Глава 9. Кровь на снегу
8 июля 2026 г., 13:00
24 мая 2006 года. Хогвартс. Ворота замка. 07:00.
Туман пришёл с озера перед рассветом — серый, плотный, как вата, которую мадам Помфри накладывает на загноившиеся раны. Он стелился над водой, цеплялся за камни ограды, гасил звуки. Хогвартс в такие часы казался не замком, а призраком замка — неясным, размытым силуэтом, проступающим сквозь белую мглу. Часовой у ворот зябко переступал с ноги на ногу и дул на окоченевшие пальцы. Уильямс — молодой аврор, тот самый, что был с Гермионой в Министерстве в день катастрофы, — всматривался в дорогу, ведущую из Хогсмида, и мечтал о кружке кипятка, который здесь гордо именовали чаем. Его смена заканчивалась через час, и он уже предвкушал, как снимет промокшие ботинки и сядет к очагу в караулке. Фигура появилась из тумана бесшумно. Одна. Пешком. Шла медленно, но ровно — не спотыкаясь, не останавливаясь, — как человек, который привык к долгим переходам и не ждёт, что кто-то выйдет встречать. Уильямс прищурился, потянулся за биноклем, висевшим на шее на кожаном ремешке, поднёс к глазам. Линзы запотели. Он протёр их рукавом и вгляделся снова. Рыжие волосы. Потрёпанная зелёная форма с выцветшей эмблемой «Холихедских Гарпий». Рюкзак, переброшенный через одно плечо. Свежая царапина на скуле, которая в утреннем свете казалась чёрной. Уильямс опустил бинокль и побежал. Не в караулку — в замок. Так быстро, как только позволяли замёрзшие ноги.***
Через несколько минут у ворот собралась толпа. Не праздная — в Хогвартсе теперь не было праздных, — но и не та, что собирается по тревоге. Скорее стая, почуявшая возвращение своего. Рон вылетел первым, даже не застегнув мантию; шнурок ботинка волочился по мокрой траве, и он споткнулся о корень, но даже не заметил. Гарри и Гермиона — следом, она на бегу закалывала волосы, он просто бежал, потому что Гарри Поттер никогда не умел ждать, когда дело касалось Джинни. Артур и Молли приехали накануне вечером — старый форд «Англия», окончательно потерявший способность летать, но всё ещё способный ездить, доставил их из Норы вместе с очередной партией консервов. Молли вышла из замка последней, и она не бежала. Джинни Уизли стояла у ворот, уронив рюкзак в грязь. Её форма «Гарпий» — та самая, в которой она выиграла кубок два года назад, — была покрыта дорожной пылью и парой подозрительных тёмных пятен. Левый рукав надорван. На костяшках правой руки — ссадины, уже поджившие, но оставившие бледные шрамы. Рыжие волосы, всегда бывшие её короной, свалялись в колтуны. Но глаза — яркие, карие, с золотыми искрами — горели тем самым огнём, который Молли видела в них с пелёнок. Рон затормозил в двух шагах, едва не поскользнувшись на мокрой брусчатке. Он тяжело дышал, щёки раскраснелись от бега и утреннего холода, а на лице расползлась та самая глупая улыбка, которую Джинни помнила с детства. — Ты... — выдохнул он, уперев руки в колени. — Ты опоздала. Я ждал тебя ещё вчера. Джинни смерила его взглядом с головы до ног. Мятый свитер. Пятно от чего-то маслянистого на рукаве. Волосы, которые явно не видели расчёски со дня её отъезда. — Я тоже рада тебя видеть, братец. — Она усмехнулась, сбрасывая рюкзак окончательно. — Транспорт подвёл. Пришлось идти пешком от самого Уэльса. — Пешком?! — Рон выпрямился так резко, что хрустнула спина. — От Уэльса? Ты... ты вообще нормальная? — Нормальная? — Джинни оглядела его с головы до ног тем особым, уизлиевским взглядом, который означал, что сейчас последует удар ниже пояса. — Это ты мне говоришь? Ты выглядишь так, будто тебя жевал акромантул и выплюнул, потому что ты оказался невкусным. — Я помогал с генератором! — возмутился Рон, но в его голосе уже звенела та самая, знакомая до дрожи нотка обиженного младшего брата, который изо всех сил старается казаться важным. — Я работал! Это, знаешь ли, сложнее, чем ходить пешком! Джинни шагнула вперёд и обняла