Рейс 711

Авиация — это не просто про передвижение по небу, это про искусство сочетать строгие инженерные расчеты с искренней страстью к свободе.

А самолет — это мечта, воплощенная в металле.

А ещё, авиация не для всех, ведь в небе нет места слабым, и небо не прощает ошибок.

✈︎

Телефон завибрировал на тумбочке в 03:45, резко и настойчиво разгоняя остатки сна. Гермиона накрыла его ладонью раньше, чем сознание полностью включилось. Пять лет в авиации уже превратили этот жест в безусловный рефлекс. Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в тёмный потолок. Серая коробка отеля для членов экипажа, пятнадцать минут от терминала Эдинбурга, номер стандарт, уже слишком привычные условия для существования вне дома между рейсами. Она заселилась вчера в одиннадцать вечера, скинула туфли, погладила форму, повесила её и рухнула спать. Сумка так и стояла на багажной подставке не разобранная. На одну ночь не имело смысла раскладывать вещи. Она села на кровати, потянулась, щелкнула ближайший к кровати выключатель, и бросила взгляд на вешалку. Форма второго пилота висела на плечиках у зеркала, наглаженная с вечера. Три золотые полоски красовались на погонах. Остальной немногочисленный багаж в виде косметички, зарядки для планшета и телефона, расчески, гигиенических средств и сменного белья с красным кружевом остался внутри. Гермиона Грейнджер не любила беспорядок, но ещё больше она не любила оседать в транзитных отелях. Это была работа, а работа не располагает к уюту. В одноразовых отельных тапочках, через которые чувствовался холод пола, она прошлёпала в крошечную ванную, умылась ледяной водой — верный способ заставить мозг включиться на полную мощность в четвёртом часу утра и снять отёки от сна, который часто приходился на разные часовые пояса. Зеркало отразило серьёзное лицо, чуть припухшие со сна веки и каштановые волосы, стянутые в тугой хвост. Через полчаса она наденет китель, и отражение станет уже совершенно другим, собранным, профессиональным, безупречным. Пока же можно было позволить себе быть просто уставшей женщиной, у которой впереди короткий рейс, а в груди тупая, уже привычная боль, сладко смешивающаяся с предвкушением. На столике у окна стояла кофемашина с набором капсул. Гермиона выбрала самую крепкую, с надписью «Intenso», вставила в гнездо и нажала кнопку. Машина зашипела, наполняя номер горьковатым ароматом. Она взяла кружку, повернулась к окну и сделала первый обжигающий глоток, глядя на то, как медленно светлеет небо. Мозг окончательно проснулся, и дело было даже не столько в кофе, сколько в предвкушении рейса. А точнее, его состава. Короткий будничный рейс из Эдинбурга обратно в Лондон Гермионе предстояло выполнить в качестве второго пилота у неё. Беллатрикс Блэк. Восемьсот двенадцать часов совместного налёта за последние два года. Гермиона знала эту цифру наизусть. Знала каждую их ротацию, каждый рейс, каждый короткий брифинг в оперативном зале. И, надо сказать, за эти два года Гермиона успела выучить её до мельчайших деталей. До манеры поправлять гарнитуру левой рукой. До привычки пить в кабине только едкий бодрящий двойной эспрессо. До особого, холодного прищура, которым она окидывала предполётную документацию. Беллатрикс Блэк была лучшим пилотом, которого Гермиона когда-либо встречала. Она летала так, будто родилась в воздухе. Так, будто чувствовала самолет лучше, чем саму себя. Каждое её движение на сайдстике было безупречно точным, каждое решение — быстрым и безошибочным. Диспетчеры знали её голос и работали с ней без задержек. Наземный персонал подбирался при ней, как по струнке. А пассажиры… Гермиона иногда подслушивала через приоткрытую дверь кабины, как пассажиры после посадки восторженно говорили: «Так мягко я ещё не садился». Беллатрикс никогда этого не слышала, а если бы и услышала, не повела бы и бровью. А ещё она была красива… Не просто красива, нет, это было бы слишком простым и невзрачным словом для неё. Она была роковой, опасной, завораживающей, как гроза над Северным морем, в которую хочется войти, даже зная, что не вернёшься. Высокие скулы, точеный нос, тёмные глаза, в которых редко появлялось что-то, кроме профессиональной скуки или холодного сарказма. Иссиня-чёрные волосы, всегда выглядывающие идеальными кудрями из-под фуражки или гарнитуры. Ей было слегка за сорок, но возраст только отточил эту красоту, сделав её ещё более выдержанной и роскошной. И как же ей шла форма… Гермиона невольно закусила губу, расфокусированным взглядом выискивая что-то в окне, словно пытаясь увидеть там знакомый и давно желанный силуэт. Это не было обычным рейсом для Гермионы. Скорее очередным крошечным шансом, дарящим тонкую надежду на что-то. Гермиона вздохнула, отпила ещё кофе и мысленно одёрнула себя. Хватит. Этот внутренний монолог она прокручивала в голове сотни раз, во время ночёвок в таких же безликих отелях в разных городах мира, на брифингах, в трансфере, в кабине на эшелоне, когда командир молчала, а автопилот монотонно вёл машину по курсу. Два года проведённых наедине в одной кабине, вроде бы достаточный срок, чтобы понять, что это безнадёжно. Беллатрикс не замечает её. Нет, она, разумеется, знает, что её второй пилот — некая Грейнджер, достаточно компетентная, чтобы не раздражать, и достаточно тихая, чтобы не нарушать её личное пространство. Она обращается к ней исключительно по фамилии, ровным, ничего не выражающим тоном. Иногда с оттенком лёгкого презрения к излишней, по её мнению, дотошности. И никогда, ни разу за два года, она не позволила себе ничего, что выходило бы за рамки сугубо рабочих отношений. Для неё Гермиона была функцией, частью экипажа, вторым номером, серой мышью. И Гермиона уже даже с этим смирилась. Ну или почти смирилась. Она допила горький кофе одним глотком, поморщилась, со звоном поставила чашку и направилась прямиком в ванную, захватив из сумки свой роковой комплект. Гермиона не знала зачем, но так было приятнее. Через две минуты она уже стояла перед зеркалом в номере, разглядывая своё отражение. За окном едва брезжил серый неуверенный рассвет, только начинающий разбавлять чернильную темноту. В этом скупом полусвете красное кружево казалось вызывающим. Оно было глубоким, тёмно-вишнёвым, как старое бургундское и неустанно ассоциировалось с Беллатрикс. Тонкие бретели мягко лежали на плечах, чашечки бюстгальтера обхватывали аккуратную грудь с той точностью, которая достигается только дорогим бельём и точным знанием собственного тела. Нигде не давило, не врезалось, кружево мягко облегало каждый изгиб, как вторая кожа, повторяя линию рёбер, мягкую округлость груди, изгиб талии. Гермиона медленно провела ладонями по бокам, разглаживая невидимые складки, и повернулась вполоборота. Зеркало отразило спину с перекрестьем тонких бретелей, позвоночник, и то, как ниже кружево обтягивало ягодицы. Она задержала взгляд на собственном лице сейчас, отмечая, что без формы она выглядела иначе. Мягче. Женственнее. Уязвимее. Губы чуть приоткрыты, в глазах что-то тёмное, тоскливое, спрятанное глубоко, как это кружево будет через минуту спрятано под формой. Никто не увидит. Никто не узнает. Но она будет знать, и от этого внутри разливалось почти болезненное удовольствие. Как будто красное бельё было её единственным бунтом против мира нескончаемых четких правил, допусков и чек-листов. А главное, против невозможности сделать первый шаг к непреклонной Блэк, ни разу не перешедшей границ. Пусть оно останется тайной, известной только ей одной. И Гермиона прекрасно понимала, что эта тайна была глупой, а точнее, безнадёжной. Потому что Беллатрикс Блэк никогда не посмотрит на неё так, чтобы узнать, что скрывается под кителем. Скорее всего, не допустит даже мысли об этом. Гермиона резко выдохнула и с тяжелым сердцем потянулась к форме. Сначала белая рубашка. Она застегнула её снизу вверх, пуговица за пуговицей, чувствуя, как хрустящий хлопок скрывает красное кружево. Затем юбка-карандаш севшая точно по талии. Китель лёг на плечи, и погоны с тремя золотыми полосками мягко надавили на ткань рубашки. Гермиона одёрнула рукава, подтянула узел галстука, поправила воротник. Последним штрихом была фуражка, которую она пока держала в руке. Она снова взглянула в зеркало. Теперь оттуда смотрела не утончённая женщина в красном кружеве, а второй пилот Гермиона Грейнджер — собранная, безупречная, готовая к любому вызову. Китель сидел как броня всей её сущности. И никому не догадаться, что скрывается под ним. Телефон скользнул в карман. Часы на запястье показывали ровно 04:20. По графику трансфер в аэропорт должен прибыть через двадцать минут, которые Гермиона потратит на легкий повседневный макияж и моральную подготовку к рейсу. Всё таки всегда приятно возвращаться домой.

✈︎ ✈︎ ✈︎

В лобби её уже ждал служебный автомобиль. Тёмный седан без опознавательных знаков, но с неизменным логотипом авиакомпании British Airways. Немолодой шотландец с хмурым лицом за рулём, коротко кивнул ей и тронулся с места, едва она закрыла дверь. Гермиона по привычке полезла проверять погоду на планшете. Эдинбург — облачно, видимость хорошая, ветер западный 15 узлов, порывы до 22. Лондон-Сити — ясно, нижняя кромка 800 футов, видимость 4 километра. Запасной — Станстед. Ничего сверх нормы. Дорога до аэропорта пролетела быстро за чтением новостей, и за окном машины уже виднелись окрестности. Эдинбургский аэропорт в этот час был тих и пустынен. Машина обогнула пассажирский терминал и направилась к служебному въезду. За окном мелькали огни рулежных дорожек, силуэты самолётов на стоянке и далёкая вышка диспетчерского центра. Вскоре Гермиона вышла из машины, вежливо попрощавшись с водителем. На КПП она предъявила удостоверение, охранник сонно махнул ей, пропуская. Ещё пять минут и она войдёт в комнату для брифингов, где её уже, скорее всего, ждёт капитан Блэк. Несколько сотен шагов в подвешенном ожидании, и Гермиона толкнула стеклянную дверь в зал для брифингов и сразу увидела её. Капитан Беллатрикс Блэк сидела за офисным столом у окна. Извечно прямая спина, плечи развёрнуты. Извечно идеальная. Она была уже в полной форме, и, как всегда, это были брюки. За два года совместных рейсов Гермиона ни разу не видела её в юбке. Безупречно отглаженные тёмно-синие брюки, пиджак с четырьмя золотыми полосками на погонах, белоснежная рубашка с воротником. Иссиня-чёрные волосы тяжёлыми блестящими локонами были убраны под фуражку так, что ни один завиток не выбивался к лицу. Фуражка сидела низко, чуть надвинутая на лоб, подчеркивая то самое выражение строгой непроницаемости, от которого у Гермионы всегда пересыхало в горле. Беллатрикс не смотрела на неё. Она изучала сводку на планшете, и её губы были чуть сжаты от привычной концентрации. Перед ней стоял бумажный стаканчик с густым терпким эспрессо. — Грейнджер, — произнесла она, не поднимая взгляда. — Не опоздала, уже неплохо. — Доброе утро, капитан, — отозвалась Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — не имею привычки. Прошлый раз был исключением, — она едва заметно виновато опустила взгляд, подходя ближе. Беллатрикс подняла на неё глаза, взглядом, обращённым к одной лишь Гермионе, да ещё и снизу вверх. От этого элементарного жеста Гермиона едва не сошла с ума, тут же отводя взгляд на стаканчик эспрессо. — Сегодня Boeing 777-300ER, — сказала она, переходя к делу без предисловий. — Перегон в Лондон-Сити. Загрузка в двести десять пассажиров, меньше половины его возможностей. Простой короткий маршрут, машину гонят под вечерний рейс на Нью-Йорк. Гермиона затаила дыхание. «Боинг» 777 был поистине гигантом среди пассажирских лайнеров. Один из самых больших в мире. — Сколько у тебя налёта на нём? — спросила Блэк, прерывая её мысленное восхищение. — Сто пятьдесят часов, капитан, — отчеканила Гермиона. — Большая часть правым креслом на перегонах и запасным на дальних. — Мало, — Беллатрикс чуть скривила губы, что у неё означало задумчивость. — Вы ведь перешли с гигантов, — с потрохами выдала свою осведомлённость Гермиона. За сотни часов полёта в открытом небе она выпытывала из Беллатрикс всё что могла, и чаще всего это было связано с авиацией. — Я думала, что у вас много. — Конкретно на нём — меньше тысячи. Маловато у обеих, — заключила она. — А как же… — Моими гигантами были Airbus A380, — уточнила она, чем невольно вогнала Гермиону в ещё большее восхищение. — А… Ну, вам будет явно привычнее, — отметила Гермиона, — у меня вообще основной налёт на семьсот тридцать седьмых. — Расслабься, — спокойно сказала она, одним глотком допив кофе и поднявшись с места, — это тот же Boeing, только втрое тяжелее. И характер у него получше, чем у «малыша». Пойдём, — обе двинулись в сторону выхода. — Сводку смотрела? — Так точно. В Лондоне ясно, нижняя кромка восемьсот, видимость четыре. Запасной Станстед. Ветер порывистый, но в пределах допуска. — Надеюсь, обойдёмся без запасного, — кинула Блэк, а Гермиона и без того знала, что она не любила Станстед из-за одной полосы и очередей, заставляющих кружить в воздухе, а короткий полёт может занять весь день. Гермиона следовала за Блэк, держась на полшага позади, как того требовала субординация. И, возможно, потому что так было удобнее смотреть на её профиль, не рискуя быть замеченной. Они миновали служебный коридор, коротко кивнули охраннику на выходе в перронную зону и вышли на открытый воздух. Эдинбургский аэропорт в этот час только просыпался. Тягачи медленно ползли по рулежным дорожкам, вдалеке завывал запускающий двигатели Airbus A320, в воздухе пахло керосином и мокрым от моющих машин бетоном. Рассвет уже разгорелся во всю. Всё ещё серый, с прожилками оранжевого у горизонта. И в его свете самолёт на стоянке выглядел как спящее чудовище. Boeing 777-300ER в ливрее British Airways. Гермиона невольно замедлила шаг. Она видела «три семёрки» десятки раз, но стоять рядом с этой машиной на пустом перроне, в тишине раннего утра, было совсем другим. Белый фюзеляж уходил в небо почти на семьдесят четыре метра, длиннее, чем любой другой пассажирский Boeing. Вдоль борта тянулась тёмно-синяя надпись British Airways, а хвостовое оперение венчала знаменитая ливрея: синий киль с красной полосой и белым стилизованным флагом Speedmarque, который словно разрывал воздух даже на стоянке. Под крыльями висели два двигателя, каждый почти размером с фюзеляж привычного ей 737-го, с синими гондолами, украшенными фирменной эмблемой. Шесть пар колёс на основных стойках вжимались в бетон, удерживая машину, способную поднять в воздух до пятисот пятидесяти пассажиров. — Красавчик, — сказала Беллатрикс, прикусив губу, и Гермиона мгновенно перевела взгляд с махины на неё. Такой блеск в её глазах на памяти Гермионы вызывали только самолеты, и никогда, она сама. Задерживать взгляд дольше казалось уже слишком интимным и Гермиона вновь перевела его на самолёт. На самом деле сейчас она не могла ответить даже самой себе, на что хочет смотреть больше — на темные блестящие азартом глаза Беллатрикс или на огромную машину, которую в том числе Гермионе придётся поднять в воздух, вопреки всем законам здравого смысла. Однако, безопаснее было второе. — Да, — протянула она, соглашаясь с Блэк и разделяя её восхищение, — ну и мощь. Блэк первой зашагала к трапу. Гермиона поправила лямку планшета и пошла следом, в последний раз оглянувшись на бело-сине-красного гиганта, чей силуэт уже подсвечивало встающее над Северным морем солнце. Они поднялись по трапу, и тяжёлая гермодверь кабины с глухим, плотным щелчком закрылась за спиной, отсекая утренний холод и гул перрона. В кабине было почти тихо. Только едва слышный шелест системы кондиционирования, да мягкое гудение загружающегося оборудования. Вот оно, спокойное утро рабочего дня. После привычного 737-го кабина «три семёрки» казалась почти залом. Здесь можно было вытянуть ноги полностью, не задевая центральную консоль, а верхняя панель уходила куда-то высоко вверх, требуя к себе тянуться всем корпусом, и куда больше подходила под рост Беллатрикс, нежели Гермионы. Блэк сразу заняла левое кресло, бросив планшет на боковую полку и одновременно подключая гарнитуру к разъёму. Движения её были экономны и отточены до автоматизма. Она не тратила ни одной лишней секунды, но при этом не казалась спешащей. Так двигаются пилоты, которые знают машину наизусть. И эти движения говорили Гермионе гораздо больше, чем заявления о небольших часах налёта. — Грейнджер, — произнесла Блэк, не оборачиваясь, пробегая пальцами по верхней панели, — внешний осмотр я провела снизу, пока ты там застыла перед носовой стойкой с открытым ртом. Топливные панели, закрылки, ниши шасси, предкрылки — всё чисто, посторонних повреждений нет. Приступаем к подготовке кабины. Твоя зона: FMS, радиосвязь, навигационные базы. Моя — overhead, гидравлика, топливная система, наддув. Чек-листы зачитываешь по моей команде. Вопросы? — Никаких, — Гермиона опустилась в правое кресло. Оно было не только шире, чем в 737-м, но ещё оно было заметно удобнее. Пружины мягко приняли тело, подлокотники легли точно под локти, а перед глазами раскинулась целая панель из шести больших LCD-дисплеев — три основных и три резервных. Приборная доска «Боинга» всегда казалась ей немного архаичной по сравнению с Airbus, но в этом была своя эстетика. Первым делом питание. Гермиона перевела тумблер аккумуляторов на своей боковой панели, и кабина ожила окончательно. Зажглись дисплеи EICAS и навигационный, по экранам побежали строки самодиагностики. — Аккумуляторы включены, напряжение в норме. Запускаю APU? — Запускай, — коротко бросила Беллатрикс, уже щёлкающая чем-то на потолочной панели. Вспомогательная силовая установка загудела где-то в хвосте, и кабина наполнилась ровным, низким гулом. Заработала система кондиционирования, и поток прохладного воздуха заструился из дефлекторов. Гермиона тем временем переключила радиопанель на частоту ATIS Эдинбурга — автоматического терминального информационного вещания. В наушниках зазвучал монотонный, чуть искажённый помехами голос: «Эдинбург-аэропорт, информация Bravo, время ноль четыре сорок пять зулу, рабочая полоса 24 правая, ветер два пять ноль градусов, пятнадцать узлов, видимость десять километров, облачность рассеянная на двух тысячах футов, температура плюс шесть, точка росы плюс два, QNH тысяча