаться со мной наедине так надолго? Он смотрел на нее, не моргая. Потом взял со стола какую-то историю болезни — машинально, просто чтобы занять руки. — Не драматизируй, — сказал он, открывая папку и пробегая глазами по строчкам, которых, она была уверена, он не читал. — Дело не в тебе. — А в чем? — она подалась вперед, опираясь ладонями о подлокотники его кресла, запирая его в этом пространстве, заставляя смотреть на нее. — В пациентах? В операциях? В ординаторах, которые, по твоим же словам, справятся без тебя? Или в том, что ты боишься? — Боюсь? — он поднял бровь, и в его голосе прорезался металл, который она слышала в операционной. — Чего именно, по-твоему, я боюсь? — Остановиться, — сказала она тихо. — Остаться без работы. Без операционной. Без этих стен. Остаться наедине со мной — и понять, что тебе нечем заполнить тишину, кроме как разговорами со мной же. Чонгук отложил папку. Посмотрел на нее — и на этот раз в его взгляде не было ни снисхождения, ни холода. Только усталость. Глубокая, которую он никогда никому не показывал. Кроме нее. Может быть, именно это и держало ее рядом — иллюзия, что ей он показывает чуть больше, чем остальным. — Ынджи, — сказал он, и ее имя прозвучало иначе. Не так, как раньше. Мягче. Но от этого не легче. — Ты хороший врач. Очень хороший. И ты... много значишь для меня. Но моя жизнь устроена иначе. Она не про отпуск, не про лавандовые поля и не про яхты. Она про эту больницу. Про этих пациентов. Про операции, которые никто, кроме меня, не сделает. Я не могу просто взять и исчезнуть на неделю. Не сейчас. Она выпрямилась. Медленно. Улыбка все еще держалась, но теперь она была тише, суше. — Много значишь, — повторила она, пробуя эти слова на вкус. — Знаешь, Чонгук, я уже три года пытаюсь понять, что именно я для тебя значу. И каждый раз, когда мне кажется, что я приблизилась к ответу, ты делаешь шаг назад. Бросив эти слова, она спешным шагом вышла, закрыв дверь. Чонгук остался в кабинете один. Он смотрел на закрытую дверь еще несколько секунд, потом перевел взгляд на папку, которую все еще держал в руках. Открыл ее. Закрыл. Отложил в сторону. Затем он глубоко вздохнул, потер переносицу и потянулся к следующей истории болезни. Работа. Единственное, что никогда не требовало от него объяснений. Единственное, что он понимал до конца. Через минуту он уже читал заключение эхокардиографии, и никакой Ынджи, никаких лавандовых полей и никаких яхт не существовало. Только пациент. Только диагноз. Только план операции, который он уже начал прокручивать в голове.

________

После обеда Тэхён вернулся в ординаторскую. Синхо показал ему, где находятся душевые: просторные кабинки с матовым стеклом, хромированные лейки с тремя режимами, гель для душа и шампунь в дозаторах — не безликие, а вполне приличной косметической марки. Полотенца — белые, махровые, сложенные стопками на полках. Тэхён взял одно, провел ладонью по ткани и невольно усмехнулся. В Пусанской больнице душевая представляла собой тесную кабинку с жидким мылом, которое пахло аптекой. Здесь же все было продумано до мелочей. Он разделся, бросил мятую рубашку в корзину для белья и шагнул под горячую воду. Струи ударили по плечам, по спине, по затекшей шее. Тэхён уперся ладонями в кафельную стену и минуту просто стоял, позволяя воде смывать напряжение этого сумасшедшего утра. Опоздание. Стычка с доктором Чоном. Ощущение, что он висит на волоске и одно неверное слово может оборвать этот волосок. Он выдохнул и выпрямился. Взял шампунь, помыл голову. Смыл пену. Постоял еще минуту, чувствуя, как тепло разливается по телу. Тэхён выключил воду, вытерся и надел свежий хирургический костюм. Ткань была мягкой, дышащей, явно дорогой — не то что стандартные больничные одежды. Размер подошел идеально: брюки сели на бедрах, рубашка не болталась и не жала в плечах. Он провел ладонью по воротнику, поправил манжеты и посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Из отражения на него смотрел не тот взъерошенный парень, который ворвался в аудиторию с криво застегнутой рубашкой. Теперь это был собранный, спокойный молодой врач. Тени под глазами еще оставались, но взгляд стал тверже. Он вернулся в ординаторскую, нашел свое рабочее место — стол у окна с новеньким монитором, на который уже пришло уведомление о новом сообщении. Медсестра Хо переслала ему электронную карту пациента, которого сегодня днем будет оперировать Чонгук. Тэхён сел, открыл файл и начал читать. Пациент: Ли Джэхван, 58 лет. Диагноз: аневризма восходящего отдела аорты, недостаточность аортального клапана, ишемическая болезнь сердца. Сопутствующие: гипертония, сахарный диабет второго типа. План операции: протезирование восходящей аорты и аортального клапана клапаносодержащим кондуитом, аортокоронарное шунтирование. Он углубился в чтение. Тэхён делал пометки на планшете, восстанавливая в памяти последовательность операции. Срединная стернотомия. Подключение искусственного кровообращения. Кардиоплегия. Иссечение аневризмы. Имплантация кондуита. Шунтирование. Запуск сердца. Выход из ИК. Закрытие грудной клетки. Он помнил все этапы. Доктор Пак в Пусане гонял его по этой схеме десятки раз — сначала на лекциях, потом на тренировочных макетах, потом в операционной. Но одно дело — ассистировать опытному хирургу, который знает каждый шаг наизусть, и совсем другое — стоять у стола с Чон Чонгуком, который, судя по всему, не прощает ни малейшего промаха. Закончив с картой, Тэхён открыл браузер и набрал в поиске: Чон Чонгук, кардиохирургия, публикации. Выпало несколько