его — крепко, по-уизлиевски, так, что у Рона на секунду перехватило дыхание. От неё пахло дымом, хвоей и чем-то ещё — дорогой, ветром, долгими ночами под открытым небом. — Я знаю, — сказала она тихо, в самое ухо. — Ты молодец, Рон. Он что-то пробурчал в ответ — что-то про «сумасшедших сестёр» и «никакого уважения», — но руки его сомкнулись вокруг неё так крепко, будто он боялся, что она снова исчезнет в тумане. Гарри подошёл медленнее. Он не бежал — он никогда не бежал к Джинни, потому что какая-то часть его всегда боялась, что она отойдёт в сторону и скажет: «Поттер, ты опять всё испортил». Но глаза его — зелёные, слишком яркие на бледном, осунувшемся лице — выдавали всё: облегчение, тревогу, любовь, которую он так и не научился прятать, сколько бы войн ни прошёл. Джинни заметила его поверх плеча Рона. Её улыбка стала чуть мягче. — Поттер, — сказала она, и в голосе скользнула та самая насмешка, которая когда-то заставила его влюбиться. — Ты жив. — Ты тоже, — ответил он просто. Они смотрели друг на друга, и вокруг толпились люди — Артур уже хлопал Рона по плечу, Гермиона что-то говорила Уильямсу, — но на долгую, тягучую секунду для них не существовало никого. Туман расступился. Холод отступил. Шум голосов стал далёким, как прибой. — Ты ранена. — Гарри смотрел на царапину на её скуле, и его голос стал тем самым, командирским, который он ненавидел, но не мог сбросить. Джинни коснулась скулы кончиками пальцев. Царапина была неглубокой, но края уже покраснели — инфекция в мире без магии была страшнее любого проклятия. — Это? Я зацепилась за ветку, когда перелезала через забор возле Кардиффа. Ничего серьёзного. — Тебе нужно к мадам Помфри. — Он не улыбнулся. — У нас больше нет магии, Джинни. Даже царапина может загноиться. Заражение крови, сепсис — это не шутка. — Поттер. — Она скрестила руки на груди. — Ты пытаешься отправить меня в больничное крыло из-за царапины? Я прошла пешком двести миль. Я ночевала в заброшенных домах и ела то, что находила в консервных банках. Я отбилась от стаи одичалых собак в Глостере. И ты хочешь, чтобы я легла в койку из-за царапины? Гарри не улыбнулся. Его лицо оставалось серьёзным, и под этой серьёзностью Джинни вдруг увидела то, что он так старательно прятал: страх. Не за мир, не за Хогвартс, не за Орден. За неё. Просто за неё. — Я не хочу рисковать, — сказал он тихо, почти неслышно за шумом толпы. — Я не могу... — он осёкся, подбирая слова, и Джинни вдруг поняла, что он так и не научился их находить. Не научился говорить о том, что чувствует, не прикрываясь планами, стратегиями и «нужно делать то, что должно». Она шагнула ближе и положила ладонь на его щёку. Её пальцы были холодными с дороги, но прикосновение было тёплым — так теплеет сталь, когда её долго держишь в руке. — Я знаю, — сказала она, так тихо, чтобы слышал только он. — Я в порядке. Правда. Она поцеловала его. Коротко, без театральных жестов, без киношных объятий — просто прижалась губами к его губам, и этого было достаточно. Все вокруг отвели глаза. Кроме Рона, который закатил глаза так сильно, что, казалось, они сейчас выскочат из орбит. — Ну началось, — громко пробормотал он в пространство. Джинни, не отрываясь от Гарри, выставила в сторону брата два пальца — знак, который в семье Уизли означал «отстань, пока не получил по шее». Рон фыркнул, но улыбнулся — широко, облегчённо, так, как не улыбался с самого Рождества. Молли подошла последней. Слёзы текли по её щекам, и она даже не пыталась их вытирать. — Джинни, — сказала она, и голос дрогнул, как натянутая нить. Джинни повернулась к матери, и вся её бравада, вся усталость, вся маска «я-справлюсь-сама» на секунду исчезли. Она стала просто дочерью — уставшей, замёрзшей, вернувшейся домой. — Я вернулась, мам, — сказала она, обнимая Молли. — Я же говорила, что вернусь. — Я знаю, милая. — Молли сжала её в объятиях, и Джинни почувствовала, как дрожат её плечи. — Я знаю. Но я так боялась. — «Гарпии» не сдаются. — Джинни улыбнулась в мамино плечо, и голос её дрогнул впервые за всё утро. — Ты сама меня этому учила. Молли засмеялась — смехом, полным слёз. Артур подошёл, обнял обеих, и на мгновение они стояли втроём — маленькая семья внутри большой, — и туман отступал перед ними, как будто сама природа признала, что этому моменту не нужны преграды.***