три гектопаскаля…» Гермиона быстро занесла данные в планшет. — Погода по Bravo, капитан. Полоса 24 правая, ветер 250 на 15 узлов, видимость десять километров, рассеянная облачность на двух тысячах. — Принято. FMS, Грейнджер. Загружай план. Рейс BAW711, Эдинбург — Лондон-Сити. Запасной — Станстед. Крейсерский эшелон 240. Топливо — 24 тонны, центровка MAC 26 процентов, взлётный вес двести десять тонн. Взлётные скорости: V1 — 142, Vr — 148, V2 — 155. Закрылки 5. — Принято, — пальцы Гермионы уже бегали по кнопкам Flight Management System. Она ввела индекс рейса, точки маршрута, сверила частоты VOR-маяков, загрузила заход на ILS полосы 09 в Лондон-Сити и резервный на 04 в Станстеде. На навигационном дисплее выстроилась аккуратная зелёная линия маршрута, уходящая на юг. Беллатрикс тем временем колдовала над верхней панелью: гидравлические насосы, топливная система, наддув, электропитание — всё переводилось в штатную конфигурацию. Она работала молча, сосредоточенно, иногда чуть хмурясь, если какой-то параметр загорался не мгновенно. — Маршрут загружен, капитан. Перекрёстная проверка? Беллатрикс наклонилась к своему дисплею, пробежала цепким взглядом по точкам маршрута, эшелонам и скоростям на участках. — Принимаю. Введи взлётные характеристики в FMS. — Уже. Они обменялись короткими кивками, и Гермиона достала сборник оперативной информации. Раздел «после старта» был заложен ещё с прошлого рейса. Она открыла страницу, пробежала глазами по списку. — Контрольная карта после старта, — объявила она. — Читай. — Стояночный тормоз… — Установлен, — перебила Беллатрикс, не дожидаясь окончания вопроса. — Топливные насосы включены, давление в норме, — продолжала зачитывать Гермиона. — В норме. — Кабинный экипаж проинструктирован? Беллатрикс уже собиралась ответить, когда дверь кабины приоткрылась. В проёме возникла Лаванда Браун — старшая бортпроводница этого рейса. Гермиона сразу узнала её. Светлые волосы, уложенные в аккуратный французский пучок, из которого не выбивалось ни волоска, яркие голубые глаза, чуть вздёрнутый нос и неизменная дежурная сияющая улыбка, отрепетированная перед зеркалом до полного автоматизма. Лаванда была из тех стюардесс, которые выглядят так, словно только что сошли с рекламного плаката авиакомпании, и, казалось, совершенно не способны на усталость или плохое настроение. Особенно, как заметила Гермиона, в присутствии Блэк. В руках она держала небольшой поднос с бумажным стаканчиком. — Мисс Блэк, — проворковала она, и её голос прозвучал на полтона выше, чем требовала обстановка. Чуть более певуче, чуть более интимно. — Ваш кофе. Двойной эспрессо, без сахара. Она шагнула в кабину легко, почти танцующей походкой, и Гермиона физически ощутила, как пространство справа от неё словно исчезло — Лаванда проскользнула мимо, даже не задев её взглядом, полностью сосредоточившись на левом кресле. Беллатрикс повернула голову. На секунду Гермионе показалось, что в её глазах мелькнуло что-то похожее на тёплое одобрение, едва заметная тень улыбки, смягчение всегда жёсткой линии губ. — Спасибо, Лаванда, — произнесла она низким, ровным голосом. — Ты, как всегда, вовремя. Лаванда. Имя. Не «Браун», не «стюардесса», не «старшая бортпроводница». И это «ты» — неформальное, почти дружеское, прозвучало так естественно, что у Гермионы что-то сжалось внутри. За два года Беллатрикс ни разу не назвала её по имени. Только «Грейнджер», с холодной, всегда подчёркнутой дистанцией. А здесь… Лаванда. Ты. Вовремя. Лаванда тем временем слегка наклонилась, ставя стаканчик в подстаканник у левого подлокотника, и её плечо почти коснулось плеча Беллатрикс. Движение было коротким, но двусмысленно затянутым, ровно на ту долю секунды, которая отделяет простую вежливость от попытки стать ближе, чем дозволено субординацией. — Что-нибудь ещё, капитан? — спросила Лаванда, и её голос прозвучал так, словно за этими словами стояло что-то большее, чем просто вопрос по службе. — Пока ничего. Доложи, когда салон будет готов. — Разумеется. — Лаванда выпрямилась, поправила форменный шарфик и двинулась к выходу. Проходя мимо правого кресла, она на мгновение скользнула по Гермионе равнодушным взглядом, каким Гермиона смотрит на неприметную мебель в отелях. И вышла, прикрыв за собой дверь с мягким щелчком. В кабине повисла тишина. Гермиона смотрела прямо перед собой, на дисплей FMS, но не видела ни цифр, ни точек маршрута. Внутри что-то остро саднило несправедливостью. Ревность? Да. Но не та крикливая, истеричная ревность, которую она видела в дурацких романах. Это было что-то другое. Горькое, почти обречённое чувство. Лаванда Браун с её плакатной внешностью, с её умением подать кофе так, словно это интимный жест, с её именем, которое Беллатрикс произносит почти ласково… А она, Гермиона Грейнджер, два года сидит в правом кресле и остаётся функцией. Вторым номером. Мышью. Красное кружево под кителем вдруг напомнило о себе — прохладное, скользкое, спрятанное от посторонних глаз. Она почти физически ощутила его прикосновение к коже. — Грейнджер, — голос Беллатрикс разрезал тишину, вернув её в реальность. — Ты уснула? — А? — не сразу вернулась в реальность Гермиона. — М-м, — протянула Блэк, поймав её взгляд, — может, тоже попросишь кофе у Лаванды? — Нет, — отрезала с неприкрытым отвращением в голосе Гермиона, — у Лаванды я ничего просить не стану. И вы ведь его даже не просили. Представляю, что она может сделать, если вы попросите. Гермиону едва не передернуло, но из мыслей вовремя выдернул голос Блэк. — Тогда чек-лист. Продолжай. — Виновата, капитан. — Гермиона тряхнула головой и снова уткнулась в послестартовый чек-лист. — Кабинный экипаж проинструктирован? — Проинструктирован, — ответила Беллатрикс ровно, без нажима, словно ничего не произошло. — Фары, обогрев ПВД, закрылки… Пункт за пунктом завершили чек-лист. Беллатрикс бросила взгляд на дисплей камер наблюдения: салон был почти заполнен, бортпроводники заканчивали последнюю проверку. Она переключила гарнитуру на громкую связь в салоне, и в тот же миг что-то переменилось в её лице. Исчезла колкая, насмешливая складка у губ, взгляд стал собранным, твёрдым, без тени иронии. Когда она заговорила, голос её звучал ниже, ровнее, с той особой, чеканной интонацией абсолютной власти, от которой у Гермионы каждый раз перехватывало дыхание. Это был голос человека, который держит в руках сто пятьдесят тонн стали и двести десять жизней, и держит их так, словно они ничего не весят. Гермиона смотрела на неё. Не на приборы, не на дисплей — на Беллатрикс. На то, как та сидит в левом кресле: прямая спина, развёрнутые плечи, фуражка низко надвинута на лоб, и пряди черных волос обрамляют лицо. На то, как двигаются её губы, когда она произносит слова, которые Гермиона давно знала наизусть. — Дамы и господа, доброе утро. Говорит командир корабля Беллатрикс Блэк. От имени British Airways и всего экипажа приветствую вас на борту рейса BAW711, следующего из Эдинбурга в Лондон-Сити. Расчётное время в полёте — час двадцать. Наш самолёт — Boeing 777-300ER, одна из самых мощных машин в парке авиакомпании, так что можете чувствовать себя соответственно. Лондон встретит нас ясной погодой и температурой в плюс двадцать пять. Бортпроводники проведут инструктаж по безопасности. Через несколько минут мы начнём взлёт. Она отключила микрофон, и лицо её снова чуть смягчилось, ровно настолько, что могла заметить только летающая с ней третий год Гермиона. И ей этого было достаточно. — Грейнджер, — бросила она, возвращаясь к своему обычному, деловому тону, — связь с рулением. Запуск и буксировку. — Есть, — Гермиона тряхнула головой, прогоняя наваждение, и переключила частоту. Тягач уже подруливал к носовой стойке. Лёгкий, едва ощутимый толчок и огромный «Боинг» медленно пополз за маленьким буксировщиком, который на его фоне казался игрушечным. За окнами поплыли стоянки с другими самолётами — в основном A320 и Embraer, которые на фоне «три семёрки» выглядели откровенно несерьёзно. Тягач отцепился, оставив их на самостоятельное передвижение, которое дальше зависело лишь от капитана. Вот только Эдинбург — не Хитроу и не Гатвик. Аэропорт был компактный, заточенный под региональные рейсы. И сейчас, наблюдая, как их Boeing выкатывается на рулёжную дорожку, Гермиона невольно подумала: Машине здесь откровенно тесновато. Размах крыльев почти шестьдесят пять метров занимал, казалось, всё свободное пространство между фонарями. Рулёжные дорожки были уже, чем в крупных хабах, повороты острее, а зазоры между законцовками и препятствиями меньше. Она внутренне напряглась, прикидывая радиусы разворота и вспоминая схемы руления. Беллатрикс, напротив, вела машину так, словно это был не гигантский дальнемагистральный лайнер, а юркий 737-й. Одна рука на штурвале, вторая на РУДах, взгляд скользит по дисплеям и боковым стёклам с абсолютным спокойствием. Ни намёка на сомнение, ни одного лишнего движения, ни секундной паузы. Она проходила повороты, закладывая штурвал ровно на столько градусов, сколько требовалось, чтобы держать носовую стойку точно по осевой линии. Законцовки крыльев проходили в нескольких футах от сигнальных огней, а Блэк ни разу даже не поморщилась. — Капитан, — негромко произнесла Гермиона, когда они заходили в очередной, особенно узкий поворот, — безопасный зазор законцовки крыла тут, по-моему, минимальный. Я бы напряглась. — А ты и напряглась, — отозвалась Беллатрикс, не поворачивая головы. — Я вижу, как ты вцепилась в подлокотник. Расслабься, он проходит. Я его чувствую. Гермиона перевела дух. Я его чувствую. Вот в чём разница. Гермиона знала самолёт — Беллатрикс его чувствовала. И сейчас, в этом маленьком эдинбургском аэропорту, куда «три семёрки» заглядывал далеко не каждый день, разница ощущалась особенно остро. Они вышли на предварительный старт и остановились. Беллатрикс переключилась на вышку. — BAW711, на рулении, готовы к исполнительному старту, полоса 24 правая. — BAW711, ожидайте на предварительном, номер один за вылетающим Embraer. — Ожидаю, BAW711. Гермиона выдохнула, поправила привязные ремни. Последние секунды на земле всегда такие. Потом разбег и небо. И никогда не знаешь, коснешься ли земли вновь. Нет, Гермиона ни секунды не сомневалась в профессионализме Блэк. Но не всегда всё зависит от пилота. Embraer ушёл на взлёт. Гермиона поспешила отогнать от себя все негативные мысли. А диспетчер вскоре скомандовал: — BAW711, взлёт разрешаю, полоса 24 правая, ветер 250, 15 узлов. — BAW711, уходим на взлёт, полоса 24, — отчеканила Беллатрикс диспетчеру. На мгновение она замерла, положив обе руки на штурвал. Короткая пауза, как вдох перед прыжком. Затем её ладонь легла на рычаг управления двигателем, и она двинула его вперёд плавно, без спешки, с той самой уверенностью, которая выдавала тысячи часов налёта. Огромные двигатели отозвались не сразу. Сначала послышалось низкое утробное гудение, затем оно переросло в нарастающий рёв, который Гермиона ощущала уже не столько ушами, сколько всем телом. Вибрация прошла через кресло, через позвоночник, через ладони, лежащие на штурвале. Самолёт задрожал. — Взлётный режим установлен, — доложила Гермиона, бросив взгляд на индикаторы тяги. Тормоза были отпущены, и Boeing 777 начал разбег. Сначала мягко, почти лениво, несмотря на чудовищную мощь двух турбин, но с каждой секундой ускорение нарастало. Огни полосы за окном слились в сплошную полосу. Гермиона чувствовала, как её вдавливает в кресло. — Скорость растёт, — произнесла она, не сводя глаз с приборов. — Восемьдесят узлов. — Проверено. Сто узлов. Сто двадцать. Машина пожирала полосу с невероятной скоростью, и в какой-то момент Гермиона ощутила тот самый переход, когда самолёт перестаёт быть наземным транспортным средством и становится существом воздуха. Крылья уже работали, набегающий поток держал их, а закрылки гудели под напором ветра. — V1, — произнесла она, когда стрелка коснулась отметки 142 узла. Рубеж принятия решения пройден. Теперь — только в воздух. — Rotate, — скомандовала Беллатрикс скорее себе, чем ей, и потянула штурвал на себя. Нос «Боинга» начал плавно и величественно подниматься. Гермиона всегда задерживала дыхание в этот момент, хотя давно должна была привыкнуть. Огромная машина, ещё секунду назад дрожавшая на бетоне, вдруг стала лёгкой. Основные стойки шасси оторвались от полосы, и вибрация мгновенно стихла, сменившись ровным, низким гулом. Горизонт в лобовом стекле качнулся и выровнялся. — Положительная вертикальная скорость, — доложила Гермиона, глядя на вариометр. — Убираем шасси, — скомандовала Беллатрикс, и Гермиона активировала рычаг уборки шасси. Шасси с глухим стуком встали на замки. Беллатрикс чуть довернула штурвал, закладывая стандартный разворот на курс, и самолёт, всё ещё набиравший высоту, послушно лёг на крыло. За окнами поплыли серые, ещё сонные окраины Эдинбурга, подёрнутые дымкой утреннего тумана. А впереди было небо, чистое и холодное, и узкая полоска горизонта, за которой ждал Лондон. — Эдинбург-вышка, BAW711, взлёт выполнен, курс на GOSAM, набор эшелона 240, — произнесла Гермиона в эфир, и голос её звучал ровно. В кабине на несколько секунд воцарилась тишина. Только ровный гул двигателей, только ветер за лобовым стеклом. Беллатрикс откинулась в кресле, чуть ослабив хватку на штурвале, и бросила короткий взгляд за окно, где таяли огни аэропорта. Гермиона выдохнула, поправила гарнитуру и снова ощутила под формой прохладное прикосновение красного кружева. Теперь, когда взлёт был позади, в голову начинали пробираться мысли, не дающие покоя. Набор эшелона прошёл штатно. Автопилот мягко вёл машину по заложенному маршруту, и в кабине воцарился тот особый, почти медитативный покой, который наступает только на крейсерском режиме. Двигатели гудели ровно, низко, как два огромных зверя, довольно урчащих в унисон. За лобовым стеклом расстилалась бесконечная серо-голубая равнина облаков, подсвеченная утренним солнцем, и только далеко внизу, в разрывах, поблёскивало холодное Северное море. Гермиона как раз проверяла показатели топливной системы, когда в наушниках раздался мягкий сигнал вызова по интеркому. — Старший бортпроводник Браун. Разрешите? — Входи, — коротко бросила Беллатрикс, не отрывая взгляда от приборов, но Гермиона снова уловила в её голосе ту самую лёгкую, почти тёплую ноту. Дверь приоткрылась, и Лаванда скользнула внутрь. В руках у неё на этот раз ничего не было. Она зашла налегке, поправила форменный шарфик на шее и прикрыла дверь за собой медленнее, чем требовала необходимость, словно отгораживая кабину от остального самолёта. Губы покрыты свежим блеском, и это почему-то сильно бросалось в глаза. Она подошла не к своему обычному месту у переборки, а почти вплотную к капитанскому креслу, и положила ладонь на подголовник, туда, где тёмные волосы Беллатрикс касались кресла и теперь руки Лаванды. Жест был собственнический, интимный, и Гермиона заметила его сразу, отвлекаясь от топливных систем. — Капитан, — проворковала Лаванда, и в голосе её теперь не было ни капли профессиональной нейтральности, — кофе вы уже допили. Я подумала, может, принести ещё? Или чего-нибудь другого? Она чуть наклонилась, и её плечо коснулось плеча Беллатрикс, лёгким, как будто случайным прикосновением, но Гермиона уже точно знала, что ничего случайного в нём не было. — Я подумаю, — Беллатрикс повернула голову, и их лица оказались ближе, чем того требовали обстоятельства. Она не отстранилась. — А ты что рекомендуешь? — Я бы рекомендовала вам расслабиться, — Лаванда улыбнулась уголком губ, и в этой улыбке было что-то заговорщицкое, личное, не имеющее к работе никакого отношения. Внутри Гермионы что-то сильно, почти удушающе скрутилось в тугой узел. — Рейс короткий, пассажиры спокойные. Несмотря на последнюю фразу Лаванды, которая должна была смягчить ситуацию, Беллатрикс наверняка почувствовала как выросло напряжение в кабине, а потому, довольно равнодушно сказала: — Принеси воды с лимоном. И кофе для мисс Грейнджер. Лаванда такой просьбе не обрадовалась, и практически насильно выпрямилась, натягивая тень профессиональной улыбки и поворачиваясь к Гермионе. — С молоком? — уточнила она, припоминая заказы Гермионы из предыдущих рейсов. — Верно, — холодно отозвалась Гермиона. Ещё несколько секунд и Лаванда исчезла за дверью, а Блэк переключила взгляд на Гермиону, изучающе скользнув по её лицу. В кабине повисла тишина. Гермиона же смотрела прямо перед собой, хоть и чувствовала на себе чужой взгляд. Но перед глазами у неё стояло другое. Пальцы Лаванды на подголовнике капитанского кресла, плечо, прижатое к плечу Беллатрикс, и этот низкий смех, адресованный кому-то другому. Ревность была тупой и ноющей, противной и невыносимой как зубная боль, от которой не спасает ни одно лекарство. И где-то под этим всем снова напомнило о себе спрятанное красное кружево. Как будто насмехаясь над ней. Лаванда к ней гораздо ближе. Очевидно. И главное, я ничего не могу сделать. — Вернись к топливным приборам, — вдруг сказала Блэк. Гермиона послушно перевела взгляд и озвучила всё, что увидела: — Топливный баланс в норме. Давление в баках стабильное. Температура выхлопа ровная, без всплесков, — она и сама заметила в своём голосе холод. Блэк, верно, заметила его и подавно. В надежде себя занять, она снова и снова пробегала глазами по показателям. Стойкое чувство, что что-то было не так, прокрадывалось, перемешиваясь с ревностью так, что Гермиона уже не различала, где начало одного, а где конец второго. И всё же что-то было не так. Гермиона не сразу поняла, что именно. Показатели были в допуске, ни один сигнал не горел, автопилот держал эшелон с идеальной точностью. Но где-то на границе восприятия, почти за гранью слышимости, в ровный гул левого двигателя вплёлся посторонний оттенок. Вроде не стук и не скрежет, а едва уловимая, микроскопическая пульсация, словно где-то глубоко в недрах турбины крошечная деталь вибрировала не в такт. Она то появлялась, то исчезала, и Гермиона уже не была уверена, слышит ли она её на самом деле или это игра воображения, измученного ревностью. Гермиона бросила взгляд на Беллатрикс. Та сидела вполоборота, просматривая что-то на планшете, и лицо её было абсолютно спокойным. Ничего не заметила. Гермиона снова всмотрелась в дисплей. Показатели