Тихая гавань

На похороны он не пошёл. Это оказалось выше его сил. Сердце и без того последние несколько дней разрывалось, а голова кругом шла, не давая расслабиться. После своего ухода Ален не особо следил за формулой, хотя чувствовал, что оставил там что-то важное. Не просто карьеру, а часть себя. Но он слышал, что так чувствуют себя многие после завершения карьеры. И особого значения этому не предал. Всё таки гонки — огромная часть его жизни, и то, ради чего он так долго жил. Он помнит, как посмотрел на него Сенна, похожий на растрепанного кота, когда узнал о завершении карьеры: — Чего? Сдаешься? — он насмехался, но по доброму. Без прежней язвительности и яда. Ален ответил так же, сверкнул глазами, расплылся в ухмылке. — Даю дорогу неудачникам. Как же они смеялись тогда... Как же крепко его обнимал Айртон, щекоча кудрями висок и шепча что-то на очень ломанном французском почти в самое ухо, опаляя его дыханием. Он был бурей. Вихрем. Именно поэтому они так долго бесили друг друга. Айртон – ураган. Ален – тихая гавань. Ураган всегда настигал тихую гавань неожиданно, оставляя после себя смятение и ужасающую тишину. Гавань всегда становилась пустой без урагана, и гавани это, почему-то, начало не нравится. Сейчас от этих воспоминаний дрожали плечи и губы. С ума сойти... это был последний раз, когда Прост разговаривал с ним один на один. Улыбающимся, с морщинками под глазами от этой самой улыбки. Эти искрящиеся глаза, которые когда-то преследовали его в кошмарах, больше никогда не посмотрят на него из под ресниц. Для формулы Айртон был легендой. Для близких – другом. Но для Проста он был чем-то большим. Братом? Мимо. Любимым? Хуже. Новость о гибели его урагана была как удар под дых. У Алена в этот момент подкосились ноги, он упал на колени, как только зашёл в помещение, отдельное ото всех. Прост не помнит, куда его завели его ватные ноги. Он не верил, мотал головой, жмурился до звездочек перед глазами, а встать не мог. Как только предпринимал попытку, нечто тяжёлое на его плечах сразу же давило сверху, заставляя опускаться на колени всё ниже. Ниже, конечно, некуда. Ален был готов стать бесформенным нечто и разлиться по полу, словно вода, чтобы высохнуть и больше никогда не существовать. "Айртон Сенна погиб." Может, это не тот Сенна, с которым они едва не грызлись? Не тот, что подкалывал его каждый раз, когда видел? Не тот, с которым они вместе пили на веранде и болтали о бесконечности вселенной? Не тот, который так тепло и по-медвежьи обнимался? Не тот, который каждый раз, когда кто-то упоминал Алена, с горящими глазами рассказывал о его достижениях? Может, это погиб не его ураган, а кто-то другой? Нет. Это точно Айртон. Тот самый, которым Ален восхищался, сколько себя помнил. И это всегда, всё время, было взаимно. Он не считал Сенну своим другом. Связь между ними была сильнее всякой другой. Ему показали запись гонки ещё раз спустя время. И в момент столкновения болида бразильца со стеной, у Проста заболело солнечное сплетение. Будто на грудь встали в тяжёлых ботинках. "Да как он мог? Что-то точно случилось. Он же чёртов гений, Маг…" Хотелось взять его за грудки, ударить чем-то тяжёлым по голове, чтобы услышать очередную порцию смеха и "Ален, Meu bem*, я пошутил". Но он этого не услышит. Айртон не из тех, кто бы так над ним пошутил. Бразилец помнил их разговор, произошедший однажды. Кругом только тишина, а голос только в записи. Всё было по настоящему, не сном. А в голове у Алена только его задумчивое в момент их откровенного диалога лицо. ××× 1994 год. Грат, Швейцария. За три месяца