десятков ссылок. Он пробежался по заголовкам: «Новый метод реконструкции дуги аорты при расслоении типа А», «Отдаленные результаты протезирования аортального клапана у пациентов старше семидесяти», «Сравнительный анализ миниинвазивного и стандартного доступов при митральной недостаточности». Журналы были серьезные — международные, с высоким рейтингом. На двух публикациях Чонгук значился первым автором, на остальных — соавтором, но всегда в первой тройке. Тэхён открыл одну из статей — ту, что касалась реконструкции дуги аорты. Пробежал глазами введение, методику, результаты. Откинулся в кресле, переваривая прочитанное. Чонгук предлагал методику, которая сокращала время циркуляторного ареста на тридцать процентов по сравнению со стандартным подходом. Это означало меньше неврологических осложнений, меньше времени на ИК, меньше рисков для пациента. Методика была сложной, требовала ювелирной точности и идеального знания анатомии — но она работала. Тэхён закрыл статью и посмотрел на часы. До операции оставалось сорок минут. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед мысленным взором прокручивались этапы предстоящей операции. Доступ. Канюляция. Кардиоплегия. Иссечение аневризмы. Имплантация кондуита. Шунт. Запуск сердца. Выход из ИК. Он повторил это мысленно трижды, пока не убедился, что помнит все. Потом встал, поправил хирургический костюм и направился к выходу из ординаторской. Пора было идти в предоперационную. В операционной номер три кипела работа. Анестезиологи проверяли оборудование, перфузиолог готовил аппарат искусственного кровообращения, операционные медсестры раскладывали инструменты. Пациент, Ли Джэхван, уже был на столе — мужчина с впалыми щеками и тонкими, как папиросная бумага, веками, — погруженный в глубокий наркоз. Тэхён вошел в предоперационную за десять минут до начала. Синхо уже был там, намыливал руки по локоть. — Готов? — спросил он, не оборачиваясь. — Готов. — Тогда мойся и вставай слева от меня. Сегодня ассистируешь на подаче инструментов. Ничего сложного, главное — делай, что говорит доктор Чон, и не геройствуй. Тэхён кивнул и подошел к раковине. Он мыл руки долго, методично — ладонь к ладони, пальцы к пальцам, запястья, предплечья, локти. Этот ритуал всегда успокаивал его. В операционной он чувствовал себя на своем месте. Он вошел в операционную, держа руки перед собой, как учили. Медсестра помогла ему надеть стерильный халат и перчатки. Он занял свое место слева от Синхо, напротив столика с инструментами. Чонгук стоял у изголовья, уже полностью облаченный, и смотрел на мониторы. Он не поздоровался. Не посмотрел в их сторону. Просто стоял и изучал показатели, словно кроме него и пациента в комнате никого не было. — Начинаем, — сказал он. — Скальпель. Операция пошла по плану. Чонгук сделал разрез по средней линии груди — длинный, точный. Синхо работал коагулятором, останавливая мелкие кровотечения. Тэхён подавал инструменты — зажимы, ножницы, ретракторы, — и старался не упускать из виду общую картину. Стернотомия. Разведение краев грудины ранорасширителем. Вскрытие перикарда. Сердце обнажилось — увеличенное, с раздутой аневризмой восходящей аорты, которая пульсировала в такт с ритмом кардиомонитора. — Канюляция, — скомандовал Чонгук. — Синхо, держи аорту. Тэхён, готовь трубки. Первые два часа прошли без осложнений. Чонгук работал быстро, но без суеты — каждое движение было точным, каждое решение обдуманным. Тэхён наблюдал за его руками и не мог не восхищаться. Это было искусство. Так работали единицы в мире. — Зажим на аорту. Чонгук наложил зажим чуть ниже дуги, перекрывая кровоток. Перфузиолог включил аппарат искусственного кровообращения. Сердце пациента остановилось — теперь за него работала машина. — Кардиоплегия. Холодный раствор пошел в коронарные артерии, останавливая сердце. На мониторе кардиограмма превратилась в ровную линию. — Вскрываю аневризму. Чонгук сделал надрез по стенке аорты. Кровь внутри аневризмы была темной, почти черной. Он развел края разреза и начал выделять аортальный клапан. Кальцинаты были такими плотными, что скальпель скользил по ним, не оставляя царапин. — Кусачки. Тэхён подал инструмент. Чонгук начал методично удалять кальцинаты, фрагмент за фрагментом. Работа была ювелирной — одно неверное движение, и можно повредить фиброзное кольцо, а это катастрофа. — Отсос. Прошло еще два часа. Чонгук имплантировал механический протез аортального клапана, зафиксировал его швами, проверил герметичность. Затем перешел к замене восходящего отдела аорты — синтетический протез уже был подготовлен, смочен в антибиотике, выверен по размеру. — Иглу. Шов пролен четыре-ноль. Он начал анастомоз — соединение протеза с корнем аорты. Это был самый сложный этап. Шов должен был быть абсолютно герметичным, иначе после запуска сердца пациента ждало массивное кровотечение. Чонгук накладывал стежки один за другим, и каждый был ровным, на одинаковом расстоянии, с одинаковым натяжением нити. Тэхён завороженно следил за процессом. И тут что-то пошло не так. — Давление падает. Систолическое — восемьдесят. Тахикардия — сто десять. Чонгук поднял голову. — Причина? — Не вижу, — анестезиолог проверил дозаторы. — Инфузия идет, препараты на прежнем уровне. Проверяю... Он не договорил. Потому что давление упало резко, до шестидесяти, а потом и до сорока. Кардиомонитор запищал тревожно — частота сердечных сокращений зашкаливала. А потом раздался звук, который ни один кардиохирург не хочет слышать: аппарат искусственного кровообращения издал предупреждающий сигнал. Поток