Сны ведьмы сгорают в пламени

      Очередное пробуждение ознаменовалось светом. К счастью.       Тяжело дыша, Тициан несколько секунд тупо пялился в потолок. Голова пустая, но тяжелая, веки слипались, даром, что чувствовал себя он, будто вчера осилил триатлон. Набрав побольше воздуха в грудь, издал страдальческий вздох, который некому было услышать, и с ленцой перевернулся на бок. Постоянно эти проклятущие ведьмовские сны укладывали его на лопатки, как покойника, бесило неимоверно…       Всю ночь с ними промаялся. Вскакивал с дрожью, видел пустую темноту безо всяких демонических проделок, минуты две гладил урчащую Нотту и шел бродить по дому, чтобы подышать, попить и вернуть себе хоть полудрему. В растрепанных чувствах, как беспокойный призрак. И так по кругу, ещё и ещё, вплоть до исступления — в конце которого он, устав, возвращался к своей любимице.       Сейчас она рядом, конечно, не спала.       Хотел было по привычке ткнуться лицом в подушку, да только понял, что от лежания уже тошнило. Что ж это такое. Сначала сны ни туда ни сюда, теперь — не поваляться праздно на кровати, пока солнце светило в лицо.       Те сны всё никак не хотели вспоминаться.       Что там говорило об этом ковенское учение ведьм? Ах, да. Если не удержалось в памяти — либо не важно, либо кто-то мешал. С первым ничего поделать Тициан не мог, а со вторым — не хотел. Пока. Оставалось только подниматься, ведь, лежа пластом, заняться ничем не получится. Ему ещё надо найти свою красавицу и проведать друга…       Несмотря на премерзкие ощущения в мышцах и суставах (старость, что ли?), сесть и встать на ноги получилось легко — как после хорошего, сбалансированного отдыха. Что удивительно. Голова-то слегка кружилась, да и дискомфорт никуда не пропадал. Однако, удовлетворившись самим фактом своей дееспособности и оставив прочее “на потом”, мужчина без малейшего промедления направился к выходу.       От прохлады коридора по коже пробежали мурашки, но ведьмовское нутро ни на долю не сжалось — скорее так, взбодрилось. А с ним потихоньку бодрился сам Тициан.       Интуиция оживала по мере того, как не нывшее больше сердце разгоняло горячую кровь по телу, проясняло мысли, наполняло прежней силой конечности. С каждым шагом плечи понемногу расправлялись. События ночного ритуала лежали в уголке сознания нетронутые, и мужчина с рвением к ним прикоснулся: тщательная подготовка, вдумчивое рисование символов сперва на себе, затем на полу в подвале, инструктирование и без того подкованного Трауготта, решающая проверка проклятия на нём, возжигание огня… и жертва.       Сонный мозг не сразу припомнил, что помимо положенной демону “малой смерти” пришлось в том числе порезать себя.       Рука метнулась к ребрам — да, всё верно.       Жгучая боль от чуть разогретого ритуального ножа, собственное тяжелое, прерывистое дыхание, похожее скорее на стоны, перемежавшиеся шипяще-щелкающими словами на богомерзком языке. А всё ради того, чтобы слабый поток крови, нежным теплом обняв пальцы, устремился к своевременно подставленной чаше…       На боку осталась заботливо наложенная другом повязка.       Удивительно, почему Тициан только сейчас её заметил? Мешалась ужасно, так и хотелось содрать. Лучше бы не замечал, ей-богу, вот каким же спокойным утро могло оставаться дальше без этого! Сплошное наказание…       Интересно, мыться с ней можно или лучше не стоило? Возвышаясь перед ванным зеркалом с щеткой в зубах и задумчиво лицезрея свою царскую персону, он после недолгих размышлений понял, что думать сейчас получалось плохо, а потому принял решение просто спросить у Трауготта, когда его найдет. Скорее всего, и искать не придется — наверное, сидел в гостиной, или столовой, или на террасе, да попивал чай, заодно читая книгу. Где-то там же однозначно и Нотта обнаружится. Ах, постоянство!       За неимением альтернатив пришлось умыться прохладной водой — и почувствовать, что глаза, оказывается, нешуточно горели всё это время. Вот почему никак открываться не хотели, проклятые…       Ещё и память тут как тут — подкинула деталей, непонятно откуда взявшихся, точно вспышки перед глазами, смазанные, нечеткие и скомканные, пронесшийся мимо кусок, вырванный из прошлого: не разобрать ничего, кроме пятен.       Только жаром обдало, неровным таким, волнистым, костровым, и откуда-то не изнутри. Тянуще ёкнуло что-то в груди, подступило к горлу, чтобы дыхание перехватило… как от вздоха. По коже на лопатках будто ласковый бриз прошелся, в ушах зашумело ветром, змеями и чем-то ещё, отдаленно знакомым, не поддающимся расшифровке, точно шепот, но бессвязный…       Тряхнул головой.       Температура, что ли? Не похоже, конечно, однако после оплошности с порезом на ребрах Тициан себе сегодняшнему вообще не доверял. На всякий случай расковырял свежую ранку на левой руке, выжал пару капель крови над раковиной, попутно произнеся слишком хорошо знакомые слова заговора — но вокруг как была тишина, так и осталась.       