За завтраком в Большом зале было шумно. Не так шумно, как в старые времена, когда сотни сов роняли письма в тарелки с овсянкой, а Невилл и Симус спорили о квиддиче до хрипоты. Но для Хогвартса образца мая две тысячи шестого года — почти праздник. Люди улыбались, передавали друг другу тарелки с подсохшим хлебом и банку ежевичного джема, которую Невилл торжественно извлёк из своих запасов. Джинни сидела рядом с Гарри, подобрав под себя ноги — привычка, которую Молли безуспешно искореняла с детства. Рон — напротив, сгрудив вокруг себя тарелки. Гермиона — рядом с Роном, с кружкой травяного чая, который она не столько пила, сколько грела об него руки. — Так, — сказала Джинни, пододвигая к себе ломоть хлеба. — Рассказывайте. Всё, что я пропустила, пока шла через половину Британии. Рон, не переставая жевать, развёл руками. — Магия исчезла. Мир рухнул. Малфой теперь наш консультант. Вроде всё. Джинни поперхнулась чаем. По столу пробежала волна смешков — даже Гарри дёрнул уголком губ. — Что?! — Она уставилась на Гермиону, потому что из всех присутствующих только Гермиона могла объяснить это так, чтобы это звучало разумно. Гермиона вздохнула — тем самым вздохом, который Рон классифицировал как «сейчас-будет-лекция» — но вместо лекции она просто сказала: — Это долгая история. Я потом объясню. Джинни перевела взгляд на Гарри. Её бровь приподнялась — фирменный жест, означавший «я жду». — Ты в порядке с этим? Гарри помолчал. Его пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки. — Я... — он осёкся, подбирая слова так же мучительно, как у ворот. — Я не в порядке с этим. Но я в порядке с тем, что помогает нам выжить. Джинни кивнула. Она не стала давить — не сейчас. Но Гермиона заметила, как она сжала губы в тонкую линию. Этот разговор не был закончен. Он был отложен.***
После завтрака они нашли пустую гостиную на втором этаже — маленькую, с низким потолком и камином, в котором Артур ещё утром разжёг настоящий огонь. Не магический — обычный. Пахло дымом и горящей сосной, и этот запах был удивительно, болезненно домашним. Джинни сидела на подоконнике, прижавшись спиной к холодному стеклу. Гарри стоял у камина, глядя в огонь. — Ты изменился, — сказала она. Он обернулся. — Мы все изменились. — Ты стал тише. — Она спрыгнула с подоконника и подошла к нему. — Раньше ты всегда пытался всё контролировать. Помнишь, как ты орал на нас в Министерстве, когда мы хотели пойти с тобой? «Это моя битва», «я должен один», «вы не понимаете». А теперь... — Теперь я понял, что не могу. — Гарри смотрел в огонь, и его лицо в отблесках пламени казалось старше. — Я не могу контролировать, кто умрёт, а кто выживет. Я не могу контролировать магию, погоду, Яксли... Я даже не могу контролировать, буду ли я жив завтра. И это... — он запнулся, — это не так страшно, как я думал. Джинни взяла его за руку. Её пальцы — холодные, шершавые от дороги — переплелись с его. — Это не слабость, — сказала она. — Это мудрость. Он посмотрел на неё и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему — не криво, не через силу, а той самой улыбкой, которую она помнила с шестого курса. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Кто-то же должен. — Она улыбнулась в ответ. — Ты у нас герой, Поттер, а не оратор. Они стояли у камина, держась за руки, и огонь отражался в их глазах. За окном всё ещё стоял туман, но впервые за много дней Гарри не чувствовал холода.***
24 мая 2006 года. Лондон. Подвал на окраине. 20:00.