крови снизился. — У нас воздух в магистрали! — крикнул перфузиолог из-за перегородки. — Воздушная пробка! Уровень в резервуаре падает! Тишина, которая последовала за этим криком, была оглушительнее любого звука. Воздух в артериальной магистрали. Эмболия. Смерть мозга за секунды, если пузырь уйдет в сонную артерию. Чонгук выпрямился. Движение было медленным, пугающе контролируемым. — Остановить ИК, — скомандовал он перфузиологу. Голос звучал металлически ровно. — Пережать венозную и артериальную магистрали. Немедленно. — Есть. — Дохён, готовь адреналин болюсно, — Чонгук уже повернулся к операционному столу, и его взгляд метнулся к левой руке Синхо. — Синхо. Ты следил за канюлей. Что. Произошло. Синхо, державший венозную канюлю, побледнел так, что это стало заметно даже под маской. Его пальцы, сжимающие турникет, дрогнули. — Я... я не знаю. Я ничего не трогал, просто фиксировал, а потом... — Ты ослабил турникет, — перебил его Чонгук. Это был не вопрос. — Ты ослабил турникет на венозной магистрали, когда я попросил тебя убрать отсос. В контур попал воздух. — Доктор Чон, я клянусь... — Молчать! — рявкнул Чонгук так, что Синхо физически отшатнулся. — Ты стоишь за моим столом с дипломом врача и не можешь уследить за базовой фиксацией? Ты допустил воздух в артериальную магистраль. Это не ошибка. Это халатность. Уровня студента-второкурсника. Доктор Кан, вы отстраняетесь от операции. Покиньте операционную. Доктор Ким, за стол. — Голос был удивительно спокоен и холоден. — Работаем. Синхо замер. На секунду в операционной повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит лампа над столом. Он стоял, все еще держа руки перед собой в стерильных перчатках. Никто не смотрел на него. Медсестры опустили глаза. Перфузиолог за перегородкой молчал. Анестезиолог уткнулся в мониторы. — Доктор Кан, — повторил Чонгук, не оборачиваясь. Он уже снова склонился над операционным полем, и его пальцы нащупывали край магистрали. — Вы меня слышали. Выйдите. Синхо развернулся и пошел к двери. Он шел словно во сне. Толкнул спиной дверь и исчез в предоперационной. Дверь качнулась и закрылась. Никто не проронил ни слова. Тэхён обошел стол и встал на место Синхо — слева от Чонгука, ближе к аппарату ИК. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, но голова была ясной. Он видел страх в глазах Синхо, но не мог позволить себе ни сочувствия, ни паники. Сейчас имела значение только работа. — Доктор Ким, — Чонгук даже не поднял головы. — Берете зажим Сатински. Пережимаете артериальную магистраль дистальнее места входа воздуха. Медленно. Если ошибетесь — отправите пузырь в сонную артерию. Вы поняли? — Да, доктор Чон. Тэхён взял зажим. Руки не дрожали — он сам не знал почему. Может быть, потому что в критический момент его мозг отключал все лишнее. Он наложил зажим плавно, без рывков, и зафиксировал его. — Готово. — Хорошо. Теперь ждите. Чонгук работал быстро. Он вскрыл магистраль в точке чуть выше места, где сформировалась пробка, и подсоединил шприц для аспирации воздуха. — Отсасываю. Воздух вышел в шприц с тихим шипением. Чонгук проверил уровень в резервуаре, кивнул перфузиологу. — Запускайте поток. Медленно. На четверть мощности. Аппарат ожил. Кровь пошла по магистрали — сначала робко, потом все увереннее. На кардиомониторе давление поползло вверх: шестьдесят, семьдесят, девяносто. Ритм начал стабилизироваться. — Поток полный, — доложил перфузиолог. — Давление сто на шестьдесят, тахикардия купируется, — добавил анестезиолог. Голос у него был глухим, но спокойным. Чонгук выпрямился и впервые за последние десять минут посмотрел на Тэхёна. Взгляд был прямым, тяжелым, но в нем не было злости. Скорее холод и внимательность. — Доктор Ким, теперь медленно снимайте зажим. Тэхён снял зажим так же плавно, как накладывал. Поток крови восстановился полностью. Пациент был жив. — Принято, — сказал Чонгук. И снова склонился над операционным полем. — Продолжаем анастомоз. Доктор Ким, отсос. Работаем. Операция завершилась через час после того, как удалось устранить воздушную эмболию. Чонгук закончил анастомоз, проверил герметичность — ни одного подтекания. Сердце запустили, и оно отозвалось ровным, сильным ритмом, будто и не было на столе восемь часов. — Выходим из ИК, — скомандовал Чонгук. — Дохён, контроль гемодинамики. Доктор Ким, дренажи. Тэхён работал молча. Руки больше не дрожали — адреналин схлынул, осталась только слабость. Он установил дренажные трубки, проверил их положение, зафиксировал швами. Чонгук тем временем сводил грудину — стальная проволока ложилась ровными петлями, с привычной механикой движений. Когда последний кожный шов был наложен, а повязка зафиксирована, Чонгук отступил от стола и стащил перчатки. — Всем спасибо. Доктор Ким, — сказал он, не оборачиваясь. — Отчет по операции. Шаблон в системе, заполните в течение трех часов и принесите в мой кабинет. — Да, доктор Чон. Чонгук бросил короткий взгляд на монитор, где показатели пациента светились ровным зеленым, и вышел из операционной. Медсестры засуетились, перекладывая пациента на каталку для транспортировки в реанимацию. Тэхён стянул перчатки, маску и шапочку, бросил их в контейнер и направился в ординаторскую. В коридоре на втором этаже он заметил Синхо. Тот сидел на скамье у окна, опустив голову, и смотрел в одну точку на полу. Хирургический костюм был смят, шапочка болталась в пальцах. Он не плакал — просто сидел неподвижно. Тэхён замедлил шаг. Он хотел что-то сказать — но что? Он знал, что такое, когда одна ошибка перечеркивает годы труда. Знал