до. Прост шагал по вытоптанной дорожке с явной агрессией. Профессора редко когда можно застать в таком состоянии, но сейчас Ален был готов свернуть Сенне шею. Или самому себе? — Ну погоди же ты! Я пошутил, Ален. Я просто пошутил, почему ты так испугался? — Сенна буквально бежал следом. Прост был ниже Айртона, но сейчас один его шаг казался как три шпагата бразильца. Мужчина нагнал другого через ещё три шага, заключая в неожиданные для Проста объятия. — Ален, Meu bem, скажи. Почему ты так со мной? О, как же хорошо Прост знал его это “Meu bem”. Когда Айртону было нужно , он становился таким обаятельным. Теперь понятно, почему на него ведутся, не зная его характер. —Отпусти меня. Mon Dieu*, отлипни же ты. — Только если ты пообещаешь не убегать, а всё мне рассказать, — будь проклят тот день, когда Ален Прост познакомился с этим бразильским нечто. —Ладно… И Айртон ему верит. По-детски верит, хлопая оленьими глазами, и это заставляет Проста внутри завыть. Когда мужчины находят свободную лавочку на вершине, Ален негодует. Сенна плюхается на неё слишком беспечно, а после поворачивается на Алена с интересом. Он действительно думает, что француз ему всё расскажет? Мужчина присаживается рядом. Голова начинает гудеть, руки сцепляются, а та нога, что ближе к Айртону, лихорадочно трясется, потому сверху ложится крупная ладонь Сенны. —Если ты не хочешь – я подожду. Извини, я не хотел давить, — мужчина чертыхается себе под нос, убирая руку и качая головой собственной глупости. Как оказалось, Айртон бывает очень сопереживающим. — Нет-нет, Mon ami*, давно пора было уже рассказать об этом кому-то. Ты же помнишь Жиля и Дидье, да? Они сильно повздорили тогда, перед смертью Вильнёва. Я пытался с ними разговаривать, но всё было тщетно. Когда Жиль погиб, пусть и Дидье не признавался первое время, он сильно переживал. Не мог не спать, ни есть. Он так винил себя.. А потом, по моей вине–, —Айртон, знавший эту историю, попытался перебить Проста, хмурясь, — Нет, Айртон. Пожалуйста, послушай меня, — Прост кладёт руку на очень ощутимо напряженное плечо Сенны, — А потом, по моей вине, Дидье попал в ту аварию. Возможно, едь я тогда быстрее… Прост опускает голову, прикрывая её руками. Дидье, когда-то, кажется, упоминал эту ситуацию, но вины Проста там не видел. Погода была отвратительной. — Поэтому я так испугался, когда ты, дурак, упал и притворился мёртвым. Я помню запах смерти, помню её горечь, и я… Я не хочу потерять тебя. Мы не общались долгое время, и только не так давно помирились, чтобы я снова тебя терял… — Не потеряешь. Я ведь маг, я так рано умирать не собираюсь. ××× Так... глупо. Обещал же приехать и выпить вместе, вспомнить былые времена. Обманул, получается? Хотя... может оно и хорошо... Ален отворачивается и смотрит в окно, за которым дождь припустил с новой силой, а деревья гнулись от ветра. Может и хорошо, что Ален запомнит его живым. Не восковой фигурой в гробу. Не безвольной куклой в болиде. А смеющимся и улыбающимся Айртоном Сенной, который умудрился делать ему пакости даже после завершения карьеры. Но который умудрялся заботиться о нём в перерывах между этими самыми пакостями. — Твоя смерть – самая большая пакость, на которую ты был способен, — прошептал Прост куда-то в пустоту. И ему, кажется, ответили. — Думаешь? Мне казалось, та шутка была пиком моего несмешного юмора над тобой, Meu bem. И Ален был готов поклясться, что Сенна – его худший кошмар,его спасение, его ураган, потратил последние силы и карму, чтобы так с ним попрощаться. Нет, ему послышалось. Не мог же Ален Прост сойти с ума?