Подвал пах сыростью, старыми опилками и чем-то металлическим — так пахнут мясницкие лавки в конце дня, когда кровь уже замыли, но запах ещё висит в воздухе. Единственная лампа — керосиновая, магловская, с разбитым стеклом — качалась на проводе под низким сводом, и её свет метался по стенам, как пойманная птица. Пэнси сидела в углу, на перевёрнутом ящике из-под бутылок, и смотрела, как Яксли раскладывает на столе ножи. Их было пять. Она насчитала пять — от короткого кинжала с изогнутым, как змеиный язык, лезвием до длинного, похожего на шило, стилета. Ритуальные. Она видела такие раньше — в Мэноре, в те дни, когда Беллатриса ещё была жива и показывала свою коллекцию с гордостью, от которой у Пэнси сводило живот. Они не зависели от магии. Они работали на крови — и точка. Яксли поднял голову. Шрамы на его лице — память о битве в Министерстве — казались чёрными в дрожащем свете лампы. — Паркинсон. — Его голос был низким, почти дружелюбным, и от этого ещё более опасным. — Ты сегодня какая-то тихая. Передумала? Пэнси заставила себя улыбнуться. Холодно. Надменно. Так, как её учили с детства на всех приёмах в Мэноре, на всех балах, где нужно было изображать, что ты на своём месте, даже если внутри всё сжимается в комок. — Я просто думаю, — сказала она. — Это разрешено? Яксли усмехнулся и отложил нож. Лезвие звякнуло о столешницу, и звук этот был слишком громким в мёртвой тишине подвала. — Смотря о чём. — Он подошёл ближе. Его шаги были мягкими, кошачьими, но от этого не менее угрожающими. — О чём ты думаешь, Паркинсон? О своём дружке Малфое? Она не вздрогнула. Она гордилась этим. — Малфой делает то, что нужно, чтобы выжить, — сказала она ровно. — Я тоже. — Правда? — Яксли остановился перед ней, слишком близко. Запах пота и керосина ударил в нос. — А что ты делаешь, чтобы выжить? Сидишь в углу и молчишь. Ты ни разу не была в деле. Мы взяли тебя, потому что ты чистокровная и знаешь расклады. Но знание — это товар, Паркинсон. А товар должен окупаться. Он наклонился, уперев руки в колени, так что его лицо оказалось на одном уровне с её. — Может, пора доказать свою верность? Показать, что ты не просто трофей, который мы подобрали на помойке? Пэнси встретила его взгляд. Внутри всё дрожало, как натянутая до предела струна, но она не отвела глаз. Её учили: с хищниками нельзя показывать страх. Они чуют его. Они набрасываются. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она, и голос прозвучал ровно. Она гордилась этим. Яксли выпрямился. На его лице появилась улыбка — довольная, сытая, как у кота, загнавшего мышь в угол. — Ничего сложного. Сегодня мы нападём на патруль в Хогсмиде. Они ходят одними и теми же маршрутами каждую ночь — предсказуемые, как маглы. Ты пойдёшь с нами. Будешь прикрывать тыл. Если появится второй патруль — подашь сигнал. Прикрывать тыл. Не держать нож. Не резать. Просто стоять в темноте и смотреть. Но Пэнси знала: это только начало. Первая проверка. Если она пройдёт, следующей будет другая. И ещё одна. И в какой-то момент ей дадут нож и скажут: «Покажи, на что ты способна». — Хорошо, — сказала она. Слова упали в тишину, как камни в воду. — Я пойду. Яксли кивнул и отошёл к столу. Его люди — трое мужчин с лицами, которые она не запоминала, потому что не хотела запоминать, — проверяли оружие. Кто-то точил лезвие. Кто-то завязывал шнурки на ботинках. Обыденно. Буднично. Как будто они собирались не убивать, а на обычную работу. Пэнси осталась в углу. Она смотрела на карту Хогсмида, разложенную на столе — старую, с загнутыми углами, исчерканную пометками. «Три метлы». «Сладкое королевство». «Дэрвиш и Бэнгз». Места, где она когда-то пила сливочное пиво с Дафной и смеялась над глупыми шутками. Теперь они были просто точками на карте. Точками для удара. Она думала о Драко. О том, что он в Хогвартсе — или, по крайней мере, слухи говорили, что он там. О том, что он, наверное, не знает, жива ли она. О том, что он, может быть, даже не думает о ней. Эта мысль — горькая, как полынь, — держала её на плаву. Если он жив — значит, у неё есть якорь. Что-то, ради чего стоит не сломаться. Она достала из кармана палочку. Пустую. Бесполезную. Деревяшку, которая когда-то была продолжением её руки. Она смотрела на неё и вспоминала, как впервые сотворила настоящее заклятие — в одиннадцать лет, в пустом купе поезда, ещё до знакомства с Драко. Тогда она чувствовала себя всемогущей. Теперь она держала в руках кусок мёртвого дерева. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, сможет ли пройти через эту ночь и остаться собой. Но она знала, что не хочет умирать здесь — в подвале, среди ножей и людей, которые перестали быть людьми. Она хотела увидеть Драко. Хотя бы раз.***
24 мая 2006 года. Хогсмид. Тени у «Трёх мётел». 23:00.