слишком хорошо. Поэтому просто прошел мимо, стиснув зубы, и толкнул дверь в ординаторскую. В пустом помещении горел теплый свет. Было уже семь вечера. Операция затянулась. Тэхён сел за свой стол, открыл ноутбук и вошел в больничную систему. Интерфейс был интуитивно понятным — шаблон операционного отчета уже висел в разделе «Текущие задачи». Он открыл его и на секунду замер, пробегая глазами по структуре. Автоматизация в «Асане» была на каком-то запредельном уровне. Большая часть полей уже заполнилась автоматически: данные пациента подтянулись из электронной карты, время операции зафиксировали датчики на входе в операционную, показатели гемодинамики выгрузились с мониторов в режиме реального времени. Тэхёну оставалось только заполнить текстовые блоки: описание хода операции, особенности, осложнения, исход. Он начал печатать. Пальцы порхали над клавиатурой, восстанавливая хронологию событий: стернотомия, канюляция, подключение ИК, кардиоплегия... Когда дошел до графы «Осложнения», пальцы замерли. «Интраоперационно: воздушная эмболия артериальной магистрали. Причина: нарушение фиксации турникета на венозной магистрали. Действия: остановка ИК, пережатие магистрали дистальнее эмбола, аспирация воздуха, возобновление ИК. Пациент стабилен. Неврологический статус подлежит оценке после выхода из наркоза». Он перечитал написанное и почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Формулировка была нейтральной — ни обвинения, ни оправдания. Но за этими сухими строчками стоял Синхо. Человек, который шесть часов назад показывал ему больницу, делился лайфхаками, успокаивал после стычки с Чонгуком. Тэхён сохранил отчет, отправил на печать и взял теплые листы из принтера. На ватных ногах он дошел до кабинета заведующего на первый этаж, постучал и вошел. Чонгук сидел за столом. Халат был расстегнут, под ним виднелся все тот же черный хирургический костюм. Он что-то писал в блокноте. На Тэхёна он не поднял глаз. — Отчет, — сказал Тэхён, кладя листы на край стола. — Все поля заполнены. — Хорошо. Свободны. Тэхён не двинулся с места. Он стоял, прямой как струна, чувствуя, как внутри закипает напряжение. Чонгук продолжал писать, не обращая на него внимания. — Доктор Ким, — произнес он, не поднимая головы. — Я сказал, вы свободны. — Я хочу поговорить о Синхо. Чонгук положил ручку. Очень медленно, аккуратно — параллельно краю блокнота. Затем поднял голову и посмотрел на Тэхёна. Взгляд был спокойным, даже слегка заинтересованным. Словно он смотрел на любопытный экспонат в музее. — Я слушаю. Тэхён выдохнул. Он знал, что ступает на тонкий лед, но отступать было некуда. — Синхо — лучший ординатор в этой группе. Вы сами это знаете. У него большой опыт, я уверен. Сегодня он ошибся — да. Ошибка серьезная. Но отстранять его так… Из-за одного промаха — это… Он запнулся, подбирая слово. — Это несправедливо, — закончил он. Чонгук откинулся в кресле. Его лицо не выражало ни гнева, ни раздражения само спокойствие и внимание, от которого у Тэхёна почему-то холодело в груди. — Вы закончили? — спросил Чонгук. — Нет, — Тэхён шагнул ближе к столу. — Сегодня вы дали мне шанс. Я опоздал. Я нарушил правила в первый же день. Вы могли вышвырнуть меня из аудитории, но не сделали этого. Вы спросили меня о причинах, выслушали ответ и дали шанс. Почему Синхо вы отказываете в том же? Чонгук чуть склонил голову набок. В его глазах промелькнуло что-то. Не раздражение. Скорее тень интереса. — Потому что вы опоздали на лекцию, доктор Ким, — сказал он медленно. — А Синхо едва не убил пациента. — Но... — Подождите, — Чонгук поднял руку, и Тэхён замолчал. — Сядьте. Тэхён опустился на стул напротив. Чонгук сложил пальцы домиком и несколько секунд смотрел на него, словно решая, стоит ли вообще продолжать разговор. — Вы хотите понять, почему я отстранил Синхо, — начал он. — Хорошо. Я объясню. Не потому что я должен вам это объяснять, а потому что вы проявили себя сегодня в операционной достойно и заслуживаете ответа. Он взял со стола отчет, который принес Тэхён, пробежал глазами по строчкам и отложил в сторону. — Синхо талантлив. Я это знаю лучше вас. Я сам отбирал его в свою группу два года назад, а до этого он стажировался в моем же отделении год. У него отличные руки, острый ум и редкое для ординатора чувство ткани. Но у него есть одна проблема, доктор Ким. Он боится. Не все время — только в критические моменты. Когда ситуация выходит из-под контроля, у него случается ступор. Тэхён нахмурился. — Я не заметил никакого ступора. — Потому что вы не работали с ним достаточно долго, — Чонгук говорил спокойно, без тени осуждения. — За последние полгода это третий инцидент. Первый раз он замешкался при кровотечении — мне пришлось взять зажим вместо него. Второй раз он не вовремя подал инструмент при расслоении тканей, и мы потеряли драгоценные минуты. Оба раза я не выносил ситуацию за пределы операционной. Оба раза я говорил с ним лично и предупреждал, что третьего раза не будет. Он сделал паузу. — Сегодня был третий раз. И сегодня он ослабил турникет на венозной магистрали. Вы понимаете, что это значит? Воздух попал в артериальную магистраль аппарата искусственного кровообращения. Если бы мы не среагировали мгновенно, пузырь ушел бы в сонную артерию и пациент погиб бы на столе или вышел бы из наркоза с необратимым повреждением мозга. Не из-за сложности операции — она шла по плану. Не из-за непредвиденной патологии — ее не было. А из-за того, что ординатор ослабил турникет, который нужно было просто держать. Поэтому я отстранил Синхо в операционной. И