левого двигателя — обороты N1, N2, температура выхлопа, расход топлива, всё было в норме. Но ей показалось, что цифры N1 на долю секунды дрогнули. Микроскопическое, на десятую долю процента, колебание, которое тут же выровнялось. Она замерла. — Капитан, — произнесла она, не отрывая взгляда от дисплея. — У меня по левому двигателю… нестабильность N1. Почти незаметная. Десятая процента, не больше. Возможно, просто датчик. Беллатрикс подняла голову. Несколько секунд она изучала свой дисплей, затем перевела взгляд на центральный EICAS. — У меня всё ровно, — произнесла она наконец. — Было разовое колебание, секунду назад. Сейчас чисто. — Датчик, — Беллатрикс пожала плечами. — Или микротурбулентность. Воздух над морем нестабилен, могло качнуть компрессор. Следи, если повторится, — на всякий случай сказала она, что удивило Гермиону. Обычно Блэк бы отмахнулась, но сейчас, создавалось тонкое впечатление, что она знает больше, чем говорит. — Принято, — Гермиона откинулась в кресле, но напряжение не отпускало. Ещё больше оно усилилось с новым появлением Лаванды Браун. Стюардесса без эмоций отдала ей кофе и сразу без промедления повернулась к Блэк, вручая прямо в руку стакан с водой. — Вы подумали над моим предложением? — промурлыкала она, вновь наклоняясь и изгибаясь в позе, от которой уже начинало тошнить Гермиону. — Конечно, — спокойно ответила Блэк, — расслабляться в полёте не лучшая идея. Гермиона на мгновение возликовала, понадеявшись, что это остудит пыл Браун, вот только, она ошиблась. — Тогда, может, сегодня после посадки поужинаем наконец? — вдруг прямо и абсолютно без какого-либо стеснения спросила она. У Гермионы, в этот момент подносившей стаканчик с кофе ко рту, на мгновение отвисла челюсть. Она едва взяла себя в руки и сделала крошечный глоток, абсолютно уверенная в том, что неприкосновенная Беллатрикс её пошлёт, как тут же чуть им не подавилась. Беллатрикс издала низкий смешок, короткий, почти интимный. Гермиона слышала его всего пару раз за два года, и каждый раз он предназначался кому-то другому. Сейчас — Лаванде. — Посмотрим, — ответила Беллатрикс, и это не было отказом. — Если посадим его без приключений. — С вами — всегда без приключений, — осталась довольна ответом Лаванда. — Тогда я дождусь вас после окончания рейса. Он последний на сегодня у нас обеих. В этот момент Гермиона случайно переборщила и сделала слишком большой глоток, что с горячим кофе стало большой ошибкой. Она зашипела от того, как горячий напиток начал обжигать пищевод и сильно сжала второй рукой подлокотник. — Посмотрим, — повторила Беллатрикс, и к удивлению Гермионы, добавила, — а теперь покинь кабину. Голос её прозвучал довольно мягко, и Лаванда позволила себе задержаться, не отходя от неё. — Могу узнать причину? — снова промурлыкала она. — Ты нервируешь второго пилота, — просто ответила Блэк, — это небезопасно. Браун такое заявление не понравилось, и она, кажется, перешла к радикальным мерам. Абсолютно внаглую подняв руку с подлокотника, она отодвинула наушник с гарнитурой с уха Блэк и практически прильнула к нему губами, начав что-то судорожно шептать. Из-за всё еще небольшого расстояния между ними, до Гермионы долетали фразы, а иногда и отдельные слова, от которых кровь закипала в жилах, а сердце разгонялось как «Боинг» перед взлетом. — …плевать… второго пилота. Я хочу… вам прямо...... Доверяете ей? Пусть… управление, а мы… Гермиона бы покраснела с ног до головы не только на месте Блэк или Лаванды. Нет, она сделала это даже сейчас, будучи на своём месте и не имеющей никакого отношения к этому предложению. Пожалуй, самому непристойному предложению, что я слышала вживую. Блэк же, совершенно не смутилась. Ещё один, едва слышный смешок, скорее короткая усмешка, и она тем же ровным голосом ответила: — У нас всего час в небе, к чему тебе эта срочность? — Потому что на земле вас невозможно поймать, — уже отстранившись от её уха, выпрямилась Лаванда, заявив это в полный голос. — Быть может, тогда стоит оставить попытки? — с тонким намёком на очевидность, спросила Блэк, всё еще абсолютно не смутившись ситуации. — Нет, я так просто не сдаюсь, — вскинула подбородок Лаванда, вновь поправляя форму. — Так что, ужин в силе? — Я уже ответила, — кинула Блэк взгляд на топливные приборы, — а теперь, — палец её взметнулся вверх, указав стюардессе на дверь. Этой же рукой она поправила гарнитуру обратно, давая понять, что разговор окончен. Лаванде не оставалось ничего другого, как выйти прочь. Нарушила недолгую тишину Блэк. — Что с лицом? Повторный сбой в двигателе? — буднично спросила она, будто и не было этой сцены минуту назад. — Нет, он в норме, — поджала губу Гермиона. — А по твоему лицу создается впечатление, что у нас отказ обоих. — Сплюньте, — отмахнулась Гермиона. — А что тогда? — продолжала Блэк, и ей это, очевидно, нравилось. — А по-вашему это было нормально? — не выдержала Гермиона. Блэк усмехнулась. — Ты о чём? О легком флирте на рабочем месте? — да, её точно это забавляло. — Такие предложения вы называете легким флиртом? — поползли вверх брови Гермионы. — Грейнджер, — расслабленно откинулась в кресле Беллатрикс, — она клеит меня уже какой год, — буднично отозвалась она, — в прочем, не только она. Неужели, при тебе в первый раз? — Настолько — в первый, — сделала ударение Гермиона на первое слово, и отпила уже немного остывающий кофе. Беллатрикс не ответила, только едва заметно пожав плечами, словно говоря ей — «такова жизнь». Гермиона вернулась к датчикам. Прошло ещё пятнадцать минут. За лобовым стеклом по-прежнему расстилались облака, но только теперь они казались ниже и тяжелее. В кабине стояла тишина — только ровный гул двигателей да едва слышное шипение кондиционера. Гермиона снова и снова прокручивала в голове тот едва уловимый сбой. Десятая процента N1, микроскопическая пульсация в левом двигателе и тишина. Может, и правда датчик. Может, турбулентность. Но что-то не давало ей покоя. — Капитан, — произнесла она, не отрывая взгляда от приборов. — Я всё думаю о том колебании. Вы сказали датчик. Но я не уверена. Беллатрикс не ответила сразу. Она смотрела вперёд, на серую равнину облаков, и её лицо было непроницаемым. Когда она заговорила, голос её прозвучал ниже обычного, задумчиво, словно она решала, сколько можно сказать. — Не только ты думаешь, Грейнджер, — произнесла она наконец. — Этот борт… Я знаю его историю. Кое-что из того, что пишут в сводках, не всегда доходит до вторых пилотов. Компания иногда принимает решения, которые мне не нравятся. Гермиона повернула голову. Беллатрикс смотрела прямо перед собой, но во взгляде её появилось что-то новое, не похожее на тревогу. Скорее холодная, сдерживаемая ярость. — Что вы имеете в виду? — спросила Гермиона осторожно. — Не бери в голову, — отрезала Беллатрикс. — Пока всё в допуске, я не вижу причин для паники. Просто следи за приборами. Если я права — мы узнаем об этом раньше, чем хотелось бы. Если нет — тем лучше. Она замолчала, явно не желая продолжать. Гермиона знала этот тон. Именно так Беллатрикс говорила, когда знала больше, чем считала нужным сообщить. И от этого внутри разливался холод. В этот момент в наушниках раздался мелодичный сигнал интеркома. Голос, который произнёс «Кабина, разрешите?», был не Лаванды. Он был выше, мягче, с едва уловимым французским акцентом, который Гермиона узнала сразу. Флер Делакур. Ещё одна стюардесса, работавшая на этом маршруте. Высокая, светловолосая, с тем особым, неуловимым шармом, который действовал на окружающих безотказно. — Входи, Флер, — бросила Беллатрикс, и в голосе её не было ни удивления, ни раздражения. — Пассажиры сыты и довольны, — сообщила она, но тон её тоже был не деловым. — Я решила, что имею право на небольшой перерыв. А где лучше всего провести перерыв, как не в самом тихом месте самолёта? — В кабине? — Беллатрикс усмехнулась. — Здесь не тихо. Здесь скучно. Приборы, цифры, облака. — Здесь — вы, — Флер опустила ладонь на плечо Беллатрикс и слегка сжала его. — У вас усталый вид, капитан. Шея затекла? Она, не дожидаясь ответа, начала массировать плечо Беллатрикс сквозь форменный китель. Её пальцы двигались уверенно, профессионально — она явно знала, что делает. Беллатрикс на мгновение прикрыла глаза, и её плечи чуть опустились, она не сопротивлялась, не отдёргивалась, не напоминала о субординации. Она принимала это как должное. — Ты меня балуешь, — произнесла она, не открывая глаз. Да что ж это такое? Пальцы Флер продолжали двигаться медленно и уверенно, разминая застывшие мышцы сквозь форменный китель. От основания шеи к лопаткам, затем обратно круговыми движениями, глубоко, но не грубо, словно она точно знала, где скопилось напряжение. Беллатрикс не произнесла ни слова. Она просто сидела, чуть откинув голову, и её губы были полуоткрыты, а дыхание стало глубже. В полумраке кабины, подсвеченная янтарными огнями приборов, она казалась почти умиротворённой. Почти уязвимой. Гермиона смотрела. Она понимала, что нужно отвернуться, нужно следить за приборами, нужно думать о том, что сказала Беллатрикс. О компании, о сводках, о чём-то, что она недоговаривает. Но она не могла отвести глаз. Она смотрела, как пальцы Флер скользят по плечам Беллатрикс, как та подаётся под их нажимом, как тень удовольствия пробегает по её лицу, едва заметная, но такая ошеломляюще редкая. И Гермиона поймала себя на мысли, от которой внутри всё оборвалось. Она хотела бы быть на месте Флер. Нет. Она хотела бы доставить Беллатрикс это удовольствие сама. Чтобы это её пальцы снимали напряжение с этих плеч. Чтобы это к ней Беллатрикс откидывалась с таким доверием. Чтобы это на её прикосновения она отвечала этим молчаливым, почти кошачьим расслаблением. Она хотела бы дать ей больше. Гораздо больше. Не просто массаж, а всё, что угодно, лишь бы ещё раз увидеть на этом холодном, надменном лице тень покоя. Жгучая ревность переплавилась во что-то другое. В тоску, в голод, в глухое, безнадёжное желание, у которого всё ещё не было шанса. Пока, казалось, он был у всех вокруг. Флер тем временем закончила и убрала руки. Беллатрикс открыла глаза. На секунду их взгляды встретились, и Беллатрикс едва заметно кивнула. Наверное, это длилось бы гораздо дольше, если бы правый двигатель не кашлянул в этот момент. Глаза Беллатрикс тут же метнулись к приборам, ровно как и Гермионы, сделавшие это раньше на долю секунды. Это не было похоже на тот первый, почти неуловимый звоночек. Это был настоящий, ощутимый сбой. Короткая вибрация прошла по корпусу, отдавшись в штурвалах, и гул турбины на секунду изменил тон, став ниже, с присвистом. Затем двигатель выровнялся, но на центральном дисплее уже загорелся янтарный сигнал. — Капитан! — голос Гермионы прозвучал резко, как удар хлыста. — Падение давления топлива. Второй двигатель. — Вижу, — бросила она. — Доклад. — Давление топлива на втором двигателе падает. N1 нестабилен. Расход скачет. Температура выхлопа пока в зелёной зоне. Двигатель пока работает, но с перебоями. Левый стабилен. — Принято, — Беллатрикс подалась вперёд, вглядываясь в дисплей. — Следи за температурой выхлопа. Если полезет в жёлтую — немедленно доклад. Флер, покинь кабину. Без разрешения не входить никому, сохраняйте спокойствие в салоне. Обе девушки молча кивнули. Флер вышла без разговоров, а Гермиона переключилась на свои прямые обязанности. В голове у неё уже роились предположения о поломке. Это могло быть что угодно: топливный насос, засор фильтра, вода в топливе, микрочастицы, но сейчас было не до теорий. Она уже переключала навигационный дисплей на карту. Пальцы двигались быстрее, чем мысли, она знала этот алгоритм наизусть. Зелёная линия маршрута тянулась на юг, к мерцающей точке с кодом LCY. — Капитан, расчётное время до Лондон-Сити двадцать шесть минут. Расстояние сто тридцать морских миль. Высота эшелон два четыре ноль. — Двадцать шесть минут, — повторила Беллатрикс задумчиво. — Много. Что с запасными по маршруту? Гермиона вывела на дисплей карту аэропортов. Система послушно отобразила россыпь точек, и она пробежала по ним взглядом, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. — Ближайший — Лидс-Брэдфорд. Сто десять миль. Полоса две тысячи двести пятьдесят метров. Для «три семёрки» с нашим весом это смертельно коротко. Плюс поперечный ветер на подлёте пятнадцать узлов под углом сорок градусов. Превышение допуска для широкофюзеляжного. — Дальше. — Донкастер-Шеффилд — не сертифицирован под Boeing 777. Полоса не выдержит нашу массу на пробеге. Ист-Мидлендс — то же самое: длина полосы две тысячи семьсот, но покрытие не рассчитано на нагрузку свыше ста шестидесяти тонн. У нас двести десять. Разрушим полосу и себя вместе с ней. Ньюкасл сто двадцать миль, но мы до него просто не дойдём при текущем снижении. Хамберсайд полоса полторы тысячи метров. Это не вариант даже для 737-го. Она замолчала. Картина была ясной и беспощадной: между ними и Лондоном не было ни одного аэропорта, способного принять эту машину. Только поля. Только холмы. Только серое утреннее небо и два двигателя, один из которых умирал прямо сейчас. — Вариантов нет, — констатировала Беллатрикс. В её голосе звучала только аналитическая расчетливость. — Сажать «три семёрки» на короткую полосу — гарантированное крушение. Единственный аэропорт, где нас ждут — Лондон-Сити. Двадцать пять минут. Не будем терять время. Она нажала кнопку внешней связи. Гермиона услышала в наушниках короткий щелчок переключения частоты. — Лондон-Контроль, British Airways 711. Доброе утро. — British Airways 711, Лондон-Контроль, доброе утро, — послышался голос диспетчера. — Продолжайте курс на Лондон-Сити, эшелон два четыре ноль. — Лондон-Контроль, British Airways 711, у нас падение давления топлива на втором двигателе. Он работает, но показатели нестабильны. Давление топлива ниже нормы. Расчётное время до Лондон-Сити — двадцать пять минут. Оцениваю ситуацию как аварийную. Запрашиваю приоритетный заход. В наушниках на пару секунд повисла тишина. Гермиона успела бросить ещё один взгляд на Беллатрикс. Она сидела всё так же прямо, положив руку на штурвал, и смотрела вперёд, в серую муть облаков. Солнце только начинало подниматься, и его лучи, пробиваясь сквозь облака, заливали кабину холодным, серебристым светом. Затем диспетчер ответил и голос его стал быстрее, собраннее, но сохранял профессиональную нейтральность: — British Airways 711, вас понял. Приоритетный заход разрешаю. Эшелон снижайте по готовности. Имею информацию о вашем местоположении. Предлагаю рассмотреть аварийную посадку в Лидс-Брэдфорд, полоса две тысячи двести пятьдесят, расстояние сто десять миль к северо-западу. Беллатрикс бросила на Гермиону короткий взгляд, почти заговорщический, едва не закатив глаза, словно приглашая её в свидетели абсурдности этого предложения. — Слышала? Полторы мили бетона для «три семёрки». — У него нет выбора, — тихо ответила Гермиона. — Он обязан предложить. — Знаю, — отрезала Беллатрикс и нажала тангенту. — Контроль, BAW711, Лидс-Брэдфорд не принимаю. Полоса короткая, поперечный ветер превышает допуск. Посадка в Лидсе — потеря машины и риск для пассажиров. — Вас понял. Донкастер-Шеффилд — две тысячи восемьсот метров, сто пятнадцать миль. — Донкастер не сертифицирован под Boeing 777, — отчеканила Беллатрикс. — Покрытие полосы не рассчитано на нашу посадочную массу. Мы просто проломим бетон. Гермиона слушала этот обмен репликами, и внутри у неё всё переворачивалось. Диспетчер, сидящий где-то в тёплой, безопасной комнате, перебирал варианты по карте — те же самые, которые она сама только что отмела как непригодные. Но он не сидел в кабине самолёта с умирающим двигателем. Он не чувствовал, как вибрация двигателя отдаётся в штурвале. Он не видел лица Беллатрикс Блэк, которая понимала ситуацию лучше, чем кто-либо на земле. Её профиль был сейчас ещё заостренней обычного. — Контроль, BAW711, — снова заговорил диспетчер, и в его голосе мелькнула тень неуверенности. — Рассмотрите Бирмингем. Полоса три тысячи метров, сертифицирован под тяжёлые борта. Расстояние сто тридцать миль к юго-западу. — Какой смысл? — спросила Беллатрикс, и Гермиона услышала в её голосе лёгкое, едва заметное раздражение. — Расстояние то же, что до Лондон-Сити, не вижу смысла. — Вы правы, — замешкался диспетчер, только сейчас осознав глупость своего предложения. — Ваше решение, капитан? — запросил он, понимая, что больше ничего предложить не может. — Все запасные аэропорты на пути не обеспечивают безопасную посадочную дистанцию, либо недостижимы при текущих параметрах. Не имею права рисковать, — она выдержала паузу, и в этот момент посмотрела на Гермиону. Та едва заметно кивнула, — Продолжаем путь на Лондон-Сити, расчётное время до прибытия двадцать четыре минуты, разрешите приоритетную посадку. — BAW711, вас понял. Держите в курсе. Даю допуск на приоритетную аварийную посадку сразу по прибытию. Блэк отключила связь и перевела взгляд на Гермиону. — Показатели? Гермиона перевела дыхание и вернулась к дисплею. — Правый двигатель — N1 семьдесят восемь процентов. Температура выхлопа вплотную подошла к верхней границе зелёной зоны. Левый стабилен и держит обороты. — Принято. Никогда ещё время не тянулось для Гермионы так долго в этой кабине. Наоборот, она не успевала замечать как пролетал каждый полёт с Блэк, и каждый раз времени было мало, каждый раз не хотелось видеть посадочную полосу, потому что на этом всё заканчивалось. И так незаметно пролетели все восемьсот часов общего налёта. Вот только сейчас секунды тянулись кошмарно долго, и Гермиона, смотря на горящее предупреждение на дисплее, считала каждую. Долго, слишком долго. Поразительно, как можно не замечать часы полёта, и не мочь вытерпеть эти бесконечные двадцать четыре минуты до посадки сейчас. Двадцать три с половиной. Сердце тревожно билось, предвещая неспокойную посадку. — Тогда, может, сегодня после посадки поужинаем наконец? — вдруг пронеслось повтором в голове предложение. Чертова Лаванда. — Посмотрим, — вторил в голове ответ Беллатрикс. — Если посадим его без приключений. Тонкая, почти не заметная усмешка тронула угол губ Гермионы. Двадцать три минуты. Кажется, без приключений уже не получится. Словно в подтверждение этой мысли, ровно в ту же секунду самолет тряхнуло. Правый двигатель снова кашлянул, на этот раз громче, с протяжным металлическим стоном, от которого заложило уши. Стрелка N1 на правом двигателе дёрнулась и резко пошла вниз. Семьдесят. Шестьдесят пять. Шестьдесят. — Капитан! Правый двигатель — резкое падение оборотов! N1 шестьдесят процентов и падает! Температура выхлопа в красной зоне! — Вижу, — Беллатрикс подалась вперёд, кладя обе руки на штурвал. — Держи скорость. Атмосфера в кабине накалялась. Двадцать две с половиной минуты. Гермиона продолжала исправно поддерживать скорость самолёта, глядя на приборы. Пятьдесят пять. Пятьдесят. Сорок. Вот оно. Двигатель взвыл высоким пронзительным звуком, резко резанувшим по нервам. И затих. В кабине стало ровно вдвое тише, будто кто-то что-то выключил. На дисплее EICAS вместо цифр тяги высветилось FAIL. — Полный отказ правого двигателя! — голос Гермионы сорвался на полтона выше, чем она хотела. — Тяги нет. — Принято, — Беллатрикс даже не моргнула. — Попытка перезапуска двигателя. Высота достаточная, скорость держим. — Перезапускаю, — Гермиона уже тянулась к панели запуска. Пальцы двигались по памяти, ведь она знала эту процедуру наизусть, отрабатывала на тренажёре десятки раз. Но тренажёр не трясся. Тренажёр не ревел. И на тренажёре слева от неё не сидела Беллатрикс Блэк, которая в эту самую секунду переключала частоту на аварийный канал. Ещё мгновение и Гермиона впервые услышала это как не учебную тревогу. — Мэйдей, мэйдей, мэйдей, — голос капитана, когда она вышла в эфир был ледяным и абсолютно спокойным. — Лондон-Контроль, British Airways 711. Отказ правого двигателя. Полная потеря тяги. Второй двигатель в норме. Высота — эшелон два четыре ноль, снижаюсь. Расчётное время до Лондон-Сити — двадцать две минуты. На борту двести десять пассажиров и двенадцать членов экипажа. Гермиона слушала этот голос и одновременно жала кнопки на панели запуска. Топливные насосы в норме. Зажигание есть. Раскрутка пошла. Она смотрела на дисплей, затаив дыхание. Два процента. Пять. Восемь. Двигатель чихнул и затих. — Перезапуск не удался, — доложила она, и в горле встал ком. — Давление топлива на нуле. Двигатель не отвечает. — Принято, — Беллатрикс по-прежнему не повышала голоса. — Прекратить попытки перезапуска. Бережём топливо для левого двигателя. — Принято, — коротко отрезала Гермиона. Она откинулась в кресле. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на дисплей и видела только одно: FAIL. Они летят с одним мёртвым двигателем. Двадцать две минуты до Лондон-Сити. Она сидела и слушала, как диспетчер подтверждает приём Mayday. — British Airways 711, вас понял, вы уверены в своём решении продолжать путь на Лондон-Сити? — Лондон-Контроль, решение остаётся неизменным. Идём на Лондон-Сити, готовьте полосу. — British Airways 711, оставляем аэропорт прибытия, вас понял. Что требуется? — Лондон-Контроль, British Airways 711, запрашиваю аварийное сопровождение и немедленный коридор на Лондон-Сити. — British Airways 711, объявляю аварийную ситуацию, полоса 09 свободна, аварийные службы поднимаю. Гермиона вдруг подумала о другом. О том, что происходит там, внизу, на земле. В интернете. Самолет подал официальный сигнал бедствия. А значит, кто-то из новостных пабликов уже пишет об этом пост. Кто-то делает скриншот с радара Тысячи людей через несколько минут зайдут на FlightRadar, чтобы отслеживать их полёт в реальном времени. Через пять минут об этом будут трубить все новостные каналы. Через десять — у аэропорта соберутся журналисты. «Борт BAW711 подал сигнал бедствия на подлёте к Лондону». «На борту более двухсот пассажиров». «Подробности уточняются». Стараясь не думать о том, что всё происходит ровно так, как в документальных фильмах, не думать о том, что сейчас её родные и знакомые начнут обрывать внутренние телефоны компании, пытаясь узнать, тот ли это рейс, и будут в ужасе, когда он окажется тем самым. Не думать о том, что Беллатрикс запросила к полосе аварийные службы, и где-то в пяти тысячах километров под ними, к полосе сейчас мчаться с мигалками скорые и пожарные, Гермиона всеми силами возвращала себя в реальность. — Лондон-Контроль, British Airways 711, запрашиваю снижение на эшелон один восемь ноль. — BAW711, снижение до эшелона один восемь ноль разрешаю. Полоса 09 будет свободна. Аварийные службы подняты. Держите связь. Беллатрикс отжала тангенту, и кабина погрузилась в тишину, нарушаемую только гулом левого двигателя. Скорее всего, у Гермионы уже была паранойя, но и он ей казался неидеально ровным теперь. Она смотрела прямо перед собой, чувствуя, как эта тишина давит на уши сильнее, чем любой шум и визг приборов. Гермиона перевела дыхание и, не поворачивая головы, заговорила: — Капитан… я впервые в такой ситуации. В реальности. Беллатрикс хмыкнула, не отрывая взгляда от приборов. — Смею надеяться, ты не из тех, кто будет визжать от паники. — Нет, — Гермиона нахмурилась. — А почему… — Я посадила три самолёта с одним работающим двигателем в роли первого пилота, — перебила Беллатрикс. Голос её звучал буднично, так, будто речь шла о количестве выпитых чашек кофе. — Тем более. Второй на хорошей тяге, до аэропорта осталась двадцать одна минута, — Гермиона попыталась ухватиться за эту цифру, как за спасательный круг. — Один сажала без шасси на землю, — продолжала Беллатрикс, словно не слыша её. — На фюзеляж. В Пулково, больше восьми лет назад. Искры, дым, полполосы юзом. Никто не пострадал. Гермиона моргнула. Она знала, что у Блэк огромный опыт, но такие детали слышала впервые. И всё же что-то в этом перечислении заслуг сильно настораживало. — А почему я должна визжать от паники? — всё же переспросила она, чувствуя, как внутри нарастает смутное беспокойство. — Но ни одного без обоих двигателей, — закончила наконец Беллатрикс. В кабине снова повисла тишина. Гермиона сглотнула. Она понимала, что это сказано не просто так, но не понимала почему. Ведь отказал всего один двигатель. Левый ведь исправно работает. У них есть двадцать одна минута. Почему она говорит так, словно потеря обоих двигателей — вопрос решённый? — Но у нас ведь отказал всего один, — медленно произнесла она, не понимая, чего именно она не понимает. — Тем более мы не знаем причину, а потому не можем… — Знаем, — перебила её Беллатрикс. Гермиона резко подняла на неё взгляд, встречаясь с серьёзными как никогда тёмными глазами. Ещё несколько секунд она не решалась даже вдохнуть, после чего тихо спросила: — Что вы хотите сказать… — Топливный фильтр, — произнесла Беллатрикс ровно. — Забит микрочастицами. Топливо в Эдинбурге в это время года часто идёт из резервных хранилищ. Там осадок, мелкодисперсные частицы, они неизбежны при долгом хранении. Фильтр рассчитан на чистую струю, но если частиц слишком много, он забивается. Давление падает, потому что фильтр перестаёт пропускать нужный объём топлива. Двигатель задыхается. Она говорила короткими, рублеными фразами, как на техническом разборе. Ни одной лишней эмоции, только факты. — Но это объясняет отказ правого, — Гермиона почувствовала, как внутри всё холодеет. — А левый… — А левый работает на том же топливе. Из тех же баков. Через такой же фильтр. Если забился один — второй забивается следом. Это не два независимых отказа, Грейнджер. Это одна причина на два двигателя. И когда левый фильтр забьётся окончательно — а он забьётся, — мы потеряем оба. Гермиона смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. В голове билась одна мысль, и она произнесла её прежде, чем успела остановиться: — Откуда вы… — Не важно, — отрезала Беллатрикс. И Гермиона замолчала. Потому что тон, которым это было сказано, не допускал продолжения, ровно как и серьёзность ситуации. И потому что теперь всё встало на свои места. Спокойствие Беллатрикс. Её странные слова о «ни одного без обоих двигателей». Её мрачная уверенность в том, что левый двигатель не спасение, а всего лишь отсрочка. Она перевела взгляд на дисплей. Левый двигатель всё ещё работал — N1 держался на девяносто семи процентах и… — Давление кажется… падает, — с придыханием сказала она, — очень медленно. И Беллатрикс это не удивило. А дальше началось то, что Гермиона сразу поняла — может считать самыми страшными, а возможно, и вовсе последними минутами в своей жизни. Она прекрасно поняла — второй двигатель медленно и верно начал последний отсчёт. Первая минута прошла почти в тишине. Гермиона смотрела на дисплей, боясь моргнуть. N1 левого двигателя — девяносто семь. Девяносто шесть и восемь. Девяносто шесть и шесть. Падение было почти незаметным. Десятые доли процента в минуту, но оно было. Давление топлива снижалось синхронно, стрелка ползла вниз, как ртутный столбик в остывающем термометре. — Каждую минуту доклад, — напомнила Беллатрикс. — Да, босс, — кивнула Гермиона. В наушниках зашипел голос диспетчера: — British Airways 711, Лондон-Контроль. Подтверждаю аварийный статус. Коридор на Лондон-Сити свободен. Полоса 09 свободна. Аварийные службы в полной готовности. Доложите текущее состояние. Беллатрикс нажала тангенту: — BAW711, состояние без изменений. Правый двигатель без тяги. Левый работает, показатели медленно падают. Расчётное время прибытия — двадцать минут. Продолжаю на Лондон-Сити. — Какие прогнозы по состоянию судна, капитан? — раздался голос со стороны диспетчера, однако, ему он уже не принадлежал. — Доброе утро, — Гермиона услышала, как голос Блэк начал оттенять холодом больше, чем в разговоре с диспетчером. Собеседник не представился, но, кажется, Блэк этого и не требовалось, — хотя для нас это, вероятно, не так. Не исключаю отказ обоих двигателей. — Откуда такая уверенность, — голос на другом конце заметно занервничал. — Причина? — резко спросил он, и Гермионе на мгновение показалось, словно он хотел обвинить в крахе систем судна Беллатрикс лично. Гермиона увидела, как на лице Блэк промелькнула тень сомнения. Она прикусила губу и промолчала, не меняясь в лице. — British Airways 711, назовите причину отказа двигателя, — требовал голос и дальше, становясь громче и настойчивее, — предварительную, — добавил он, и после всё того же молчания в ответ, резанул по ушам, — Беллатрикс. — Топливо залитое в Эдинбурге, — ответила она, совершенно не так, как сказала Гермионе причину ранее. — Вероятно взято с резервных хранилищ, «Боингу» не повезло, хлебнул много осадка со дна, — всё также уклончиво завершила она ответ. Это звучало странно. Так, словно подсудимый в суде уклоняется от прямых ответов без адвоката, чтобы не навлечь на себя беду. Но причём здесь вообще Блэк? И кто этот загадочный голос, что сейчас замешкался на другом конце? Общался он явно не как диспетчер. — Вас понял, держите связь с землей, — наконец сказал он и Блэк отжала тангенту. Гермиона не знала, кто это, и что это сейчас было, но видела, что для Беллатрикс это что-то да значило. Слишком заострены были и без того точеные скулы, слишком серьёзный взгляд. Гермиона проводила взглядом цифры. Девяносто шесть и два. Девяносто шесть. Она чувствовала, как каждый удар сердца отдаётся в висках. Пять минут. Прошло пять минут с момента отказа правого двигателя, и за эти пять минут почти ничего не произошло и именно это было страшнее всего. Потому что спокойствие было ложным. Потому что самолёт ещё летел, но внутри него уже запустился невидимый таймер, и каждая секунда приближала их к точке, из которой не будет возврата. — Пятнадцать минут до аэропорта, — доложила она, сверившись с навигационным дисплеем. — Под нами — Милтон-Кинс. Через пару минут войдём в пригородную зону Лондона. Дальше плотная застройка. — Поняла, — Беллатрикс бросила короткий взгляд вниз, где в разрывах облаков уже угадывались первые нити дорог и россыпи домов. — Если двигатель откажет над городом — на воду не уйдём. Слишком плотно. Значит, должны дотянуть до аэропорта. — Но если не дотянем… — Значит, не дотянем. Сейчас не время для «если», Грейнджер. Следи за приборами. Гермиона снова уставилась на дисплей. Девяносто пять. Девяносто четыре и восемь. Падение ускорялось. То, что пять минут назад было медленным сползанием, теперь становилось всё более заметным. Девяносто три. Девяносто два и пять. — Давление топлива — критическое, — произнесла она, и голос её предательски дрогнул. — N1 левого двигателя — девяносто два процента и падает. Температура выхлопа пошла вверх. — Запускай ВСУ, — Беллатрикс уже щёлкала тумблерами на верхней панели. Эта команда пододвигала к роковой ситуации как никто другой. Если двигатель откажет, им понадобится электропитание для систем управления. Без вспомогательной силовой установки в случае отказа обоих двигателей они потеряют всё, включая гидравлику, навигацию и связь. По сути, машина станет просто едва управляемо падать. Гермиона потянулась к панели. Пальцы нашли нужный тумблер прежде, чем мозг успел отдать команду. — Запуск пошёл. — Сколько до запуска? — Минута. Может, полторы. — Двигатель умирает быстрее, — глаза Блэк скользили по приборам. Гермиона смотрела на индикатор запуска ВСУ и считала секунды. Пять. Десять. Пятнадцать. На дисплее EICAS показатели левого двигателя продолжали падать. N1 — восемьдесят девять. Восемьдесят восемь. Восемьдесят семь. Давление топлива уже было ниже критической отметки в красной зоне и мигало предупреждение. — ВСУ — семьдесят процентов раскрутки, — доложила она. — Ещё тридцать секунд. — Не успеваем. Беллатрикс была права. Двигатель умирал быстрее, чем запускалась вспомогательная установка. N1 — восемьдесят пять. Восемьдесят три. Восемьдесят. Температура выхлопа зашкаливала. Левый двигатель глухо закашлял и на секунду весь огромный самолёт содрогнулся. — ВСУ девяносто пять процентов! — почти выкрикнула Гермиона. Напряжение в кабине достигало своего максимума. Сердце Гермионы гулко стучало, болезненно отдаваясь в ребрах. Беллатрикс молчала, контролируя каждую важную мелочь, каждый вздох машины. Как раз в этот момент двигатель взвыл в последний раз и затих. На дисплее высветилось второе FAIL. — Левый двигатель полный отказ! — голос Гермионы сорвался, озвучивая то, что и так было ясно как день. — Оба двигателя полная потеря тяги! — ВСУ? — ВСУ запущен. Питание есть. — Отлично, — выдохнула Беллатрикс, — попытка перезапуска двигателя. — Выполняю. — Мэйдей, Лондон-Контроль, BAW711. Отказ второго двигателя. Полная потеря тяги. Высота семнадцать тысяч футов. Продолжаю на Лондон-Сити. Расчётное время пятнадцать минут. Запрашиваю прямой коридор. — British Airways 711, вас понял. Полоса 09 свободна. Аварийные службы подняты. Держите связь. Коридор освобождаю. Гермиона смотрела на дисплей, не в силах отвести взгляд от двух мигающих надписей FAIL. Перезапуск не принёс ни малейшего процента жизни. Оба двигателя мертвы. С этого момента огромный Boeing 777 превратился в стометровый планёр, и единственное, что удерживало его в воздухе, это скорость и мастерство женщины, сидящей слева. — Тринадцать минут до полосы, — доложила Гермиона, сверившись с навигацией. — Высота — пятнадцать тысяч. Вертикальная скорость — девятьсот футов в минуту. — Поднимай нос, — скомандовала Беллатрикс. — Держи скорость сто девяносто. Нужно растянуть планирование. — Принято. — Гермиона потянула штурвал на себя, и нос самолёта чуть приподнялся. Стрелка скорости дрогнула — сто девяносто два. Сто восемьдесят восемь. Держится. Прошла минута. Ещё одна. Внизу, в разрывах облаков, уже различались северные окраины Лондона — бесконечные ряды домов, развязки, промзоны. Гермиона знала: через несколько минут под ними будет центр. Если они не дотянут до полосы, падать придётся на город. — Одиннадцать минут до полосы, — произнесла она. — Высота — двенадцать тысяч. Снижаемся по расчётной глиссаде. — Слишком быстро, — Беллатрикс бросила взгляд на вариометр. — Вертикальная скорость растёт. Почему? — Встречный ветер слабее прогнозируемого, — Гермиона уже сверялась с данными. — Планируем хуже, чем должны. На каждый пройденный фут теряем больше высоты. — Насколько больше? — На десять процентов. Если тенденция сохранится, — Гермиона на секунду замолчала, не веря сама своим же словам, — до полосы не дотянем. Пожалуй, неверие — самая сильная эмоция сейчас. Не верилось в то, что это происходит на самом деле. И происходит с ней. Казалось этого не может быть. Не может. Но правда была страшнее любой надежды. Беллатрикс сжала губы в тонкую линию. — Принято. Следи за каждым футом. Доклад каждые тридцать секунд. — Принято. Они продолжали снижаться. Под ними проплывали пригороды — сначала луга и поля, потом первые плотные кварталы. Солнце уже поднялось выше, заливая кабину холодным, серебристым утренним светом, и в этом свете каждая деталь ландшафта была видна с пугающей ясностью. — Восемь минут до полосы, — доложила Гермиона. — Высота — восемь тысяч. Вертикальная скорость — тысяча футов в минуту. — Тысяча? — Беллатрикс повернула голову. — Мы должны быть на семи с половиной. Теряем высоту. — Ветер меняется. Порывы встречные. Машина тяжёлая, без тяги не держит горизонт. — Я чувствую, — кивнула она. — Держи курс. Переходим полностью на ручное управление. — Принято. — Шесть минут до полосы, — произнесла Гермиона, и в горле пересохло. — Высота пять тысяч. Мы на триста футов ниже расчётной глиссады. — Вижу. Держать курс, — голос Беллатрикс вопреки обстоятельствам оставался твердым, ровно как и решение тянуть до конца. Гермиона его не понимала. Рассматривала в голове другие варианты и приходила в откровенный ужас от мысли, сколько сейчас людей под ними. — Шесть минут, — повторила она, сверилась с навигацией и похолодела. — Под нами Хакни. Через минуту войдём в центр. Высота четыре тысячи. Вертикальная скорость тысяча двести. Мы не дотягиваем, капитан, — с замиранием сердца, озвучила она правду режущую по сердцу. Она бросила взгляд вниз. Бесконечные ряды домов, плотная застройка, улицы, уже заполненные утренними машинами. Они надвигались на город тенью огромной многотонной птицы. Ещё немного, и тень и правда ляжет на здания. Гермиона решилась. Она никогда в жизни бы не поверила, что ей прийдётся сделать такое предложение. Но истина была страшнее всего, и её пора было признать — они падают на город. С такой вертикальной скоростью это уже нельзя было назвать полётом. Это было именно падение. — Капитан, — голос Гермионы прозвучал тихо, почти обречённо, теряя всякую надежду, — у нас всё ещё есть шанс развернуть его в поле. Пока