Ночь дышала холодом. Тонкий слой снега, выпавший после заката, лежал на мостовой, как простыня, прикрывающая мертвеца. Луна висела низко, и её свет отражался от снега, заливая пустынную улицу мертвенным, синеватым сиянием. Хогсмид был пуст. Магазины стояли с заколоченными окнами, двери «Трёх мётел» были заперты на магловский засов, а вывеска скрипела на ветру — единственный звук, кроме хруста снега под ногами патруля. Гарри шёл впереди, сжимая в правой руке магловский охотничий нож. Лезвие было тусклым, но острым — он проверял его каждое утро перед выходом. Джинни держалась справа, её собственный нож был спрятан в рукаве. Слева шёл Колин Браун — молодой аврор, ровесник Уильямса, с которым они вместе закончили академию. Он нервничал. Гарри слышал это по его дыханию — слишком частому, слишком громкому в мёртвой тишине. — Здесь пусто, — сказал Колин, и его голос прозвучал неестественно громко. — Как будто все ушли. — Потому что все ушли, — ответила Джинни, не оборачиваясь. — Хогсмид почти заброшен. Только патрули и мародёры. Замыкали шествие двое — Уильямс и его напарник, оба сжимали оружие, оба молчали. Гарри знал, что они тоже нервничают. Все нервничали. Патрули в Хогсмиде стали ежедневной рутиной после исчезновения магии, но сегодня в воздухе висело что-то другое. Какое-то напряжение. Какое-то предчувствие. Он остановился. Звук. Едва различимый, на грани восприятия. Хруст снега. Но не под их ногами. Где-то слева, в тени «Сладкого королевства». — Всем замереть. — Его голос был тихим, почти шёпотом. Они замерли. Тишина сгустилась, стала плотной, как вата. Ветер стих. Даже вывеска «Трёх мётел» перестала скрипеть. А потом тьма взорвалась. Они вышли отовсюду одновременно — из-за углов, из дверных проёмов, из теней, которые, казалось, сами порождали нападавших. Семь. Восемь. Гарри не успел сосчитать. В их руках блестели кинжалы — ритуальные, с изогнутыми лезвиями, ловящие лунный свет. Они не кричали. Не выкрикивали заклятий. Просто напали — молча, слаженно, как стая. Первый удар пришёлся на Колина. Кинжал скользнул по его руке, вспарывая рукав и плоть под ним, и Колин закричал — высоко, пронзительно, как ребёнок. Гарри рванул вперёд, закрывая его собой. — Прикрывай! — крикнул он Джинни. Она не стала спорить. Она не стала говорить «будь осторожен» или «я с тобой». Она просто вступила в бой — коротко, резко, без лишних движений, как учил её Билл после первой войны. Её нож встретился с лезвием нападавшего, и звон металла разнёсся по пустой улице. Гарри дрался с Яксли. Он узнал его сразу — по шрамам, по оскалу, по тому, как тот двигался. Яксли был старше и тяжелее, но Гарри был быстрее. Удар, блок, ещё удар. Яксли рассёк воздух там, где только что была голова Гарри. Гарри ударил снизу, целя в живот, но Яксли отбил лезвие предплечьем, и нож ушёл в сторону. — Поттер. — Яксли улыбался, тяжело дыша. — Опять ты. Гарри не ответил. Он ударил снова. Где-то справа Джинни отбивалась от двоих. Он слышал её резкие выдохи, её проклятия — короткие, грязные, уизлиевские, — её ярость, которая всегда пугала его больше, чем любая тёмная магия. Уильямс и его напарник держали тыл. Звуки боя — крики, звон металла, глухие удары тел о камни — слились в единый, какофонический шум. Гарри не видел, как Колин упал. Он услышал крик. Короткий. Сдавленный. Не боевой — другой. Тот, который он слышал слишком много раз и никогда не мог забыть. Крик человека, который понял, что умирает. Он обернулся, сбивая Яксли с ног ударом плеча. Яксли откатился, но Гарри уже не смотрел на него. Колин лежал на снегу. Кинжал