еще на две недели, чтобы он пришел в себя. Чонгук замолчал, давая Тэхёну переварить услышанное. — Вы считаете это несправедливым, доктор Ким? — спросил он наконец. Тэхён молчал. — Я понимаю, — сказал он тихо. — Но отстранение от операций — это клеймо. После такого его не возьмет ни одна клиника. — Его не отстранили от профессии, — возразил Чонгук. — Я отстранил его от операций в моем отделении на две недели. В его личное дело эти материалы не пойдут. Он продолжит вести пациентов, работать в реанимации, участвовать в консилиумах. Через две недели, если он докажет, что способен справляться с давлением, он вернется за стол. Если нет — мы будем решать дальше. Он подался вперед, и в его голосе прорезался тот самый металл, который Тэхён слышал в операционной. — Поймите одну вещь, доктор Ким. За этим столом, — он постучал пальцем по столешнице, — я отвечаю не только за пациентов. Я отвечаю за каждого ординатора, который выходит из моего отделения с дипломом кардиохирурга. Если я выпущу в профессию врача, который теряется в критической ситуации, — это будет моя ответственность. И его будущие пациенты будут расплачиваться за мою мягкотелость. Я этого не допущу. Никогда. Тэхён смотрел на Чонгука и впервые за день видел перед собой не холодного диктатора, а заведующего, который нес на плечах груз, о котором он, Тэхён, даже не задумывался. — Синхо не безнадежен, — продолжил Чонгук уже мягче. — Талант у него есть. Но талант без психологической устойчивости в нашей профессии — это бомба замедленного действия. Либо он научится справляться с давлением, либо ему придется выбрать другую специализацию. Я даю ему шанс. Не такой, какого он ждал, но единственный, который у него есть. Мужчина взял со стола отчет и пробежал глазами по графе «Осложнения». — Отчет составлен грамотно. Сухо, по делу, без лишних деталей. Именно так, как нужно, — он отложил листы и поднял глаза на Тэхёна. — И еще кое-что, доктор Ким. То, что вы пришли заступиться за коллегу, делает вам честь. Но запомните: в моей операционной нет коллег. Есть пациент, есть хирург и есть те, кто ему ассистирует. Ошибка любого из них — это ошибка хирурга. Если вы когда-нибудь захотите оспорить мое решение, делайте это с фактами, а не с эмоциями. Сегодня у вас не было фактов. Вы не знали о предыдущих инцидентах с Синхо. Вы судили по одной ситуации и сделали неверный вывод. В следующий раз, прежде чем защищать кого-то, убедитесь, что владеете всей информацией. Тэхён сидел неподвижно. Слова Чонгука били точно в цель — не унижая, но отрезвляли. Он действительно судил по одной ситуации. Он действительно не знал всей картины. И он действительно руководствовался скорее чувством справедливости, чем фактами. — Я понял, — сказал он. Чонгук кивнул и снова взял ручку — аудиенция была окончена. Но когда Тэхён уже поднялся и направился к двери, его голос остановил его на полпути. — Доктор Ким. Тэхён обернулся. Чонгук смотрел на него из-за стола все тем же изучающим взглядом. — Сегодня вы действовали верно, — сказал он и вернул взгляд к блокноту. — Идите. И передайте Синхо, что я жду его завтра в девять утра в этом кабинете. Тэхён вышел в коридор и тихо прикрыл за собой дверь. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и переваривал разговор. Чонгук оказался сложнее, чем он думал. Не диктатор, не самодур, не холодный социопат, а человек, который нес ответственность за каждую жизнь в своей операционной и принимал решения, которые никто другой не хотел принимать. Он оттолкнулся от стены и пошел по коридору в сторону лестничной клетки. Поднявшись на второй этаж, ноги принесли его в зону отдыха, где он встретил Синхо. Тот сидел на диване с чашкой остывшего кофе. Выглядел он все еще раздавленным, но уже не таким убитым, как час назад. — Ты как? — спросил Тэхён, опускаясь рядом. — Паршиво, — ответил Синхо. — Но жить буду. Наверное. — Он вздохнул. — Видел бы ты его глаза, когда он понял, что воздух в магистрали... — Доктор Чон просил передать, чтобы ты зашел к нему завтра в девять утра. — Что? — Синхо резко поднял голову. — Он сказал это? После того, что случилось? — Да. Сказал, чтобы ты зашел в девять утра. И... — Тэхён помедлил секунду, решая, стоит ли говорить. — Он сказал, что талант у тебя есть. Но тебе нужно научиться справляться с давлением. Синхо молчал. Потом его плечи дрогнули, и он издал короткий смешок — горький, но уже не безнадежный. — Это так похоже на него, — сказал он. — Сначала размазать по стенке, а потом дать шанс. Как будто ничего не было. — Он сложный человек. — Он лучший, — тихо ответил Синхо. — И он прав. Я облажался. Не в первый раз, кстати. Просто раньше мне везло. А сегодня — нет. Он поднялся с дивана и посмотрел на Тэхёна. — Спасибо, что не стал читать мне нотаций. И спасибо, что подменил меня там, в операционной. Если бы не ты... — Работала вся команда, — перебил его Тэхён. — Я просто делал, что говорили. Синхо слабо улыбнулся. — Ты и правда странный, Ким Тэхён. Обычно новенькие в первый день не спорят с Чон Чонгуком, не спасают пациентов и не приходят потом утешать стареньких ординаторов. — Я не утешаю. Я просто пришел посидеть рядом. — Ну да, конечно, — Синхо покачал головой и направился к выходу. У двери он обернулся. — Слушай, если завтра будешь свободен, можем продолжить экскурсию. Я не все показал. — Договорились. Синхо ушел, а Тэхён остался в зоне отдыха. Он смотрел в окно на вечерний Сеул, на огни, зажигающиеся в высотках, на поток машин, бесконечной рекой текущий по магистралям. Первый день в «Асане» подходил к концу.