мы не над самым центром. Мы слишком быстро снижаемся. Если не дотянем до полосы, мы упадём на жилые кварталы. На людей. А в поле… Она не договорила. Беллатрикс повернула голову, и её взгляд упёрся в Гермиону, тяжёлый и совершенно не терпящий возражений. — Нет. Одно слово отрезавшее этот план и шансы людей под ними на спокойный день. — Но капитан… — Гермиона была уверена в том, что Блэк согласиться во избежание большего количества жертв, а потому не поверила своим ушам. — Я сказала нет, Грейнджер. — Беллатрикс отрезала так, что воздух в кабине стал ледяным, несмотря на лето за окном. — Включи мозг, — До полосы ещё есть шанс дотянуть, машина пока держится. Но развернуть «три семёрки» на этой высоте без двигателей — равно потерять последнюю скорость и рухнуть гарантированно, а не «возможно». Разворотом мы обрекаем себя сразу, ясно? — Ясно. — Нет уж, красавчик, я тебя посажу, — добавила Блэк, обращаясь уже к самолету. — Ты слишком хорош, чтобы разбиться. — То же касается и вас, — вырвалось у Гермионы без доли стеснения. Ещё десять минут назад она в жизни бы не подумала, что скажет это вслух. Но теперь, когда она была совершенно не уверенна, что вообще переживёт этот день — все рамки и ограничения потеряли смысл. А был ли он раньше? Взгляд Блэк скользнул по ней на долю секунды. Но даже в неё, Гермиона увидела перемену в нём. Почему за восемьсот часов я просто не могла сказать ей, что она мне нравится? Откажет? И разве это страшно? По-настоящему страшно — это бесповоротно падать на Лондон и осознавать, что твоя жизнь прервется, унеся с собой сотни других уже через пару минут. Всё остальное — совершенно не страшно. — Держи скорость, — голос Беллатрикс был спокоен, но в нём звенела сталь. — Нос выше. Выжимай из машины всё. — Нос выше — потеряем скорость. Сваливание неизбежно. — Выполнять. Гермиона на секунду замерла. Это безумие. Поднимать нос на планировании, когда оба двигателя мертвы, когда каждый потерянный узел скорости приближает сваливание противоречило всему, чему её учили. Она открыла рот, чтобы возразить, но встретила взгляд Беллатрикс, не терпящий ни малейшего промедления. Она подчинилась, всё ещё считая это безумием. Но ещё не знала, что настоящее безумие ожидает её дальше. Короткий, резкий щелчок интеркома. Беллатрикс вызвала в кабину обеих стюардесс. Дверь открылась почти мгновенно. Флер и Лаванда вошли вместе, но держались совершенно по-разному. Флер была собранная, напряжённая, готовая к команде, а Лаванда с расширенными от страха глазами, в которых плескалось что-то личное, что-то, чему здесь было совершенно не место. — Значит так, — голос Беллатрикс звучал ровно и в нём уже не было ни намёка на прежнюю мягкость. — Отказ обоих двигателей, мы без тяги. Идём на аварийную посадку. Готовьте салон. Инструктаж пассажирам — положение «брас», аварийные выходы, никакой паники. Обе сохраняете спокойствие и поддерживаете его в салоне. Это приказ. — Мы поняли, — кивнула Флер и сразу вышла. Лаванда замешкалась. Она сделала вид, что идёт следом за Флер, но обернулась в дверях и сделала шаг обратно. — Капитан, — начала она, и голос её дрожал. — Вон отсюда, — огрызнулась Беллатрикс, и только сейчас Гермиона услышала, что нервы капитана тоже на пределе. — Но если это наш последний разговор… — Лаванда попыталась продолжить, и это стало её ошибкой. — Какая часть фразы «пошла вон» тебе не понятна?! — голос Беллатрикс впервые сорвался на крик. — Даже если так — делай свою работу. Лаванда вылетела из кабины. Дверь захлопнулась. В наступившей тишине Гермиона слышала только дыхание Беллатрикс и стук собственного сердца. Гермиона потянула штурвал на себя. Огромная машина задрожала на грани, протестуя против каждого градуса тангажа. Стрелка скорости колебалась. Сто семьдесят восемь. Сто семьдесят пять. Сто семьдесят два. Она чувствовала, как самолёт балансирует из последних сил, ещё чуть-чуть, и он сорвётся в штопор. А внизу, в разрывах утренней дымки, уже проступали очертания центрального Лондона. Сначала колесо обозрения London Eye, сверкающее в первых лучах солнца. Потом Вестминстерский дворец, башня Биг-Бена. И дальше, прямо по курсу Букингемский дворец. Гермиона увидела ровный прямоугольник Сент-Джеймсского парка, белое здание с колоннами, и сердце её пропустило удар. Дворец приближался. Слишком быстро. Слишком прямо по курсу. Внутри у неё всё сжалось. Уже не просто страх, а первобытный ужас, от которого немеют пальцы и пересыхает в горле. Она смотрела на дворец и видела не архитектурный памятник, не королевскую резиденцию, а точку удара. Место, где они могут рухнуть. Где всё закончится. Её дыхание стало частым, поверхностным, перед глазами поплыли круги. Она узнала это ощущение, это была паника, самая настоящая, та, которую она годами училась подавлять на тренажёрах. Но тренажёр не показывал Букингемский дворец, проплывающий под крылом так близко, что можно было разглядеть флаг на флагштоке. Она представила, как стометровая машина врезается в исторический центр Лондона. Как рушатся стены. Как вспыхивает топливо. И внутри у неё всё кричало, но внешне — внешне она только сжимала штурвал, чувствуя, как ладони становятся ледяными. — Мы проходим над Букингемским, — прошептала она, и голос её сорвался. — Дворец прямо под нами. Чёрт, мы чуть не… — Высота? — перебила Беллатрикс. — Тысяча двести. До полосы три мили. Мы не дотянем. Не дотянем. Она старалась успокоить панику. Хотя бы не выдавать себя внешне. Не мешать той, на ком сейчас всё ещё держаться двести десять жизней и четырнадцать членов экипажа. А факты оставались фактами. — Три минуты до полосы, — прошептала Гермиона. — Высота тысяча сто. Мы падаем в центр. — Она произнесла это уже обречённо, почти без эмоций. Как сухую констатацию конца. В наушниках прозвучал голос диспетчера: — British Airways 711, вижу на радаре, всё ещё вне глиссады. — Без вас знаю, — огрызнулась Беллатрикс на это очевидное и весьма абсурдное заявление и, не отжимая тангенту, вдург приказала, — Грейнджер, разворот на десять градусов влево. — Что? — Гермиона на миг усомнилась в адекватности капитана. Разворот на планировании, без двигателей, на этой высоте — это потеря последней подъёмной силы, это гарантированное падение. Она повернула голову и встретила взгляд Беллатрикс. — Выполнять, немедленно. — Затем Беллатрикс нажала тангенту. — Лондон-Контроль, аварийные службы на Тауэрский мост. Повторяю, на Тауэрский мост. В наушниках раздался тот же голос, который не пренадлежал их диспетчеру. И звучал он теперь совершенно неофициально. — Белла, что ты творишь?! — в голосе его Гермиона услышала отчётливое беспокойство и стойкий оттенок шока. — Выполнить — в ваших интересах, — ответила она и отжала тангенту, отрезав связь с землёй. Гермиона послушно вводила штурвал в разворот, чувствуя, как огромный «Боинг» кренится, теряя драгоценные футы высоты. Она уже понимала, что они делают. С ужасом, от которого кровь стыла в жилах. Тауэрский мост. Темза. Вода. Они выходили на русло реки. И когда машина выровнялась, а впереди, в сером утреннем свете, блеснула узкая серебристая лента, Беллатрикс заговорила снова. Голос её был почти спокоен. Почти. — Изучала? Гермионе не нужны были пояснения. — Да. Два самых знаменитых случая. — Русские сажали на Неву. Американцы на Гудзон, — Беллатрикс выравнивала машину строго по руслу, и в её голосе прозвучала мрачная, почти торжествующая ирония. — Придётся лишить Темзу девственности. — У русских была лёгкая «Тушка» и пятьдесят два человека! — в отчаянии выкрикнула Гермиона. — А мы слишком тяжёлые, это безумие! Мы не сядем на воду, мы рухнем в неё! — Прекрати панику, — голос Беллатрикс прозвучал ровно, но в нём больше не было стали, только абсолютная решимость. — Других вариантов нет, мы или садимся на неё. И ты, Грейнджер, сейчас сделаешь всё, что я скажу. Поняла? — Поняла, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как внутри всё переворачивается. В утреннем свете блестела Темза, по цвету напоминая лезвие ножа. И двести десять жизней на борту, и это не считая четырнадцати членов экипажа. Блэк переключилась на интерком: — Бортпроводникам внимание. Аварийная посадка на воду. После касания, каким бы оно ни было, немедленно открыть аварийные выходы. Левая сторона — надувные трапы, правая — спасательные плоты. Работаем быстро, без промедлений, пока не могу гарантировать, что самолет сможет долго держаться на воде. Инструктаж пассажирам по положению «брас», жилеты не надувать в салоне. Она отключила интерком и повернулась к Гермионе. Их глаза встретились, и Гермиона увидела в её взгляде не приказ, а немой вопрос. Ты со мной? — Грейнджер, — произнесла Беллатрикс, и голос её теперь звучал ниже, интимнее, словно всё, что они говорили раньше, было лишь прелюдией к этому моменту. — Ты знаешь ditching? — В теории, — честно ответила Гермиона. В горле пересохло, воздух в кабине вдруг стал густым и горячим. — Я читала всё, что есть: отчёт Салленбергера, расшифровку речевого самописца Ту-124, рекомендации ICAO… — Забудь ICAO. Мы не в океане. Здесь мосты, набережные и двести шестьдесят метров ширины. Слушай меня, — Беллатрикс говорила быстро и чётко, ровно как в инструкции. — Закрылки выпустим на третьем режиме. На ста пятидесяти футах. Раньше потеряем скорость и свалимся. Позже не хватит подъёмной силы, и мы клюнем носом. Ты дашь команду на ста пятидесяти. Поняла? — Да, — также коротко отозвалась Гермиона, ловя каждое слово. — Шасси не выпускать, садимся на фюзеляж. Угол тангажа двенадцать градусов. Я буду держать, но ты следи за вариометром. Если вертикальная скорость начнёт расти выше тысячи футов в минуту, срочно корректируем. Не успеем — просто размажем его об воду. — Принято. Следить за вариометром. — Скорость на касании сто сорок узлов. Это больше, чем на полосу, так как вода держит иначе. Слишком медленно, потеряем подъёмную силу и рухнем плашмя, слишком быстро — разлом по центроплану. Ты держишь скорость, на мне управление. Доверяешь мне? — Всегда, — выдохнула Гермиона, и не соврала. — Работаем. Гермиона смотрела на приближающуюся Темзу, и мир за лобовым стеклом сузился до этой узкой полосы свинцовой воды. Внутри неё, под страхом, под паникой, под ледяным ужасом, вдруг поднялось осознание конца. Самого настоящего. Через минуту её не станет. Через минуту всё, что она чувствовала, всё, что она помнила, всё, что она хотела сказать, всё растворится в чёрной воде Темзы. Она уже видела набережную. Люди замерли, задрав головы, кто-то бежал, кто-то снимал на телефон. Она видела, как солнечный свет играет на серой поверхности реки, и впервые она казалась ей твёрдой как бетон, о который что можно разбиться насмерть. — Капитан, — произнесла она, и голос её прозвучал тихо, но без дрожи, — я должна сказать. Если это конец. Беллатрикс не ответила, но уголок её губ дрогнул. — Два года, — продолжила Гермиона, чувствуя, как каждое слово отдаётся в груди, — восемьсот часов в этом кресле, рядом с вами, — всё ещё, говорить это было сложно. Даже в такой ситуации, она едва заставляла себя выговаривать каждое слово, всё ещё огибая прямые выражения, но надвигающаяся сталь воды ускоряла. — И ни один из этих часов не был для меня просто работой. Вы, — она прикрыла глаза, глядя в лобовое стекло, — лучшее, что случилось со мной в небе. И на земле. Я просто хочу, чтобы вы знали. Молчание затянулось, и Гермионе пришлось перевести взгляд на Блэк, чтобы понять её реакцию. Беллатрикс выравнивала самолет по руслу реки, и судя по её сосредоточенности, ей было вовсе не до неуместных признаний Гермионы. Она уже успела почувствовать себя полной идиоткой, когда Блэк сказала: — Я уже думала, ты не признаешься. Челюсть Гермионы едва не отвисла от такого ответа. — Не знаю, сколько ещё наглых стюардесс тебе бы понадобилось, если бы мы не были сейчас на грани. — Вы… так вы… — Гермиона едва не задохнулась от возмущения. — Само собой, — угол её губ снова дрогнул. — Высота? — Триста пятьдесят, — ответила Гермиона. Река уже не казалась тонкой ниткой на карте, а пролегала прямо под ними, довольно широкой посадочной полосой, к центру которой они неустанно приближались на огромной скорости. К черту, — подумала Гермиона. — Зато мой труп найдут в красивом красном кружеве. Если от нас при посадке хоть что-то останется. Блэк перевела на неё взгляд на тонкое мгновение, единственное, которое могла себе позволить, так как уже выровняла курс. И во взгляде этом полыхнул неподдельный интерес. — Умеешь удивлять, — ухмыльнулась она. — Готова? — Вы даже не представляете насколько, капитан. Беллатрикс не ответила, но её пальцы на штурвале сжались. — Двести футов, — доложила Гермиона, возвращаясь к приборам. Голос её был ровным, но внутри всё дрожало. — Скорость сто пятьдесят два. Вертикальная — девятьсот. — Держим. Жди сто пятьдесят. — Принято. Вода приближалась. Гермиона видела каждую деталь, тёмные масляные разводы на поверхности, мелкую рябь, Тауэрский мост впереди. Высота сто восемьдесят. Сто семьдесят. Сто шестьдесят. — Сто пятьдесят футов! — почти выкрикнула она. — Закрылки три, — скомандовала Беллатрикс. Гермиона рванула рычаг. Самолёт вздрогнул, когда огромные закрылки развернулись в посадочное положение. Нос чуть опустился, скорость начала падать. — Скорость падает! — предупредила она. — Держи сто сорок. Нос чуть выше. — Нос выше — потеряем скорость, сваливание! — Держи! — в голосе Беллатрикс не было ни оттенка сомнения. — Я знаю, что делаю. Гермиона потянула штурвал. Самолёт задрал нос на двенадцать градусов, как было приказано. Стрелка скорости дрогнула. Сто сорок два. Сто сорок один. Сто сорок. Держится. Внизу, под ними, проносились последние метры воздуха перед касанием. — Сто футов! — голос Гермионы сорвался на крик. — Вертикальная девятьсот пятьдесят! Слишком быстро! — Уже корректирую. Беллатрикс едва заметно двинула штурвал, и нос самолёта чуть опустился. Вертикальная скорость начала падать: девятьсот. Восемьсот пятьдесят. — Семьдесят пять футов! Вертикальная — восемьсот! — Лучше, держим. — Пятьдесят футов! — Гермиона уже не говорила — кричала, но голос её был твёрдым, как никогда. — Скорость сто сорок! — вот оно. Дикий, животный страх окатил Гермиону от вида стальной воды перед собой, она не выдержала, — Черт. Мне страшно, — созналась она тише прежнего. — Тихо, — вдруг сказала Беллатрикс и голос её был профессионально, почти абсурдно спокоен для такой ситуации, — да, он большой и страшный зверь, — она говорила, полностью держа под контролем и свои действия, и действия Гермионы, — но будь с ним нежной. И он ответит взаимностью, — короткий взгляд, последний перед касанием и последний приказ. — Давай, малышка, до упора на себя. Гермиона подчинилась. Она потянула штурвал до предела, чувствуя, как каждый мускул в её теле напряжён до предела. Она видела воду и ничего кроме воды. Близко. Слишком близко. Гермиона не выдержала и закрыла глаза. Внутри всё сжалось. А потом удар. Она зажмурилась, ожидая скрежета, боли и конца. Но вместо этого её швырнуло вперёд в ремнях, зубы клацнули, и она услышала звук, который не ожидала услышать. Это был не громкий скрежет металла, а глухой, мощный шлепок. Как будто огромная ладонь ударила по воде. Самолёт тряхнуло, ещё раз, ещё. Фюзеляж гудел, вибрировал, но, вроде, оставался целым. Вроде. Гермиона открыла глаза, не веря в то, что ещё может это сделать. За окнами кабины взметнулась высокая стена брызг. На секунды ей показалось, что они всё же нырнули носом, но когда вода рассеялась, она увидела ещё более ужасающую картину. На них надвигался Тауэрский мост. Точнее, они неслись на огромной тяжёлой махине прямо в бетонные опоры, и самолет совершенно не думал тормозить. — Черт, черт, черт, — выругалась Гермиона, — что с тормозами? — Не тупи, реверса нет, только трение, — Беллатрикс вдавливала педали, и Гермиона видела, как напряглись её руки на штурвале. Самолёт замедлялся. Но мост продолжал приближаться. Дыхание перехватило от досады. Быть настолько близко к финалу и разбиться сейчас было ещё кошмарнее, чем распластаться на воде сразу. — Ну пожалуйста, — умоляла самолет Гермиона, изнывая от бездействия. — Мы не остановимся, — едва не в истерике сказала она. — Остановимся, — отрезала Беллатрикс, — давай, родной, — обращалась она к «Боингу» почти с нежностью. — Давай. Он замедлялся. Но слишком медленно. Нет, ну этого же не может быть, — изводилась Гермиона, сжимая зубы. — Пожалуйста. Умоляю. И она почувствовала. Они обе почувствовали сильное сопротивление воды, которое стало преобладать над корпусом, когда скорость того спала до определенной границы. До моста оставалось метров двести. Сто пятьдесят. А еще их ощутимо сносило к берегу. И вот уже мост возвышается почти над ними. Гермиона смотрит на него снизу вверх, их нос направлен прямо в колонну. Колонну, перед которой он останавливается. — Черт, — снова повторила Гермиона, выдыхая. — Как думаешь, сколько метров до моста? — вдруг спрашивает Беллатркис. — Метров сто, может, семьдесят, — оценивает Гермиона, не понимая к чему это. — Жаль, — вдруг сказала Блэк, — Мостовой и Чеченев посадили Ту-шку в двадцати пяти метрах от Финляндского железнодорожного. Мы не так эпичны, — едва не с сожалением вздохнула она. Гермиона в этот момент посмотрела на неё как на сумасшедшую, а Беллатрикс низко рассмеялась и перевела взгляд на неё в ответ. — Грейнджер, мы целы, — сказала она. — Поэтому вы так спокойны? — Фюзеляж цел, — продолжила Блэк, уточняя. — Полностью. — Откуда вы… — Чувствую, — усмехнулась она. — Мы не утонем? Блэк почти игриво качнула головой. — Корпус цел, баки почти пустые. Можем плавать до ночи. Гермиона всё еще пыталась отдышаться, даже не стараясь уложить в голове всё произошедшее. Последние десять минут ощущались ей не меньше чем часом пошаговой и кропотливой работы, а также рискованных и крышесносных решений. — Капитан… — начала она, но Блэк вскинула руку с указательным пальцем, недвусмысленно её прерывая. Беллатрикс уже переключилась на связь с салоном. Её голос, когда она заговорила, был всё тем же ровным, холодным и уверенным в себе, больше без тени смеха. — Дамы и господа, наш борт совершил аварийную посадку на Темзу в связи с полным отказом обоих двигателей. Просьба сохранять спокойствие, внимательно слушать бортпроводников и эвакуироваться в порядке