торчал из его груди — не из руки, не из плеча, а из груди, слева, там, где сердце. Вокруг него расползалось пятно — чёрное в лунном свете, но Гарри знал, что оно красное. Он знал, как выглядит кровь на снегу. — Нет! — Он не услышал собственного крика. Просто оказался рядом, на коленях, прижимая руки к ране, пытаясь остановить кровь, которая толчками выходила между пальцев. Колин смотрел на него. Его глаза — голубые, совсем молодые, как у ребёнка, которым он когда-то был, бегая за Гарри с фотоаппаратом, — были полны ужаса и странного, непонимающего вопроса. Как будто он хотел спросить: «За что? Я ведь просто шёл в патруле». — Гарри... — прошептал он, и кровь запузырилась на его губах. — Гарри, я... Он не договорил. Гарри держал его, чувствуя, как тепло уходит из тела, как оно тяжелеет, как кровь пропитывает его собственную мантию. Время остановилось. Звуки боя стали далёкими, как шум прибоя. Он слышал только свой пульс и последний, свистящий выдох Колина. — Гарри! — Голос Джинни прорвался сквозь вату. — Гарри, мы уходим! Сейчас! Он поднял голову. Яксли и его люди отступали — видимо услышали шаги второго патруля, приближающегося с запада. Бой закончился. Они победили? Нет. Они просто выжили. Гарри встал. Он посмотрел на свои руки — они были в крови. Он посмотрел на Джинни — она прижимала левое плечо, и между пальцев сочилась кровь, чёрная в лунном свете. — Ты ранена. — Пустяки. — Она мотнула головой, но её лицо было бледным. — Задето. Мы уходим, Гарри. Сейчас. Он не возражал. Он просто пошёл за ней, оставляя тело Колина лежать на снегу.***
Пэнси стояла в тени дома — там, где ей приказали стоять, — и видела всё. Она видела, как они напали. Как кинжал вспорол руку молодого аврора. Как Гарри Поттер закрыл его собой, а Джинни Уизли дралась с двумя одновременно. Она видела, как аврор упал — нелепо, неловко, как падают люди, которые не ожидают смерти. Она видела, как Гарри держал его, прижимая руки к ране, и как кровь текла по его пальцам. Она не вмешалась. Она не могла. Её ноги приросли к земле. Её голос застрял в горле. Она просто стояла и смотрела, как человек, которого она не знала, умирает на её глазах. Когда всё кончилось, Яксли подошёл к ней. Он тяжело дышал, на его лице была царапина, но он улыбался — довольной, сытой улыбкой хищника, который только что хорошо поохотился. — Ты справилась, — сказал он, хлопнув её по плечу. — Молодец. Первый раз — всегда самый трудный. Пэнси не ответила. Она смотрела на тело, лежащее на снегу. Колин. Она не знала его имени. Она узнала лицо — он был в Хогвартсе, на пару лет младше, постоянно бегал за Поттером с дурацким фотоаппаратом. Теперь он лежал на снегу, и его глаза были открыты. Они смотрели в небо. На луну. В пустоту. Она вспомнила себя в школе — год до войны, гостиная Слизерина, она смеётся над чьей-то неуклюжей шуткой. Она вспомнила, как Драко смотрел на неё тогда — с одобрением, с азартом, с тем самым блеском в глазах, который означал «мы лучше их». Она вспомнила, как он смотрел на неё в последний раз — в Министерстве. Пустой взгляд. Взгляд человека, который уже всё потерял и не знает, что будет терять дальше. Она не знала, где он сейчас. Не знала, жив ли он. Но она знала: если бы он увидел её здесь, сейчас, стоящей в тени и смотрящей на тело мальчишки, которого убили её союзники, — он бы не простил. И она бы не простила себя. Она хотела зажмуриться. Но не стала. Она заставила себя смотреть. Потому что это было единственное, что она могла сделать для Колина Брауна.***
24 мая 2006 года. Хогвартс. Больничное крыло. 01:00.