________

Чонгук в это время сидел один в кабинете. Он отложил блокнот, в котором делал заметки к завтрашней операции с Намджуном, и потер переносицу. Усталость наваливалась волнами — сначала разговор с Ынджи, потом адреналин на операции, потом объяснение с Тэхёном. День получился длинным даже по его меркам. Он потянулся к чашке с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился. Холодный. Он все равно допил его до дна и отставил чашку в сторону. В дверь постучали — два коротких, уверенных удара. Чонгук узнал эту манеру сразу. — Войдите. Дверь открылась, и в кабинет вошел Намджун. Высокий, в неизменном синем хирургическом костюме, с планшетом под мышкой. Он плотно прикрыл за собой дверь и без приглашения опустился в кресло напротив стола. — Ты выглядишь как человек, который провел пять-шесть часов в операционной, а потом еще два часа разгребал последствия, — сказал он вместо приветствия. — Потому что так и было, — Чонгук откинулся в кресле. — Аневризма восходящего отдела плюс два клапана. Все прошло по плану, за исключением небольшого инцидента с воздухом в магистрали. Намджун присвистнул. — Воздух в магистрали? И ты говоришь об этом так, будто речь о забытой перчатке? — Пациент жив. Неврологический статус в норме — я заходил в реанимацию. Инцидент исчерпан. — Кто? — спросил Намджун, и в его голосе не было ни тени праздного любопытства. Только интерес и беспокойство. — Синхо. Турникет на венозной магистрали. Третий инцидент за полгода. Намджун помолчал. Он знал Синхо — тот ассистировал на нескольких совместных операциях и всегда производил впечатление грамотного, пусть и излишне нервного ординатора. — Отстранил? — спросил он коротко. — На две недели от операций. — Жестко. — Справедливо, — Чонгук пожал плечами. — Ты бы поступил так же. Намджун не стал спорить. Он отложил планшет на край стола и скрестил руки на груди. — Вообще-то я пришел обсудить нашу операцию. Завтра, восемь утра, гибридная. Я пересмотрел снимки и хочу уточнить пару моментов по доступу. Чонгук кивнул и пододвинул к себе ноутбук, но Намджун остановил его жестом. — Погоди. Сначала скажи мне вот что. Хосок все еще в командировке? — Да. Конференция в Бостоне, возвращается через три дня. — Значит, ассистировать тебе будет... — Намджун сделал паузу, и его брови поползли вверх. — Синхо? Чонгук покачал головой. — Я же сказал — он отстранен. — Чонгук, — Намджун подался вперед и уперся локтями в колени. — Эта операция — не рядовая замена клапана. Опухоль в области шеи, прорастание в позвоночную артерию и дугу аорты. Ты будешь стоять на аорте, я — на шее. Нам нужен ассистент, который знает твои требования, который понимает тебя с полувзгляда. Синхо работал с нами на двух совместных операциях. Он знает протокол. — Я в курсе. — Тогда кто? — Намджун развел руками. — Другие ординаторы даже близко не готовы к такой операции. Хисон теряется при простой стернотомии. Юджин хороша, но у нее нет опыта сосудистых доступов. Мингю вообще слова лишнего не скажет, пока не спросишь. Чонгук взял со стола отчет, который принес Тэхён, и протянул его Намджуну. — Новый ординатор. Ким Тэхён. Перевелся из Пусана. Сегодня первый день. Намджун взял листы и пробежал глазами по строчкам. Чем дальше он читал, тем выше поднимались его брови. Он дошел до графы «Осложнения», прочитал описание воздушной эмболии, действия по ее устранению — и поднял глаза на Чонгука. — Это писал твой новый ординатор? В первый день? — Да. — И он же устранял воздушную эмболию? — Да. Я поставил его на место Синхо прямо посреди операции. Он наложил зажим Сатински на артериальную магистраль, дождался аспирации воздуха и снял зажим. Без единой ошибки. Без дрожи в руках. Намджун отложил отчет и откинулся в кресле. Выражение его лица сменилось со скептического на задумчивое. — Пусан, говоришь? Центральная университетская? — Да. Наставник — Пак Сонхо. — Я слышал о нем. Старая школа, жесткий, но грамотный. Его ординаторы обычно хорошо подготовлены. Но чтобы настолько... — Намджун покачал головой. — Ты уверен, что это не случайность? Новичок, адреналин, повезло? Чонгук покачал головой. — Я проверял его сегодня утром. На лекции. Он опоздал на восемь минут, и я устроил ему публичный допрос по хирургии аортального клапана и шунтированию. Он ответил на все. Включая операцию Бенталла. Включая тактику при послеоперационном инфаркте. Включая философский вопрос о том, что самое опасное в работе кардиохирурга. — И что он ответил? — Самонадеянность. Потому что ошибку можно исправить, а