очереди. Вашей жизни ничего не угрожает. Она отключила микрофон, и в тот же миг салон взорвался. Гермиона не могла и представить, что чувствуют сейчас пассажиры, видевшие всё это время город под собой и приближающуюся в иллюминаторах реку. Но она слышала их. Восторженные возгласы, крики неверия, аплодисменты. Самые громкие, самые оглушительные аплодисменты, которые она когда-либо слышала в своей жизни. Гермиона смотрела на Беллатрикс, чувствуя, как внутри всё полыхает. Она сделала это. Она посадила мёртвую машину на узкую реку в центре Лондона и сохранила все жизни на борту. И в этот момент, когда капитан отключила связь с салоном и на секунду прикрыла глаза, Гермиона сорвалась. Она рванулась вперёд, прямо через центральную консоль, сдирая с головы гарнитуру, которая с глухим стуком упала на пол. Её рука сжала плечо Беллатрикс, сминая жёсткую ткань пиджака, пальцы скользнули выше, к шее, к затылку, путаясь в тяжёлых тёмных волосах. Она притянула её к себе и вжалась губами в её губы. Это было совершенно не так, как она представляла себе сотню раз. Поцелуй был отчаянным и голодным, почти грубым, совершенно несвойственным Гермионе. Губы Беллатрикс были горячими и очень мягкими, что слишком ярко контрастировало с её привычным ледяным тоном, срывающимся с них. На секунду они замерли, а потом Беллатрикс ответила. Её рука легла на затылок Гермионы, притягивая её ближе, и поцелуй стал глубже и требовательнее. Гермиона почувствовала, как пальцы Беллатрикс сжали её волосы, как её дыхание смешалось с её собственным, как весь мир, вся вода за бортом, крики пассажиров, отдаленный вой сирен, всё растворилось, оставив только эту точку касания. Её губы скользнули по губам Беллатрикс, пробуя, запоминая, и в этом движении было всё, что она не смогла сказать словами даже при падении, не говоря уж о предыдущих двух годах. Восемьсот часов и тысячи взглядов, которые она бросала украдкой. Сотни ночей, когда она лежала без сна в гостиничных номерах и думала о ней. Представляла этот момент, правда совершенно в других обстоятельствах. А потом Беллатрикс мягко, но решительно отстранилась. Их лица остались в дюйме друг от друга. Гермиона видела её глаза — тёмные, расширенные, с золотыми искрами от приборной панели. Её дыхание было тёплым на её губах. — Я сойду с борта последней, — произнесла Беллатрикс низким, чуть охрипшим голосом, и в нём, помимо привычной стали, была ещё и едва заметная нежность, — а ты — как считаешь нужным. Гермиона не дала ей договорить. Она снова подалась вперёд, ловя её губы своими — на этот раз медленнее, но не менее жарко. Она целовала её, чувствуя, как дрожат собственные пальцы на её плечах, как бьётся сердце где-то в горле, как слёзы всё ещё текут по щекам. — Тогда я предпоследней, капитан, — прошептала она, оторвавшись на мгновение. И снова коснулась её губ, легко, почти невесомо, словно пробуя на вкус невозможное, ставшее реальным в этот сумасшедший день. И Беллатрикс, на это короткое мгновение прикрыла глаза и ответила мягче, чем Гермиона могла представить. — Идём, — сказала она наконец, прерывая поцелуй. Всё ещё плавающий в центре Лондона «Боинг» не был лучшим местом для этого. Беллатрикс подхватила фуражку, упавшую во время удара и одним плавным движением водрузила её на голову. Заправила под неё темные выбившиеся пряди нетерпеливым жестом. И обернулась на Гермиону, подмигнув ей. Это было одно короткое, дерзкое, совершенно неуместное в данной ситуации действие. Но в нём было столько харизмы, столько спокойной, уверенной в себе силы, что у Гермионы перехватило дыхание. Боги, как же ей это идёт. Эта фуражка, низко надвинутая на лоб. Эта форма капитана воздушного судна. Эта профессия, требующая той самой смелости и решимости. Эта женщина, только что посадившая мёртвую машину на реку в центре Лондона, выглядела так, словно только что вышла из салона красоты, а не из бедственной и моментами безысходной ситуации. Поразительная. Беллатрикс открыла дверь кабины и первой вошла в салон. Внутри царил управляемый хаос. Пассажиры, ещё пару минут назад простившиеся с жизнью и внезапно получившие её обратно, суетились в проходах, и их эмоции плескали через край. Кто-то смеялся нервным, срывающимся смехом. Кто-то плакал, прижимая к себе детей. Кто-то, вцепившись в спинки кресел, отказывался двигаться с места, парализованный шоком. Большинство, конечно же, пытались пробиться к выходу и поскорее. Флер, ещё две девушки бортпроводницы, чьих имён Гермиона не помнила, и два мужчины-стюарда работали быстро и профессионально. Они распаковывали надувные трапы, открывали аварийные выходы на крылья и направляя поток людей. Салон качало. Самолёт, лишённый тяги и теперь ставший речным судном, явно для того непредназначенным, неуклюже покачивался на волнах Темзы, и это добавляло происходящему сюрреалистичности. Гермиона вдруг заметила, что нигде не было видно Лаванды. Беллатрикс, едва переступив порог кабины, стала другим человеком. Уже совершенно не верилось, что минуту назад она отвечала на поцелуй Гермионы. Теперь это был командир воздушного судна, отвечающий за эвакуацию, и голос её, усиленный многолетней привычкой перекрывать шум двигателей, разнёсся по салону, перекрывая гул голосов: — Сохраняем спокойствие! Левый борт — надувные трапы, правый борт — выход на крыло! Детей вперёд, женщин вперёд, без давки! Не раскачивайте его и всем будет проще. Они обе двинулись по проходу, помогая тем, кто замешкался. Пожилому мужчине, дрожащими пальцами пытавшемуся отстегнуть ремень, Блэк отстегнула его одним движением. Гермиона заметила женщину с младенцем, застывшую в кресле с остекленевшим взглядом и начала мягко, но настойчиво уговаривать встать и пройти к выходу, подталкивая за плечо. Беллатрикс схватила мальчика лет десяти, который потерял родителей в толпе, указала, куда идти, и добавила что-то на ухо, от чего мальчик перестал плакать и кивнул. Гермиона помогала ей, не столько командуя, сколько подхватывая людей там, где требовалась ещё одна пара рук. Она видела, как за левым бортом надуваются ярко-оранжевые трапы, как по ним, один за другим, спускаются пассажиры, на подготовленные бортпроводниками шлюпки, как с правого борта люди выбираются на крыло. Огромное и величественное, оно теперь, надвисало своим концом над каменной набережной. С реки уже подходили первые катера, скорее всего не спасательные службы, а те, кто просто оказался рядом. Салон постепенно пустел. Гермиона, стоя у выхода на крыло, чувствовала, как внутри нарастает странное, почти физическое нетерпение. Ей хотелось на воздух. На сушу. Прочь из этого самолёта, который ещё несколько минут назад мог стать их братской могилой. Она провожала взглядом последних пассажиров, и каждый покидающий борт человек словно облегчал её собственную ношу. Эвакуация была долгой и неудобной, но наконец-то подходила к концу. Гермионе уже не терпелось почувствовать под ногами твердую землю, а не раскачивающийся фюзеляж, вдохнуть побольше воздуха и куда-нибудь сесть перевести дух от этого сумасшествия. Она уже была на низком старте, готовая выбраться на борт рыбацкого судна, ждавшего около надувного трапа. Но Беллатрикс не спешила. Она стояла в опустевшем салоне и молча смотрела на ряды пустых кресел. И только когда последний пассажир, тот самый очень пожилой мужчина, которому она помогла с ремнём, скрылся за выходом, Беллатрикс повернулась к ней. — Ты ещё здесь? — спросила она, и в голосе её мелькнула тень улыбки. — По-моему, я всё сказала вам ещё в кабине, — подошла к ней Гермиона. Теперь они вдвоём молча смотрели на ряды опустевших кресел. И думали, вероятно, тоже об одном. Здесь могла быть совершенно другая картина. Вместо людей, покинувших салон со своими детьми, людей, которые сейчас будут давать интервью прессе и отзваниваться родственникам, что уже наверняка успели оборвать телефоны авиакомпании от беспокойства, здесь могли уже работать спасательный службы, ища среди тонущих обломков остатки тел. И жизни сотен семей никогда больше не стали бы прежними. А всё решали секунды. И профессионализм женщины стоящей рядом, которому давно поклонялась Гермиона. Блэк наконец сдвинулась с места. Но направилась она не к надувным трапам, а к правому аварийному выходу, там, где немногие смельчаки решились выйти на крыло. Гермиона, если честно, предпочла бы другой выход. Но падать в грязь лицом перед капитаном, а тем более выходить по отдельности, хотелось меньше всего. Беллатрикс вылезла на крыло. И Гермионе, волей неволей пришлось сделать то же самое. Положение было неустойчивым, но у него было один огромный плюс — она наконец вдохнула полной грудью. Свежий утренний воздух, был по-домашнему лондонским. Он ударил в лицо, смывая духоту кабины. Металл под ногами неприятно шатался. Огромное крыло «Боинга» мягко покачивалось на воде, и каждый шаг отдавался дрожью где-то в животе. Гермиона с ужасом наблюдала за туфлями Беллатрикс, шагающими по мокрой, скользкой поверхности словно по красной дорожке. Гермиона же аккуратно, совершенно без той же грации, двигалась следом, стараясь не смотреть вниз, где в нескольких метрах плескалась серая вода Темзы. А на берегу уже кажется собрался весь Лондон. Набережная была заполнена людьми. Спасательные службы уже были на месте. Пожарные машины, кареты скорой помощи, полицейские автомобили, всё это мигало синими, красными, оранжевыми огнями. Пожарные в яркой форме помогали пассажирам спускаться с подошедших катеров. Медики уже развернули пункт первой помощи прямо на тротуаре, укутывая спасённых и проверяя их целостность. Полицейские оцепляли периметр, сдерживая толпу зевак, которые всё прибывали. Люди с телефонами, с собаками, с детьми на плечах, все хотели увидеть чудо своими глазами. И пресса. Боже, сколько там было прессы. Микроавтобусы с логотипами BBC, Sky News, CNN, ITV. Операторы с камерами на плечах, журналисты с микрофонами, которые что-то кричали в прямом эфире, перекрикивая шум сирен. Вертолёты кружили над головой, и их лопасти рубили утренний воздух, добавляя к хаосу ещё один слой шума. Гермиона видела всё это как в тумане. Слишком много впечатлений, слишком много шума, слишком много жизни после того, как она уже попрощалась с ней. Они дошли до края крыла. И тут Гермиона заметила машину. Длинный чёрный автомобиль представительского класса, который остановился прямо у оцепления, игнорируя протесты полицейских. Из него вышел мужчина. Высокий. Темноволосый. В безупречно сидящем тёмно-сером костюме, который явно стоил больше, чем Гермиона зарабатывала за полгода. Серебристый галстук, запонки, блеснувшие в утреннем свете. Он двигался сквозь толпу так, словно та была не толпой, а пустым пространством — люди сами расступались перед ним, не понимая, кто это, но чувствуя: этот человек здесь главный. Он шёл не к основному столпотворению у трапов, а прямо к крылу, к тому месту, где Беллатрикс уже готовилась спрыгнуть. Когда она оказалась на самом краю, он протянул ей руку — не попросил, не предложил, а просто взял её ладонь в свою и почти выдернул на себя, едва не оторвав от земли. — Ты с ума сошла?! — его голос прозвучал резко, громко, с той особой интонацией, которая бывает только у людей, имеющих право так говорить. Гермиона, спрыгивая следом, услышала каждое слово. И узнала его. Рудольфус Лестрейндж. Главный акционер, директор авиакомпании. Она видела его в основном в интернете на корпоративных фотографиях, на записях годовых собраний, на обложках статей о развитии авиации. Вживую он оказался ещё более внушительным: точеные черты лица, холодные серые глаза, разворот плеч, который не спрятать никаким костюмом. Внешне аристократ до мозга костей. Но больше того, Гермиона узнала этот голос. Это был тот самый голос, который вмешался в переговоры с диспетчером. Тот самый, что сказал: «Белла, что ты творишь?» и просил назвать причины отказа двигателя. Только теперь он звучал не через гарнитуру, а вживую, и в нём не было никакой профессиональной сдержанности. — Белла, твою мать, никогда больше так не делай! — он выглядел непоколебимым внешне, но голос выдавал нервозность с потрохами. — Ладно. В следующий раз направлю нос прямо в Букингемский, — с абсолютно невозмутимым лицом ответила Беллатрикс. Вместо ответа он притянул её к себе, за ту самую руку, которую всё ещё не отпускал, и обхватил за талию, не давая вывернуться. Наклонившись почти к самому уху, он произнёс: — Ты безумно меня напугала. Он был выше Беллатрикс почти на голову. Безупречный костюм, серебристый галстук, аристократическая бледность. Она в форменном кителе с четырьмя золотыми полосками, в фуражке набекрень, с растрёпанными волосами и дикой неукрощённой грацией. Они стояли так и выглядели как идеальная картинка. И Гермиона, стоя в шаге от них, чувствовала себя совершенно, абсолютно лишней. Беллатрикс отстранилась первой, довольно мягко, но решительно. И в этот самый момент к ним подошла Лаванда. Гермиона не успела даже испытать привычный укол неприязни, так как всё произошло слишком быстро. Лестрейндж повернулся к Лаванде, и его лицо, только что бывшее встревоженным, стало непроницаемым. — А вы, кстати, уволены, — произнёс он тоном, который был в разы грубее всего, что он говорил Беллатрикс. — Что? — Лаванда замерла. Она шла к Беллатрикс, не к Лестрейнджу. Едва ли она вообще знала его в лицо, и уж точно не ожидала такого поворота событий. Впрочем, как и Гермиона. — Почему? — только и смогла спросить она. — Все камеры, все очевидцы, — он обвёл рукой набережную, где действительно каждый второй держал телефон, где операторы BBC снимали общий план, где камеры наблюдения Тауэрского моста фиксировали каждую секунду происходящего, — все вокруг засняли, как вы первая выпрыгнули в спасательный плот. Стюардесса моей компании не может выйти первой в такой ситуации. Берите пример с капитана, у которого, в отличие от вас, есть честь и достоинство. Вот в чём в чём, а в этом Гермиона была согласна с ним на тысячу процентов. Лаванда открыла рот, закрыла, бросила отчаянный взгляд на Беллатрикс, но та смотрела не на неё, а куда-то поверх её плеча, с абсолютно непроницаемым лицом. — Заберёте документы в офисе, — закончил Лестрейндж. Лаванда, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла, пряча глаза. И на какое-то мгновение Гермионе даже стало её жалко. На одно, совсем крошечное. Пока не вспомнилось всё остальное. Рудольфус проводил стюардессу взглядом и снова повернулся к Беллатрикс. Выражение его лица сменилось — гнев ушёл, осталось что-то тёмное, глубокое, почти беспомощное. — Я тебя… — он покачал головой, не находя слов. — Я тебя… — Уволишь? — усмехнулась Беллатрикс, глядя ему прямо в глаза. — Шутишь? Это минимум тянет на звание героя и премию. — Звание оставь себе, — она отмахнулась, — премия пойдёт на закрашивание седины, — глаза её бегали, оглядывая набережную. Пути к отступлению были отрезаны, Гермиона и сама видела это. Везде пресса, везде камеры, везде люди, некоторые из которых уже тыкали пальцами в сторону Беллатрикс. — В любом случае, я твой должник, — тихо произнёс Рудольфус. Гермиона стояла в двух шагах и чувствовала, как внутри всё сжимается. Ревность поднялась откуда-то из живота слишком резко. Это она целовала Беллатрикс. Это её руки сжимали плечи капитана десять минут назад. Это ей Беллатрикс ответила. Так ведь, ответила же? Или я себе это придумала? Или это был просто адреналин, просто эмоции, просто благодарность за то, что я не подвела? С каждой минутой, отдаляющей этот момент, сомнений становилось всё больше. А с каждым взглядом на Рудольфуса — и подавно. А может, он тоже… целовал её когда-нибудь? Мысли жгли неприятно, словно глотки чистого кипятка, болезненно проходящие вниз. Но отрицать очевидное тоже было глупо. Они явно близки. Он говорит ей «Белла». Он сжимает её в объятиях и говорит, что она его напугала. Он владелец компании, статный, аристократичный и по праву находящийся рядом с ней. А я стою рядом и молчу в тряпочку. И думаю о том, что когда я сказала о чертовом кружеве ей… это было как-то жалко. Жалко и глупо. Какое ей вообще дело? И почему я, черт возьми, не могла промолчать? — Правда? — продолжала разговор Беллатрикс, не замечая её состояния. — Тогда вывези нас отсюда мимо прессы, — она кивнула в сторону кордона журналистов, которые уже прорвали оцепление и выдвигались в сторону их скромной компании с микрофонами. Нас — услышала Гермиона. Нас. Рудольфус проследил за её взглядом и коротко кивнул: — Без проблем, — он обернулся к своему автомобилю и сделал едва заметный жест рукой. Чёрный Mercedes S-класса, стоявший у тротуара, мягко тронулся с места и подъехал ближе. Беллатрикс повернулась к Гермионе и негромко сказала: — Садись вперёд. Гермиона, не имея привычки ослушаться капитана, пошла к машине. Водитель уже открывал перед ней переднюю дверь. Светлый кожаный салон, запах дорогого кондиционера и самой кожи. Она села, сразу почувствовав себя самозванкой. Рудольфус тем временем сам открыл заднюю дверь перед Беллатрикс, и она скользнула внутрь с той же легкой грацией, с какой делала всё. Он сел следом, и дверь закрылась с мягким, дорогим щелчком доводчиков. — Поехали, — бросил он водителю. Машина мягко тронулась, объезжая толпу, и Гермиона в последний раз бросила взгляд на Темзу. Boeing «три семёрки» в ливрее родной компании, огромный и величественный, покачивался на воде у самого берега. Его белый фюзеляж блестел в утреннем солнце, хвостовое оперение с цветами британского флага возвышалось над набережной. Вокруг него всё ещё суетились спасатели, а рядом, кажется, подгоняли краны. Пустой. Спасённый. Красавчик. Гермиона отвернулась и начала скользить взглядом по передней панели машины и экрану медиасистемы, где отображался тихо играющий трек. — Куда едем, шеф? — обратился водитель к Лестрейнджу, выезжая в сторону более свободного с затором. Им повезло — все стремились к месту главного события дня в Лондоне, и лишь они одни — от него подальше. Гермиона не имела возможности культурно и уместно обернуться, а потому лишь догадалась, что в этот момент Лестрейндж посмотрел на Беллатрикс. — Домой? — спросил он так, словно это было их повседневным диалогом. — В аэропорт, служебный паркинг, — ответила она без колебаний. Лестрейндж, кажется, такому заявлению удивился. — Серьёзно? Тебе мало вождения