Ничего демонического.       Дверь открыл эдак лихо, хлопнув, и вышел нетвердым, но уверенным шагом. С таким же успехом направился к лестнице, а затем — дальше, прочь из глубин дома. Ещё хоть немного времени в компании только со своей головой, и он сойдет с ума! Бесповоротно. Решил, называется, с ритуалами поиграться, ничего не скаж…       Остановился как вкопанный.       Он ясно помнил всё, кроме имени демона, который откликнулся тогда, ночью, на зов. Отмотал время назад, мысленно снова вернулся туда, в ритуал, когда кожа изнывала от пореза и жжения ведьмовских символов, а вкрадчивый, соблазнительный голос лил мед прямиком в надрывавшееся сердце. Помнил беседу. Помнил, как решительно осаждал, твердо отказывал, криком драл горло и шепотом, сбитым, но не растерявшим силу, ставил точку. Со злобой измученного зверя выталкивал из легких, цедя, строки изгнания и одно-единственное имя…       Которое теперь забыл. Проклятье.       Это точно был не Пифон.       Плевать! Всё потом!       Зашел в гостиную, рассеянно огляделся: никого, — и затем плавно переместился в столовую. Тоже пусто. На всем первом этаже тишина, ни звука, ни запаха какого, будто Тициан всё это время здесь был в полнейшем одиночестве.       Шатнулся, прошел ещё — и распахнул дверь, ведущую на террасу. Пожалуй, распахнул даже слишком сильно, потому что чуть не улетел вперед и вбок следом за ней.       Его мигом окружил холодный влажный воздух, окончательно отрезвивший, сбросивший прочь остатки вчерашнего наваждения и дурацких, никак не вспоминавшихся снов. Ноздри защекотал запах листьев, искупавшихся в дожде, чуть прелой травы, каких-то цветов, неспелых яблок…       — Полагаю, с добрым утром, — спокойный голос сбоку.       Рывком обернулся.       — Трауготт… — выдохнул раньше, чем хоть что-то сообразил.       Тот неспешно повернул голову, глянув назад через плечо, а затем вернулся взглядом к Тициану.       — Кому же ещё здесь быть, — поправил очки. — А ты за ночь в себе новые таланты открыл? Я призраков видеть не умею, но, судя по твоему лицу, где-то за мной один маячит.       Знакомая и уже ставшая родной колкость мигом вернула из тумана интуиции прямиком на грешную землю. Ведьма помолчал, пялясь на друга дальше, прежде чем до мозга дошел смысл сказанного.       — Да фу на этих призраков! — тряхнул головой то ли раздраженно, то ли чтобы окончательно сбросить с себя тормознутость. — Тебя рад видеть, как всегда. И вообще, ты бы лучше сказал, как себя чувствуешь после ритуала.       — Похоже, уж точно лучше тебя самого.       — Нормально всё со мной. Тебе-то что-нибудь муторное сегодня снилось? Тени в углах комнаты видел? Слабость чувствуешь?       Трауготт отпил чая.       — Нет — на все вопросы. А что? — в его голосе послышалась едва заметная насмешка. — Сомневаешься в своих силах?       — Пытаюсь разобраться, — Тициан сел в кресло рядом и, снова впуская в голову мысли, уставился на чашку в чужих руках как на злейшего врага. — Проклятый ритуал. Это всё вообще не так должно было быть!..       — На эту тему ты и вчера причитал, пока я тебя залатать пытался. К слову, повязка не беспокоит?       Зачесалась, падла, именно в этот момент!       — Не болит, если ты об этом. Только чешется, когда о ней вспоминаю.       Кивок.       — Хорошо, что тебе хватило ума не тревожить её.       — Да уж попробуй её потревожь, — вздохнул. — Меня больше волнует, что я не могу вспомнить имя демона, который пришел на призыв. По голосу, манере, что-то такое знакомое, вот… — пошевелил пальцами, пару раз даже прищелкнул, затем сжал их в кулак, который быстро разжал обратно, расслабляясь. — Аж родное, будь оно неладно. Вчера этого, ясное дело, не было, я думал не о том, да и всё тогда ещё свежо было, куда уж там забыть. А теперь вылезло, — с легким раздражением почесал правую бровь, а потом сразу же пригладил парой нервных движений.       На время, пока Трауготт неторопливо попивал чай, между ними царила тишина.       — Ещё что-нибудь забыл? — вопрос задал с насквозь философским спокойствием.       — Да. Не помню, о чем говорил с ним. Кроме сделки о проклятии, конечно — вот её помню прекрасно, — Тициан внезапно оживился, впился глазами в друга. — Ты, кстати, слышал что-то из этого? Демона, может?       — Его не слышал, а вот твои излияния — прекрасно.       — И что, без искажений? Всё-всё помнишь? Вместе с изгнанием?       — В отличие от ведьм, колдуны ничего не забывают, mein Freund. Пускай я ни слова и не понял из вашей… увлекательной беседы.       — В смысле?       — Ты говорил с ним на его языке.       — Ага… — снова ведьма углубился в размышления. Правда, ненадолго, ведь умная мысль вспыхнула в голове весьма быстро. Он аж пальцами снова прищелкнул и выпрямился, довольный собой. — Так, подожди. Ты же колдун, у вас память как зеркало. А текст изгнания узнаваемый даже для непосвященных. Если я повторю то, что произносил вчера, ты же узнаешь?       Кивок.       — Значит, — продолжил Тициан свою гениальную идею, — так мы и узнаем имя демона! Оно всегда звучит последним в заключительной строке. Я произнесу её, а ты — вспомнишь и назовешь имя.       — Придумал ты, может, и хорошо, но я не вижу в этом смысла, — возразил Трауготт. — Это звучит так, будто ты просто хочешь потешить свое любопытство. К тому же, весьма сомнительным способом.       — А что сомнительного?       — Хочешь сказать, имена демонов произносятся без последствий?       — Если не вкладывать в них силу, — ведьма многозначительно поднял палец одной руки, а вторую приложил к груди. — И не желать встречи всем сердцем. Тем более ты колдун, это не совсем твой профиль, великим призывателем чертей точно не станешь.       Напротив остро блеснули очки.       — Какое счастье. Но о том, зачем нужно столько мороки, ты ни слова не сказал. А я ведь жду.       Тициан горестно всплеснул руками.       — Ну заладил! — отбросил челку со лба. — У меня, между прочим, целый ритуал пошел не так. У тебя когда эксперимент твой не по плану идет, ты же пытаешься понять, почему? Здесь то же самое. Это вообще непорядок какой-то, чтобы демон — и на именной призыв не явился! У меня-то! — аж чуть голос повысил, но потом, видно, опомнился и вернулся к спокойному состоянию. — Ты сам половину моей библиотеки перечитал, понимаешь же, что это не самое обычное происшествие. Должна быть… м-м… чрезвычайная причина у такого серьезного нарушения вековых законов. Владыка за такое мог распылить кого угодно, пускай даже своего любимого змеюку. Вот я и хочу узнать, в чем дело.       Ведьма воззрился на друга со всем вниманием, какое только мог сейчас сосредоточить — уж больно хотелось пронаблюдать реакцию. Того это, правда, будто бы и не заботило нисколько: сидел себе дальше, не замечая (может, намеренно?) того, как его чуть ли не взглядом прожигали два могильно темных омута.       — Ты всё ещё не объяснил, причем тут тот демон, что пришел вчера, — колдун произнес это с прежним чемпионским спокойствием. — Не ответит же он тебе на эти вопросы.       Тициан шумно выдохнул. Ну вот почему единственный и самый лучший его друг, ближайший из всех смертных (условно смертных) существ, даже после ста лет рядом оставался таким упрямым?       — Трауготт. Amico mio. Я вчера заключил сделку с кем-то, и не помню, с кем. Мы, конечно, тогда же и рассчитались, взятки гладки, но моя гордость не дает вот так взять и оставить всё это как есть. Не иметь на руках информации о демоне, с которым вел дела, и который нарушил демонические же законы — это, знаешь, бывает опасно. Даже для ведьмы вроде меня, тем более демон там, исходя из призыва, оказался силён. Сильнее Пифона.       — Однако, ты с ним вполне справился. Несмотря на неподготовленность, — в ответе прежний едва-едва заметный скептицизм. “Так ли важно это имя?”       А Тициану интуиция, та самая, ведьмовская, шептала: очень.       — Рад, что наконец-то ты оценил меня по достоинству, но мне всё ещё важно с этим разобраться. Моя сила не только на уверенности в себе держится, в конце-то концов.       Взглядом — даже самым выразительным — брать бесполезно, но Тициан не сводил глаз с колдуна уже, казалось, из чистого упрямства. Не то чтобы легко переупрямствовать Трауготта, но кто мешал пытаться? Хоть нервы потратит куда-нибудь. Эта перепалка начинала… раздражать. Удивительное дело.       В повисшей тишине мужчина сперва неспешно отпил чая, затем вернул чашку на место, отчего та коротко мелодично прозвенела. Всего долю мгновения.       — Так уж и быть, — едва слышный вздох. — Можешь рассчитывать на мою помощь. Произноси, что хотел.       Да неужели?       Строки изгнания пронеслись в голове вихрем, а затем — решающая слетела с губ. Тициан постарался не слишком быстро её воспроизвести, чтобы другу было проще в щелкающе-шипящем, нестройном звучании демонического языка распознать отдельные слова.       Трауготт задумался над завершением — однако ненадолго.       — Мефехсис? — произнес даже без акцента.       Волосы на затылке встали дыбом.       Нет.       Нет, нет, нет, нет…       Забыв нужное для согласия слово, ведьма, не найдясь с ответом, попросту кивнул.       И не вспомнил даже о том, что нужно моргнуть.       — Полагаю, вы хорошо знакомы, — колдун чуть склонил голову, видимо, заинтересовавшись.       Глубокий вдох.       — Очень.       Тициан никогда не думал, что придется рассказать другу о том, кто вживую воплощал одним своим существованием его абсолютный, насквозь личный, порок.