самонадеянность не дает ее заметить. Намджун присвистнул. — Цитата из твоего же доклада на конгрессе в Токио? — Почти дословно. Но он этого не знал. Я проверял — он не читал мои публикации до сегодняшнего дня. — А сегодня? — Прочитал пару статей перед операцией. Я видел историю поиска в его браузере. — Ты следил за его браузером? — Я слежу за всеми. Это мое отделение. Намджун усмехнулся и покачал головой. — Иногда ты меня пугаешь, Чонгук-а. Но ладно. Допустим, парень талантлив. Допустим, он справился с критической ситуацией. Но совместная операция на аорте и позвоночной артерии — это не воздушная эмболия, это многочасовая работа на стыке двух специальностей. Ты уверен, что он потянет? Чонгук взял со стола блокнот, в котором делал заметки, и перелистнул несколько страниц. — У меня нет выбора. Хосока нет. Синхо отстранен. Остальные ординаторы не готовы к операции такого уровня. А переносить на неделю мы не можем — опухоль прогрессирует, пациент теряет вес, последние снимки показывают усиление компрессии на спинной мозг. Еще две недели, и он может потерять подвижность руки. — Значит, перенести на один день? — Намджун задумался. — Пятница? — Да. Я тогда на завтра на утро, скажем, часов в семь поставлю плановую, перенесенную с пятницы, а потом пойду на совет директоров. И тогда в пятницу утром оперируем, а обход я подвину на вечер. Намджун взял свой планшет и открыл календарь. — Пятница... Утром лекция для интернов, но я могу переставить ее на следующую неделю. В остальном чисто. В пятницу в восемь утра? — В пятницу, в восемь, гибридная, — Чонгук сделал пометку в блокноте. — Я предупрежу Тэхёна завтра. Ему нужен день на подготовку. Плюс я хочу, чтобы он прошел тренировочный протокол на симуляторе — освежить навыки сосудистого шва. Намджун кивнул и поднялся с кресла. — Тогда решено. В пятницу в восемь. Я пришлю тебе обновленные снимки завтра к вечеру. И, Чонгук-а, — он задержался у двери, — если твой новый ординатор действительно так хорош, как ты говоришь, это большая удача. Такие кадры на дороге не валяются. — Знаю, — Чонгук тоже встал и прошел к окну. — Но удача — это только начало. Посмотрим, как он покажет себя в пятницу. Намджун кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Чонгук остался сидеть в кресле, глядя на вечерний Сеул. Огни города отражались в темном стекле, накладываясь на его собственное отражение. Он думал о Тэхёне. В этом парне было что-то неуловимо знакомое. Не техника — технику можно натренировать. Не знания — знания можно получить из книг. Что-то другое. Какая-то внутренний стержень, который не гнулся под давлением. Чонгук знал это качество, потому что обладал им сам. И он знал, как редко оно встречается. Он отвернулся от окна, сел за стол и открыл почту. Среди десятков непрочитанных писем было одно от отдела кадров с пометкой «Срочно». Он открыл его и пробежал глазами по строчкам. «Доктор Чон, в ответ на ваш запрос о личном деле ординатора Ким Тэхёна сообщаем следующее: запрашиваемый документ содержит информацию ограниченного доступа. Для получения полной версии необходимо личное обращение к заведующему отделом кадров...» Чонгук нахмурился. Он запрашивал личное дело Тэхёна сегодня утром, сразу после лекции — стандартная процедура для всех новых ординаторов. Обычно такие запросы удовлетворялись в течение часа. Но здесь что-то было не так. Информация ограниченного доступа. Для ординатора второго года. Он закрыл письмо и открыл браузер. Набрал в поиске: «Ким Тэхён Пусанская университетская больница». Поисковик выдал несколько ссылок. В основном — упоминания в списках ординаторов, участие в двух конференциях, одна публикация в соавторстве с Пак Сонхо. Ничего необычного. Но где-то на третьей странице результатов он заметил ссылку, которая заставила его замереть. «Пусанская университетская больница: результаты внутреннего расследования инцидента...» Он кликнул. Страница не открылась — доступ был заблокирован, требовался пароль от внутренней сети Пусанской больницы. Чонгук откинулся в кресле. Информация ограниченного доступа. Заблокированная страница. Ординатор с блестящей подготовкой, который почему-то перевелся из Пусана в Сеул посреди учебного года. Что-то произошло в Пусанской больнице. Что-то, о чем Тэхён не хотел говорить. Чонгук закрыл ноутбук. Он узнает, в чем дело. Не из любопытства. а потому что хирург, который стоит за его столом, должен быть прозрачен для него на сто процентов. Никаких темных пятен. Никаких секретов, которые могут всплыть в самый неподходящий момент.