на сегодня? Давай сразу до дома, если нужна машина завтра, пришлю тебе водителя на служебной. — Руд. — Белл, ну правда, после такого это безумие… — начал он, но она перебила. — Если тебе сложно, я дойду пешком, — уже холоднее настояла она на своём. — Сэм, едем, — сдался он, отдав команду водителю. Гермиона повернулась к окну, всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке. Она даже не знала, что будет дальше. Они ведь с Беллатрикс и словом не обмолвились о том, куда направляются. Да и вместе ли вообще? С чего я это взяла? Может, она хочет домой отдыхать после такого кошмара и никого не видеть. А может, её вовсе кто-то ждёт там. Я ведь даже не знаю, есть ли у неё отношения. Единственное замечание — палец без кольца. Но ведь на работе это не показатель. И я полезла к ней целоваться. Не зная о ней ничего, что не касается авиации. Браво, Гермиона. А теперь ты ревнуешь её к хозяину компании, который может и вовсе её… Да, когда угрозы для жизни больше нет и ты знаешь, что скорее всего не умрешь ближайшие минуты, жизнь снова становится в сотни раз сложнее. А ведь в тот момент казалось, что так уже не будет. — Что дальше? — словно прочитав мысли Гермионы, спросила Блэк. Только в её голосе не слышалось волнения или надежды. Сухой вопрос по работе. Вряд ли это на самом деле так. Гермиона плохо знала её, да. Но одно она знала точно — в авиации она не по причине денег, статуса или прочей чуши. По взгляду темных глаз на самолеты, по спокойствию в кабине, по сотне других мелочей, заметных только человеку, разделяющему эти чувства, Гермиона знала, что в авиации она по любви к самолетам, по безмерной страсти к свободному бескрайнему небу. — Не думай об этом пока, — уклончиво ответил Рудольфус. — Затруднительно, — хмыкнула Блэк, подтверждая все мысли Гермионы по этому поводу. — Посмотрим что выдвинет государство. Всё что внутри компании не бери в голову, я решу, от тебя и твоей коллеги максимум потребуется пару подписей. Гермиона была приятно удивлена таким поворотом событий, ведь и сама сильно переживала за своё будущее. Она прекрасно знала, что не всегда героические посадки оборачиваются для пилотов премией и званиями. В истории гражданской авиации нередки случаи, когда авиакомпания предъявляет пилотам через суды огромные иски на миллионы за ущерб самолету и самой компании, не говоря уж о мгновенном увольнении и дальнейшим завершением карьеры. Поэтому настолько хорошая реакция Лестрейнджа даже настораживала, но не могла не радовать. И что-то не очень тонкое Гермионе подсказывало, лети она с другим первым пилотом — ситуация могла быть иной. — Сейчас решу вопросы с прессой и проведу весь день в органах. Вечером наберу тебе, пока ничего не могу обещать. Эта фраза повисла в воздухе салона и надеждой и тревогой одновременно. — Мистер Лестрейндж, — вдруг неожиданно сама для себя, начала Гермиона, немного повернув голову назад, — а что будет с Боингом? Лестрейндж, сидящий на почетном расстоянии от Блэк, усмехнулся, обращая взгляд к ней на несколько секунд. — Кого-то мне это напоминает, — он скользнул усмешкой по Беллатрикс и вернул лицу серьёзность, отвечая Гермионе, — попробуем поднять целиком. Но вероятнее всего придется распиливать или разбирать прямо там. Даже если мы вытащим его из воды целым, в центре Лондона слишком мало места, чтобы транспортировать его так. — Жаль, — поджала губы Гермиона. — Да, — согласилась с ней Беллатрикс. — Я старалась быть с ним мягкой. Лестрейндж снова усмехнулся. — Самолеты — единственные, кто видел от тебя это качество. Гермиона отвернулась и перевела взгляд на окружение. За окном уже виднелись окрестности аэропорта. Как же мало мы недотянули, для того, чтобы всё было хорошо, — подумала Гермиона. А точно ли «хорошо»? Была бы я счастлива, если бы просто вышла сейчас с рейса, успешно посаженного по расписанию? И не сидела бы сейчас в одной машине с Беллатрикс и владельцем всей авиакомпании, которого и вовсе не видела раньше. Мы бы не подняли на ноги весь город. И я бы не поцеловала её в кабине. Скорее всего, никогда в жизни бы не поцеловала. Сейчас я бы просто шла домой по Лондону, разрываясь от мыслей о том, что Беллатрикс пойдёт вечером ужинать с Лавандой, ведь «посадка прошла без приключений». А он взял и уволил её. И скорее всего, мы больше никогда не увидимся. И вряд ли это сделает Беллатрикс. И я всё ещё с ней в одной машине, подъезжаю к внутренней парковке аэропорта. Может быть, всё что ни делается, и правда к лучшему? Машину пропустили на территорию без проверки. Проехали служебный вход и завернули к паркингу. Беллатрикс вышла первой. Гермиона сделала то же самое, и краем глаза заметила, что Лестрейндж тоже не остался в машине. — Можно тебя? — сказал он, и вопрос был риторическим, потому что он уже взял её под локоть, отводя от Гермионы. Машина предусмотрительно отъехала немного дальше, ожидая с заведенным двигателем. Гермиона, не зная, куда себя деть, достала телефон, включила его и чуть не выронила из рук. Экран взорвался шквалом уведомлений. Пропущенные звонки, сообщения в мессенджерах, оповещения новостей. Мама — двенадцать пропущенных, папа — восемь. Друзья, коллеги, бывшие однокурсники по лётной школе, с которыми она не общалась годами. Все они увидели новости. Все они уже знали, что она была на этом борту. Она прислонилась к бетонной колонне парковки и начала быстро набирать ответы. «Я в порядке. Правда. Всё хорошо. Позже наберу. Не могу говорить сейчас». Она писала это снова и снова, разным людям, одними и теми же словами, и внутри у неё всё сжималось от странного, необъяснимого чувства. Она могла бы просто пойти домой. Никто её не держал. Она могла бы взять такси, доехать до своей квартиры, принять душ и отвечать на звонки сколько угодно. Её никто не заставлял стоять здесь, на служебной парковке аэропорта, в промокших туфлях, с саднящим от усталости телом. Но она не уходила. Она стояла и делала вид, что страшно занята перепиской, хотя на самом деле просто ждала. Чего — она и сама не знала. Может быть, того, что Беллатрикс обернётся и скажет ей хоть что-то. Может быть, того, что этот сумасшедший день не закончится вот так вот молчаливым расставанием на парковке. Может быть, она просто не могла заставить себя уйти от этой женщины. Не сейчас, не после всего этого, даже не поговорив. Хотя и она не была уверена в том, что сможет связать два слова. О чем нам говорить сейчас? И зачем? — металось в голове между ответами. Краем глаза она видела, как Беллатрикс и Рудольфус стоят поодаль. О чём они говорили, она не слышала, могла только видеть, как он наклонился к ней, что-то тихо и настойчиво говоря, и как Беллатрикс, скрестив руки на груди, слушала его с непроницаемым лицом. В какой-то момент он коротко коснулся её плеча и отступил. Машина, ждавшая поодаль, мягко подъехала, и Лестрейндж сел в неё, бросив последний взгляд на Беллатрикс через тонированное стекло. Mercedes развернулся и тихо выехал с парковки. Беллатрикс повернулась и направилась к ней. Гермиона поспешно убрала телефон в карман, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Она не знала, что сказать. Она не знала, что будет дальше. — Идём? — произнесла Беллатрикс, поравнявшись с ней, и в голосе её не было ни вопроса, ни приказа. Скорее констатация факта. Как будто то, что они пойдут вместе, было чем-то само собой разумеющимся. Гермиона кивнула. Она даже не спросила куда. Это не имело значения. Если бы Беллатрикс позвала её обратно в кабину покачивающегося на воде «Боинга», она бы пошла. Не раздумывая. Просто потому, что после всего, что случилось, мысль о том, чтобы сейчас расстаться, казалась невозможной. Они пошли через парковку. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить бетонные плиты тёплым светом, но воздух всё ещё был прохладным. Гермиона шла на полшага позади, по привычке. Беллатрикс остановилась у машины и достала ключи. Короткий писк разблокировки, и фары большого серого внедорожника мигнули, приветствуя хозяйку. Матовый серый кузов и хищный силуэт Mersedes c тонированными стёклами. Машина была поразительно похожа на хозяйку. — Садись, — бросила Беллатрикс через плечо, открывая водительскую дверь. Гермиона обошла капот и села в пассажирское кресло. — Добро пожаловать на борт, — Беллатрикс закинула фуражку на заднее сидение и завела двигатель одним касанием кнопки старта. Гораздо проще, чем в самолете. И никакого воя турбин и отказывающего двигателя. Низкий и приятный рокот заполнил салон. Положив одну руку на руль, она кинула взгляд на зеркало, трогаясь с места. — Что за взгляд? — спросила она, заметив, как Гермиона на неё смотрит. — Непривычно. Никогда не видела вас за рулём машины. — Думаешь, ей я управляю хуже, чем самолётом? — иронично отозвалась Беллатрикс, выезжая с парковки. — После сегодняшнего дня я вообще не поверю в то, что вы можете управлять плохо хоть чем-то в этом мире. Беллатрикс усмехнулась, но ничего не ответила. Они выехали за ворота аэропорта и влились в утренний поток машин, направляющихся в центр. Лондон только недавно проснулся. Витрины магазинов зажигались, офисные работники спешили по тротуарам с картонными стаканчиками кофе, автобусы разгружались на остановках. Обычный городской день. Только не для них. — Домой? — спросила Беллатрикс, когда они проехали Трафальгарскую площадь. Гермиона открыла рот, чтобы сказать «да». Это было бы правильно. Разумно. Любой адекватный человек после аварийной посадки едет домой, принимает душ и ложится спать. Она должна была сказать «да». Но меньше всего ей хотелось уходить от Беллатрикс, и слова вырвались сами, прежде, чем мозг смог обработать их уместность: — К вам? Беллатрикс кинула на неё короткий взгляд. Он не был удивленным, скорее оценивающим. А потом уголок её губ дрогнул в усмешке. — Можно и ко мне, — ответила она спокойно, словно речь об этом шла у них каждый день, и свернула на развязку, ведущую к выезду из города. Гермиона выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание. Она только что пригласила себя в дом к Беллатрикс Блэк. Капитану, которого она два года считала неприступной ледяной королевой. И она сказала «да». Просто так. Они ехали по западной окраине Лондона, и дома за окнами постепенно редели, уступая место зелени. Гермиона смотрела на проплывающие мимо деревья и чувствовала, как внутри разливается что-то странное, похожее на покой. Она попыталась понять, что именно вызывает это чувство, и вдруг осознала, что у всего была только одна общая черта — Беллатрикс. Всё это безумное утро, от отказа двигателей до посадки на воду, от криков в кабине до поцелуя, от паники до эвакуации, именно она держала эту атмосферу. Среди хаоса, среди воя сирен и криков пассажиров, среди собственного страха и сомнений, Беллатрикс оставалась точкой уверенности, и именно она не дала своим состоянием Гермионе удариться в панику. И чем дольше они молчали, тем больше Гермиона думала. И это оказалось ошибкой. Потому что потом накатило осознание произошедшего. Сначала пошла лёгкая, незаметная дрожь в пальцах. Затем ей стало холодно. Она подумала, что виновник всему кондиционер, который дул ей прямо в лицо, и тихо попросила: — Можно выключить кондиционер? Пальцы Беллатрикс не глядя несколько раз нажали клавишу на центральной панели. Поток холодного воздуха исчез, но тряска стала только сильнее. Гермиона стиснула зубы, пытаясь унять дрожь, но тело её не слушалось. Мелкая вибрация переросла в крупную, её колотило так, что она слышала, как зубы постукивают друг о друга. — Тут кондиционером не поможешь, — сделала вывод Беллатрикс, бросив на неё короткий взгляд. Она включила поворотник и мягко затормозила у стеклянного минимаркета на выезде из города. Беллатрикс заглушила двигатель, взяла кошелёк с центральной консоли и вышла из машины, не сказав больше ни слова. Гермиона осталась одна. Её колотило. Она смотрела на свои руки. Они дрожали так, словно она держала в них оголённый провод. Дыхание стало частым, поверхностным. Она попыталась вспомнить дыхательные упражнения, которым её учили — вдох на четыре счёта, задержка, выдох на семь. Но дело в том, что это состояние не было паникой, против которой помогало дыхание. Это было попыткой сброса напряжения шокированной и перегруженной нервной системы. Перед глазами снова и снова всплывали картинки. Тауэрский мост, несущийся навстречу. Стена брызг за лобовым стеклом. Букингемский дворец под крылом. Хотелось стереть это из памяти как страшный сон. Дверь открылась. Беллатрикс села за руль и протянула ей бутылку виски. Тёмное тяжелое стекло и золотистая этикетка блеснули в лучах солнца. Гермиона взяла её обеими руками, и бутылка задрожала вместе с ними. — Сразу отпустит, поверь опытному человеку, — сказала Беллатрикс, заводя двигатель и трогаясь с места. Гермиона открутила крышку и сделала глоток. Виски обжёг горло, прошёл в грудь горячей волной. Она закашлялась, но сделала ещё один глоток. И правда. Тряска начинала понемногу отступать, возвращая ей контроль над телом. Они выехали на трассу. За окнами потянулись поля, перелески, редкие фермерские дома. Лондон остался позади, и вместе с ним, казалось, отступало и напряжение. Гермиона сделала третий глоток и наконец смогла ровно вдохнуть. — Спасибо, — прошептала она. — Со мной это было после посадки на брюхо без шасси. Тоже накрыло с опозданием, когда сосредоточен в моменте как-то не до этого. Да. Правда мне было не до истерик не по этой причине… — Расскажете? — Ничего интересного, международный рейс Лондон — Санкт-Петербург. Мой первый в жизни рейс в качестве первого пилота, — она усмехнулась, а Гермиона едва не потеряла дар речи. — После взлета пьяный механик говорит мне, что у нас нет шансов на выпуск шасси, механизм заклинило намертво. За три часа в небе я повторила разом всю программу лётного. Второй пилот — Антонин Долохов тонко намекает мне весь полёт, что я убью нас всех. Выжигаем топливо до нуля, аварийная полоса земли, искры, дым, вокруг два десятка пожарных машин, полполосы юзом и ни одной жертвы. — Кошмар, — только и смогла сказать Гермиона, отпив ещё виски. Она и представить не могла, что было бы с ней, случись у неё такой первый рейс в качестве капитана. Сколько ещё неизвестной мне смелости таится в этой женщине? — Честно? — продолжила Блэк. — Земля без полосы и шасси страшнее воды. Я всерьез думала о военной авиации из-за посадок на воду, однако выиграла гражданская, самолеты в ней масштабнее. Но никогда бы не подумала, что всё же совмещу одно с другим. Они ехали по пустой трассе, и солнце заливало салон. Гермиона, всё ещё сжимая бутылку в руках, смотрела вперёд и думала о том, что никогда в жизни не пребывала в настолько смешанных чувствах. Виски сделал своё дело. Алкоголь, смешанный с запоздалым адреналином и полным физическим истощением, расслабил тело, а за ним понемногу подтянулся и разум. Тряска ушла, оставив после себя приятную, чуть звенящую пустоту. Гермиона сделала ещё глоток и поняла, что уже не думает о крушении. Не думает о том, как близка была смерть. Мысли её текли в другом направлении, таком тёплом, тягучем и совершенно неуместном для второго пилота, только что пережившего аварийную посадку. Она сидела, развернувшись в кресле почти вполоборота, и рассматривала Беллатрикс, абсолютно того не скрывая. И посмотреть было на что. Беллатрикс вела машину одной рукой, а вторая свободно лежала на подлокотнике, и в этом движении было столько же ленивой грации, сколько и во всём, что она делала. Форменный китель она сняла давно, оставшись в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, и Гермиона впервые видела её предплечья, тонкие, но сильные, с голубоватыми нитями вен под бледной кожей. Фуражка лежала на заднем сиденье, и без неё Беллатрикс выглядела иначе. Моложе, и менее строгой, но при этом ничуть не менее опасной. Тёмные волосы, окончательно выбившиеся из прически, тяжело лежали на плечах, и солнечный свет, просачивающийся сквозь тонированные стёкла, путался в них, выхватывая проблески почти синего отлива. У Гермионы пересохло в горле, и дело было не в виски. Она смотрела на линию её подбородка, на острые скулы, на тёмные ресницы, и думала о том, что эта женщина — самое прекрасное, что она видела в жизни. И самое пугающее. От неё исходило то, что невозможно описать словами. Магнетизм, который не имел отношения ни к красоте, ни к статусу, ни к власти. Что-то большее, заставляющее сердце биться быстрее, а мысли путаться. Я целовала её. Эта мысль вспыхнула в сознании, как сигнальная лампа на приборной панели, и Гермиона едва не задохнулась от остроты воспоминания. Она целовала эту женщину. Она чувствовала вкус её губ. Она запускала пальцы в эти волосы, сминала этот воротник, слышала её дыхание рваное, горячее, смешанное с собственным. И Беллатрикс ответила. Не оттолкнула и не замерла, а ответила, да так, что у Гермионы до сих пор всё переворачивалось внутри при мысли об этом. А теперь она сидит здесь, в её машине, с бутылкой её виски в руках, и едет к ней домой. Как это вообще возможно? Гермиона поймала себя на том, что смотрит на её руки. На шикарные пальцы, легко лежащие на руле. Те самые пальцы, которые несколько часов назад вжимали штурвал, удерживая стометровую махину на грани сваливания. Те самые пальцы, которые потом сжимали её затылок, притягивая ближе. Ей хотелось коснуться их снова. Взять её руку в свою, переплести пальцы, почувствовать тепло кожи. Ей хотелось гораздо большего. Того, о чём она даже думать боялась, но что сейчас, под действием алкоголя и запоздалого осознания собственной смертности, казалось уловимым, почти возможным. — Грейнджер, — голос Беллатрикс разрезал тишину, — я, конечно, тоже рада, что не стала призраком после сегодняшнего, но ты во мне дыру прожжёшь. Она бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида и снова на дорогу. — Что именно тебя так заворожило? Моя безупречная причёска? — она демонстративно провела рукой по растрёпанным волосам. — Ваше всё, — тихо ответила Гермиона, и слова эти прозвучали слишком честно, слишком обнажённо. — Пятая часть бутылки, и ты уже готова петь мне серенады. Я запомню эту дозу. — Можно очень нескромный вопрос? — выпалила Гермиона, сама не веря, что это спросит. — Что у вас Лестрейнджем? Сначала она ответила той медленной, тягучей усмешкой, от