Мадам Помфри работала молча. Игла сновала в её пальцах — обычная, стальная, магловская, — стягивая края раны на плече Джинни. Шёл третий стежок. Джинни сидела на койке, сжав зубы, и не издала ни звука. Только желваки ходили на скулах. Спирт, которым промыли рану, пах резко и оставлял холодный след на коже. Бинты лежали на столике — не магические, не пропитанные бадьяном, а обычные, стерильные, из последней партии, которую привезли из магловской больницы неделю назад. — Ты будешь ходить со шрамами, — сказала мадам Помфри, завязывая последний узел. — Но жить будешь. Нерв не задет. Мышца задета, но срастётся. Никаких физических нагрузок на левую руку в течение двух недель. — Уже есть шрамы. — Джинни повела плечом, морщась от боли. — Ещё один не помешает. Мадам Помфри поджала губы — так, как она всегда поджимала их, когда пациенты вели себя неразумно, — и отошла к другому столу, где Уильямсу перевязывали рассечённое предплечье. Гарри сидел на соседней койке. Он не был ранен — по крайней мере, тело его было цело. Он смотрел на свои руки. Они были чистыми. Кто-то — Джинни? мадам Помфри? он не помнил — отмыл их от крови, но он всё равно видел её. Чувствовал под ногтями. Чувствовал её тепло, уходящее вместе с жизнью Колина. — Это была засада. — Кингсли стоял в дверях, заполняя проём своей массивной фигурой. Его голос звучал глухо, как барабан. — Они знали маршрут. Знали время. У нас есть информатор внутри. Или несколько. Гарри не поднял головы. Он продолжал смотреть на свои руки. Кингсли помолчал, потом добавил: — Нам нужно усилить патрули. И найти того, кто сливает информацию. Я объявлю общее собрание завтра утром. — Он развернулся и вышел, и его шаги затихли в глубине коридора. Джинни пересела на койку к Гарри. Она взяла его за руку — ту самую, на которой он всё ещё видел кровь, — и сжала. — Ты не мог его спасти, — сказала она тихо. — Я знаю. — Его голос был ровным, пустым. — Но ты всё равно будешь винить себя. Он не ответил. Она положила голову ему на плечо. Её волосы пахли дымом и спиртом, и это было самое земное, самое реальное, что он чувствовал за всю эту ночь. — Я знаю тебя, Гарри. Это пройдёт. Но не сейчас. Они сидели в тишине. За окном шумел ветер, и где-то вдалеке, в теплицах, Невилл всё ещё не спал — его фонарь дрожал маленькой точкой в темноте.***
24 мая 2006 года. Хогвартс. Комната Драко Малфоя. 01:30.
Драко сидел на койке, уперев спину в холодную каменную стену. Свеча догорела час назад, и теперь комната тонула в темноте, которую нарушал только слабый, голубоватый отсвет луны из заколоченного окна. Новости принесли сразу после полуночи. Тео зашёл — без стука, как всегда, — сел на край стола и коротко, без эмоций, пересказал, что случилось в Хогсмиде. Засада. Погиб аврор. Джинни Уизли ранена. Яксли и его люди скрылись. — Там была Пэнси, я чувствую, — добавил Тео, и это не было вопросом. Драко не ответил. Он просто сидел и смотрел в стену. Тео ушёл, оставив после себя только тишину и этот вопрос, повисший в воздухе. Драко думал о Пэнси. О том, как она смеялась в гостиной Слизерина. О том, как закатывала глаза, когда он начинал говорить об отце. О том, как она стояла рядом с ним на собраниях Кэрроу и молчала — не из трусости, а из той же ледяной, отчаянной решимости выжить, которая двигала им самим. Она исчезла в день катастрофы — просто не вернулась в замок. Никто не знал, где она. Никто не знал, жива ли она. Теперь он знал, что жива. И от этого было только хуже. Он сжал в кармане батарейку. Маленькую. Холодную. Настоящую. Единственную вещь в этой комнате, которая всё ещё работала. Потом он снял с пальца фамильное кольцо и положил его на стол, рядом с огарком свечи. Чёрный камень тускло блеснул в лунном свете. Он не знал, что хуже: если она мертва — или если она была там сегодня и держала нож. И эта неопределённость, этот вопрос без ответа были страшнее любой магии.