_________

Вечерний Сеул за окном мерцал тысячами огней, когда в дверь позвонили. Тэхён оторвался от ноутбука, на котором в десятый раз пересматривал запись похожей операции из больничной базы, и пошёл открывать. Двое курьеров в униформе стояли в коридоре, придерживая объёмные коробки. Одна — большая, плоская, явно с разобранным каркасом. Вторая поменьше — матрас, свёрнутый в плотный рулон. Третья — с крепежом и инструкцией. — Ким Тэхён? Кровать с доставкой и сборкой. Куда ставить? Тэхён провёл их в спальню — пустую комнату, где до сих пор сиротливо лежал сдувшийся на треть надувной матрас. Он смотрел, как ловко курьеры распаковывают детали, стягивают защитную плёнку, собирают каркас — балка к балке, винт к винту, — и не мог сдержать тихой радости. Деревянное основание пахло свежей древесиной — не химией, а настоящим деревом. Матрас развернулся, встряхнулся и лёг на рейки ровно, без зазоров. — Готово, — курьер вытер руки о рабочую куртку. — Матрас беспружинный, с эффектом памяти, производитель рекомендует дать ему отлежаться часа два для полного восстановления формы, но это уже по желанию. Тэхён расписался в планшете, поблагодарил и закрыл за ними дверь. Подошёл к кровати, провёл ладонью по изголовью. Сел на край. Он откинулся назад и раскинул руки. После ночи на надувном матрасе, который утром напомнил о себе болью в спине, это ощущалось почти как роскошь. Телефон завибрировал на тумбочке. Тэхён перекатился на бок, взял трубку и улыбнулся, увидев фотографию на экране: мама в своём саду, в соломенной шляпе, с секатором в руке — снимок, сделанный прошлым летом в Пусане. — Мам. — Тэхён-а, — голос Ким Миджеон звучал ровно и тепло. — Я не поздно? Ты, наверное, только из больницы. — Всё нормально, мам. Я как раз кровать собирал — вернее, смотрел, как её собирают. Сегодня привезли наконец-то. — Я очень рада, Тэхёна. А то этот надувной матрас… Тэхён улыбнулся и откинулся на подушку. — Как прошёл первый день? — спросила она. — Первый день был... насыщенный. — Это хорошо или плохо? — Хорошо, — сказал Тэхён и сам удивился, насколько честно это прозвучало. — Правда, хорошо. Доктор Чон — строгий, требовательный, почти невыносимый. Но он гений, мам. Я читал его статьи, смотрел, как он оперирует — это другой уровень. Ради такого стоило переводиться. В трубке повисла короткая пауза — Миджи всегда брала паузу перед тем, как сказать что-то важное. — Я рада, — сказала она наконец. — Я знала, что ты примешь правильное решение. Ты всегда это умел — даже когда оступался, ты потом сам поднимался и шёл дальше. Мы с отцом никогда в тебе не сомневались. Тэхён прикрыл глаза. После всего, что случилось в Пусане, после месяцев разбирательств и мучительных сомнений, эти слова были именно тем, что ему нужно. — Как папа? — спросил он, переводя разговор. — Ворчит, что ты уехал, но гордится страшно. Вчера своему партнёру по гольфу полчаса рассказывал, что его сын теперь в «Асане». Ты же знаешь, как он это делает — с каменным лицом, но внутри весь светится. Тэхён тихо рассмеялся, представив отца. Ким Джунхо — успешный архитектор, владелец небольшого, но уважаемого бюро в Пусане, человек, построивший карьеру с нуля. Он всегда говорил мало, но всегда по делу. Когда Тэхён решил поступать в медицинский вместо того, чтобы идти по его стопам в архитектуру, отец нахмурился ровно на пять секунд, а потом сказал: «Будешь лучшим — я поддержу». И поддерживал с тех пор неизменно. Деньгами, связями и всем, чем только мог. — Передай ему, что я его люблю, — сказал Тэхён. — Передам. Ты там ешь хотя бы? Похудел небось. — Ем. У нас тут столовая — ты бы видела. Не столовая, а фуд-корт в дорогом торговом центре. Всё бесплатно, всё свежее. Рамён из свиного бульона, лосось на гриле, салаты, даже суши-бар есть. Я серьёзно. Они проговорили ещё минут двадцать. Мама рассказала о саде — розы перезимовали хорошо, магнолия вот-вот зацветёт. О новой книге, которую она читала, — биография какого-то французского хирурга, «ты бы оценил, я тебе потом пришлю». О том, что отец наконец согласился взять отпуск и они подумывают о поездке в Европу осенью. Тэхён слушал, и на душе становилось спокойнее. Его семья была его опорой. — Ладно, мам, мне ещё нужно подготовиться к завтрашней операции, — сказал он наконец, когда темы начали иссякать. — Иди, конечно. И помни, что мы с папой всегда за твоей спиной и ты в любой момент можешь к нам прийти. Мы тебя очень любим и очень гордимся тобой. Тэхён сглотнул. — Спасибо, мам. Я тоже вас очень люблю. — Спокойной ночи, Тэхён-а. И удачи. Хотя ты и без удачи справишься. — Спокойной ночи. Он положил телефон на тумбочку и несколько минут лежал, глядя в потолок. Разговор с мамой всегда действовал на него так — успокаивал, и давал силы идти дальше, зная, что тебя никогда не осудят. Потом он взял телефон снова и набрал Чимина. Тот ответил после второго гудка, и по голосу было слышно, что он только что что-то жевал. — О, Пусанский Беглец! Я как раз думал, когда ты соизволишь... — Я звонил тебе вчера. — Вчера — это вечность в мире, где я умираю от любопытства. Давай, рассказывай. Как там великий и ужасный Чон Чонгук? Уже съел тебя с потрохами или только надкусил за опоздание утром? Тэхён перекатился на бок, поджал подушку под голову и фыркнул. — Он не кусается. Он просто… сдержанный. Я бы даже сказал педант, не терпящий критики. Но оперирует…Ты бы видел, Чимин… Это совсем другой уровень. Они поговорили еще минут двадцать. Чимин рассказал о своей боли, а Тэхён поведал, что сегодня ассистировал на операции. Друг был очень рад. Тэхён сбросил вызов и полежал ещё минуту, глядя на тёмное небо за окном. Потом решительно поднялся с кровати и пошёл на кухню. В холодильнике он нашел рис, яйца, кимчи. Тэхён включил плиту, разогрел сковороду с кунжутным маслом, быстро нарезал лук и бросил в масло. Через минуту отправил туда же холодный рис, перемешал, разбил два яйца прямо в рис, добавил кимчи и щепотку сахара, чтобы сбалансировать остроту. Жареный рис с яйцом - простое, но любимое блюдо Тэхёна, что он мог есть на завтрак, обед и ужин. Он съел его прямо из сковороды, стоя у окна и глядя на огни Сеула. Город жил своей ночной жизнью, незнакомой и манящей. Где-то там, в нескольких кварталах отсюда, светились окна больницы Асан. Тэхён вымыл сковороду, налил себе большую кружку мятного чая, взял кусок бисквитного торта с клубникой и перебрался за ноутбук. Он стал внимательно читать статьи Чонгука и делать пометки. В половину первого ночи Тэхён закрыл ноутбук. Пора спать. Он принял душ, высушил волосы, переоделся в пижамные штаны и большую футболку. Почистил зубы и улегся в свежую кровать. До этого момента он даже не замечал насколько устал за этот день.