которой у Гермионы всегда подкашивались ноги, лишь после сказав короткое: — Ничего. Настолько простой и настолько сложный одновременно ответ только озадачил Гермиону. — Мне показалось, вы близки, — сдержанно сказала она, по правде говоря не поверив Беллатрикс. — Мы учились вместе в лётном, поэтому так неформально общаемся, — пояснила она. — Я понимаю, что ты видела большее, но давай я сразу поясню, что его отношение ко мне — это его проблемы. — Хм, — хмыкнула Гермиона, — тогда у меня ещё более нескромный вопрос. — Давай побуду экстрасенсом. Почему мы не вместе? Гермиона кивнула. — Ты видишь не всё, — прикусила губу Беллатрикс, снижая скорость и переводя взгляд на Гермиону, — если только между нами, то Лестрейндж мудак, из-за которого мы сегодня чуть не погибли, — сказала она, и у Гермионы едва не отвисла челюсть. — Что? — Топливные фильтры, — Беллатрикс снова смотрела на дорогу, но голос её стал жёстче. — из-за них отказали оба двигателя. Их должны были поменять месяц назад, когда борт проходил плановое техобслуживание, я видела его документацию. Но кто-то наверху решил, что можно подождать. Оптимизация бюджета. Экономия в двадцать тысяч фунтов. — Двадцать тысяч? — переспросила Гермиона. — Двести десять жизней стоили двадцати тысяч? — В бухгалтерской ведомости — да, — Беллатрикс скривила губы. — Я написала рапорт месяц назад. Лично. Указала, что борт гоняют на коротких плечах, что топливо в Эдинбурге идёт из резервных хранилищ с повышенным осадком, что фильтры нужно менять чаще. Знаешь, кто подписал перенос замены, всё проигнорировав? Собственноручно. В обход техдиректора и всех протоколов. Гермиона молчала, переваривая услышанное. Человек, который только что на набережной обещал премию и называл Беллатрикс героем, который обнимал её и говорил, что она его напугала, который уволил Лаванду за трусость — этот же человек и был причиной всего. — Он знает, что вы знаете? — Конечно знает, — Беллатрикс усмехнулась, но в этой усмешке не было и грамма тепла. — Потому и бегал вокруг меня на набережной, как побитый пёс. Не из благородства, Грейнджер, вернее, не только из благородства. Если этот рапорт всплывёт при расследовании, у него будут очень большие проблемы. И он это знает. — Вот почему вы отказались от звания героя. — Главный герой этой драмы он, а не я, — она едва не закатила глаза. — Не моя история. Он всегда таким был, а я терпеть не могу ненадежных людей. К черту его. Моя очередь нескромных вопросов. Красное кружево было шуткой или нет? Гермиона чуть не подавилась очередным глотком виски и закашлялась. — Понятно, — заключила Блэк, сопроводив эту реакцию коротким взглядом. Гермиона открыла рот, потом снова закрыла его. А после сделала ещё один глоток виски. — Мне вот интересно, сколько ещё лет ты бы молчала, если не авария? — продолжила она, словно вела монолог сама с собой. Гермиона заметила, что скорость на спидометре заметно падает. — И как вообще у тебя хватает выдержки? — продолжала Беллатрикс, выискивая что-то глазами впереди и не глядя на Гермиону вовсе. — Потому что у меня её, — она включила поворотник коротким движением пальца и свернула на проселочную дорогу в лес, — больше нет. Гермиона не успела понять, что именно произошло. Сначала она подумала, что это дорога к дому Беллатрикс. Но когда они остановились посреди поляны в лесу, окруженной только высокими деревьями, сквозь которые пробирались солнечные лучи, она начала в этом сильно сомневаться. Однако, когда машина встала на электронный ручник, едва заметно осев, а Беллатрикс всем корпусом наклонилась над ней, сомнений не осталось никаких. Особенно, когда через мгновение они обе рванулись навстречу друг другу, сталкивая обоюдную страсть в новом, совершенно нескромном и глубоком поцелуе. Он был совершенно другим. Медленным в своём начале и стремительным в развитии. Уже полностью осознанным и требовательным. Гермиона почувствовала, как ладонь Беллатрикс легла на её затылок, притягивая ближе, и ответила тем же, запуская пальцы в её волосы, окончательно разрушая остатки причёски. Тёмные пряди рассыпались по плечам, и Гермиона наконец могла коснуться их так, как мечтала бесчисленное количество раз, проводя сквозь них ладонями, едва заметно сжимая пальцами. Беллатрикс целовала её жадно и глубоко, но при этом в каждом её движении чувствовалась та самая точность, которую Гермиона так хорошо знала по кабине пилотирования. Только теперь эта точность была направлена не на штурвал, а на неё. Только на неё. Её язык скользнул по губам Гермионы требовательно и властно, и Гермиона ответила на это движение с готовностью, которая испугала бы её саму, если бы она ещё была способна бояться. Но страх ушёл. Осталось только желание. Острое безумное желание. Она почувствовала, как пальцы Беллатрикс скользнули по её шее, спускаясь к воротнику форменной рубашки. Верхняя пуговица поддалась легко, Беллатрикс расстегнула её одним движением, даже не глядя. Гермиона выдохнула в поцелуй и сама потянулась к её рубашке, но пальцы дрожали, и пуговица не поддавалась. Беллатрикс издала низкий, горловой смешок, не прерывая поцелуя, и накрыла её ладонь своей, помогая. Это прикосновение, извечно уверенное и направляющее, окончательно лишило Гермиону остатков самообладания. Она простонала в поцелуй, не узнавая собственного голоса, и почувствовала, как весь мир сузился до этой женщины, чьи губы сейчас прокладывали дорожку от её губ к шее, задерживаясь в ямочке над ключицей. — Вы… — выдохнула Гермиона, не в силах закончить фразу. — Я, — согласилась Беллатрикс, поднимая голову и встречая её взгляд. Тёмные глаза горели, но не холодным огнём, как обычно при виде неба, а чем-то совершенно иным, огненным и почти безумным. — И давай уже без «вы». — Беллатрикс… — прошептала Гермиона, пробуя это имя на вкус. Оно звучало иначе без формального «капитан» — интимнее, ближе, — Уже лучше, — уголок её губ дрогнул, и она снова наклонилась, чтобы поцеловать её, на этот раз медленнее, но не менее глубоко. Гермиона отвечала, и в этом поцелуе было всё, что она копила два года. Каждый украденный взгляд в кабине. Каждая бессонная ночь в гостиничных номерах. Каждый раз, когда она одёргивала себя, напоминая о субординации. Всё это рухнуло в одно мгновение, когда они едва не рухнули на город. Медленный, глубокий ритм, с которого они начали, постепенно уступал место новой волне, не такой отчаянной, как несколько минут назад, но гораздо более требовательной. Беллатрикс теперь целовала её изучающе и неторопливо, но что-то Гермионе подсказывало, что это ненадолго. Она почувствовала, как ладонь Беллатрикс, до этого лежавшая на её затылке, медленно скользнула ниже. По шее, по ключице, едва касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек. Задержалась на плече, мягко сжала его, а затем опустилась ещё ниже. На талию, на бедро… и Гермиона перестала дышать. Форменная юбка не стала помехой. Пальцы Беллатрикс скользнули по её колену и двинулись вверх. Медленно. Невероятно медленно. Гермиона чувствовала каждый сантиметр этого движения, и ей казалось, что кожа горит даже сквозь ткань. Пальцы сжали бедро сквозь форменную юбку, и Гермиона ахнула в поцелуй. — Беллатрикс… — выдохнула она, но договорить не успела. Ладонь двинулась вверх быстро и уверенно, задирая край юбки. Пальцы скользнули под ткань и легли прямо на красное кружево, то самое, в котором Гермиона собиралась умирать несколько часов назад. И теперь Беллатрикс касалась его так, словно имела на это полное право. Словно это кружево всегда принадлежало ей. — Чёрт возьми, — вырвалось у Гермионы, когда пальцы нажали — точно, сильно, без колебаний. И эффект был разрушительным. Гермиона чувствовала, как напряжение скручивается внутри неё тугой спиралью, как каждое движение посылает волны дрожи по всему телу, как дыхание становится всё более рваным и частым. Гермиона вцепилась в её плечи, чувствуя, как голова запрокидывается назад, как из горла вырываются звуки, которые она никогда раньше не издавала. Это было стремительно, жарко, невыносимо. Пальцы Беллатрикс двигались сквозь кружево с убийственной точностью, каждое касание било точно в цель. Каждое движение посылало разряды разгорающегося желания по всему телу. Пальцы ускорили ритм. Гермиона всхлипнула, вжимаясь спиной в кресло, и мир за тонированными стёклами исчез. Была только эта рука. Только это давление. Только эти глаза, которые смотрели на неё в упор, не отрываясь, ловя каждое её движение. Беллатрикс поцеловала её и Гермиона застонала, нет, почти захныкала в её губы от перевозбуждения. — Тшш, — протянула Беллатрикс, вдруг резко отпрянув от неё. Гермиона моргнула, не понимая, что происходит. Беллатрикс уже выходила из машины. Одно быстрое движение, и её дверь захлопнулась с глухим стуком. Гермиона, всё ещё пытающаяся восстановить дыхание, увидела, как она обходит капот. Она открыла пассажирскую дверь и протянула руку. Гермиона вложила ладонь в её, и Беллатрикс вывела её из машины одним слитным движением. Дверь захлопнулась за спиной, и Гермиона думала, что сейчас они пойдут к дому. Или что этот жест предназначен для того, чтобы перевести её на заднее сидение. Она ошиблась. Беллатрикс развернула её и прижала спиной к горячему от солнца кузову. Гермиона ахнула, и в тот же миг её запястья были перехвачены. Беллатрикс подняла её руки вверх и завела за голову, прижимая к матовому металлу. Сильные пальцы сомкнулись на запястьях, фиксируя их над головой, и Гермиона оказалась полностью, абсолютно в её власти. — Ты даже не представляешь, — низким, грудным голосом произнесла Беллатрикс, наклоняясь к самому уху, — что ты со мной делаешь. Её свободная рука легла на талию Гермионы, сжала, притягивая ближе, и их бёдра соприкоснулись. Гермиона застонала, запрокидывая голову, и Беллатрикс тут же воспользовалась этим, прижалась губами к её шее, прокладывая дорожку из жадных и требовательных поцелуев с лёгкими укусами. — Белла… — всхлипнула Гермиона, выгибаясь навстречу. Она сходила с ума. — Молчи, — приказала Беллатрикс ей в шею, и её рука скользнула вниз, задирая юбку, снова находя то самое красное кружево. — Ты даже не знаешь, сколько раз я хотела сделать это прямо в кабине, прямо на эшелоне. Прямо во время твоего чертова чек-листа. Гермиона едва не задохнулась от этих слов. Она тоже хотела. Всё это время. Беллатрикс Блэк хотела её также сильно. И сейчас она ощущала это как нельзя лучше. И она снова её поцеловала. Властно, собственнически, прижимая к машине всем телом. Её бёдра вжались в бёдра Гермионы, рука на запястьях держала крепко, не давая вырваться, а губы требовали ответа, и Гермиона отвечала. Лес вокруг них молчал. Солнце пробивалось сквозь листву, бросая золотые пятна на матовый серый кузов. И где-то далеко, в другой вселенной, Лондон всё ещё гудел новостями о чуде на Темзе. Но здесь была только она. Только Беллатрикс. Только её губы, её руки, её тело, прижимающее Гермиону к горячему металлу. И тогда Гермиона вырвала руки из захвата. Это было дерзко. Неожиданно даже для неё самой. Но что-то внутри сейчас требовало ответного действия. Она больше не хотела быть ведомой. Её ладони легли на плечи Беллатрикс и толкнули, не сильно, но достаточно, чтобы та отступила на полшага. В тёмных глазах мелькнуло удивление, смешанное с азартом, предвкушением и неумолимым голодом. Гермиона шагнула вперёд, сокращая расстояние, и теперь уже она поцеловала Беллатрикс, запуская пальцы в её волосы и сильно сжимая их у корней. Беллатрикс издала низкий, горловой звук, что-то среднее между стоном и рычанием. Этот звук сказал Гермионе всё. Что она тоже хочет. Что она тоже ждала. Что она сходит с ума не меньше. А потом мир перевернулся. Беллатрикс рванула её на себя, разворачивая, и Гермиона почувствовала, как её тянут вниз, к задней двери. Беллатрикс открыла её одной рукой, не прерывая поцелуя, и Гермиона оказалась на заднем сиденье. Кожаная обивка была прохладной после жаркого кузова, и этот контраст заставил её вздрогнуть. Но Беллатрикс уже была рядом, прямо над ней. Она уложила Гермиону на спину, нависая сверху, и её тёмные волосы упали вперёд, касаясь лица Гермионы. Её рука скользнула по бедру Гермионы, задирая юбку выше, выше, пока та не собралась складками на талии. Пальцы нашли край красного кружева, и на этот раз Беллатрикс не стала ждать. Она нетерпеливо стянула его вниз и отбросила в сторону. Гермиона осталась полностью раскрытой перед ней, и от осознания этого по телу пробежала дрожь чистого, обжигающего возбуждения. Беллатрикс на мгновение замерла, глядя на неё сверху. Её дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась под белой рубашкой расстегнутой до черного бюстгальтера, а в глазах горел тот самый дикий, необузданный огонь. Гермиона двинула бедрами вперед, просто не в силах терпеть это ноющее возбуждение, и Беллатрикс вошла в неё. Медленно, плавно, с той самой убийственной точностью, которую Гермиона знала слишком хорошо. Но то, что в кабине было профессионализмом, здесь стало искусством. Беллатрикс двигалась внутри неё глубоко, размеренно, и каждый толчок отдавался во всём теле. Гермиона стонала, хватаясь за её плечи, за спинку сиденья, за что угодно, лишь бы удержаться в этом мире, который снова начал распадаться на осколки. — Смотри на меня, — приказала Беллатрикс, и Гермиона подчинилась. Она видела, как Беллатрикс теряет контроль. Как её губы приоткрываются, как дыхание сбивается, как на скулах проступает румянец. Она, всегда собранная и ледяная, сейчас была такой нереальной и сногсшибательной, что Гермиона снова начала перехватывать инициативу на себя. Её ладони скользнули вверх по телу Беллатрикс, по рёбрам, по груди, сжимая сквозь тонкую ткань рубашки. Она хотела этого с того самого момента, как увидела Беллатрикс с закрытыми глазами под пальцами Флер. Хотела быть той, кто подарит ей это удовольствие. Хотела видеть, как расслабляется её вечно напряжённый взгляд. И теперь она могла. Беллатрикс вздрогнула и замерла. Её дыхание сбилось окончательно. — Что ты… — начала она, но Гермиона не дала ей договорить. Она подалась вперёд, меняя их положение. Мягко, но настойчиво она усадила Беллатрикс на сиденье и опустилась перед ней на колени. Узкое пространство заднего сиденья едва позволяло это сделать, но ей было всё равно. Она смотрела на Беллатрикс снизу вверх, и в этом взгляде было всё, что она не могла сказать словами. — Я хотела этого с тех пор, как увидела тебя с Флер, — прошептала она, и голос её прозвучал низко, хрипло, — когда ты закрыла глаза от её массажа. Я хотела быть на её месте. Хотела, чтобы это мои руки доставляли тебе удовольствие. Только мои. Беллатрикс смотрела на неё сверху вниз, и в её глазах что-то дрогнуло. Она не ответила, ведь слова были не нужны. Её пальцы скользнули в волосы Гермионы, мягко сжимая, и это было одновременно приказом и просьбой. Гермиона подалась вперёд, прижимаясь губами к внутренней стороне её бедра, туда, где ткань брюк была тонкой и тёплой от разгорячённой кожи. Брюки, к слову, оказались совершенно лишними, и Гермиона избавлялась от них аккуратно, стараясь не задевать бледную кожу бедер ногтями. Беллатрикс выдохнула сквозь зубы, и её голова откинулась на спинку сиденья. Это было именно то, что Гермиона хотела увидеть. Её капитан, её вечно ледяная и неприступная Беллатрикс расслабленная и отдающаяся моменту, доверяющая ей настолько, что позволила себе закрыть глаза. Гермиона двигалась медленно, с тем же тщанием, с каким выполняла предполётные процедуры. Она изучала её каждую реакцию, каждый вздох, каждое движение бёдер навстречу. Она хотела запомнить это навсегда. Запах её кожи, смешанный с остатками парфюма и чем-то неуловимо личным. Звук частого, рваного дыхания, такого непохожего на обычный командирский тон. То, как её пальцы сжимались в волосах Гермионы, то ослабляя хватку, то снова сжимая, словно она не могла решить, хочет ли она остановить её или, наоборот, притянуть ближе. — Грейнджер… — прошептала она, и в её голосе не было ни приказа, ни сарказма. Только наслаждение. Гермиона подняла глаза, не прерывая того, что делала, и встретила её взгляд. Беллатрикс смотрела на неё сверху вниз, и в этом взгляде было что-то, от чего у Гермионы на миг перехватило дыхание. Не просто страсть или желание, а что-то гораздо более глубокое, что она боялась назвать даже мысленно. А потом она закрыла глаза и позволила себе отпустить контроль. Полностью. Гермиона видела, как её лицо расслабляется, как исчезает вечная складка между бровями, как губы приоткрываются в безмолвном стоне. И это было самым прекрасным, что она видела в жизни. Прекраснее, чем первый рассвет над облаками. Прекраснее, чем огни Лондона с высоты в три тысячи футов. Прекраснее, чем всё. И всё же напряжение нарастало в самой Гермионе, что была совершенно неопытна в этом, но так сильно жаждала доставить удовольствие, что ни за что бы не остановилась. Дыхание Беллатрикс становилось всё более частым. Грудь под белой рубашкой вздымалась и опускалась в ритме, который Гермиона тоже чувствовала. Пальцы её, всё ещё запутанные в волосах Гермионы, то сжимались, то расслаблялись, посылая по коже головы волны мурашек. Это было ярким проявлением того, что она теряет контроль. Гермиона видела, как удовольствие накатывает на неё волнами, сначала медленными, глубокими, заставляющими её запрокидывать голову и приоткрывать губы, затем всё более частыми, резкими, сбивающими дыхание. На скулах Беллатрикс разлился румянец, невероятно идущий её аристократическим чертам. Ресницы дрожали, и она то открывала глаза, встречая взгляд Гермионы, то снова закрывала их, не в силах выдерживать эту интенсивность. А потом её тело выгнулось. Спина оторвалась от сиденья, пальцы в волосах Гермионы сжались до боли, и с её губ сорвался низкий протяжный стон. И Гермиона почувствовала, как внутри неё самой всё переворачивается от осознания, что она сделала это. Она подарила этой женщине то удовольствие, о котором мечтала два года. Беллатрикс замерла на пике. Одна долгая, бесконечная секунда, а потом начала медленно опускаться. Её дыхание выравнивалось. Мышцы, только что напряжённые до предела, расслаблялись постепенно, волна за волной. Она открыла глаза и встретила взгляд Гермионы, затем на мгновение прикрыла глаза и качнула головой. — Иди ко мне, — протянула она руку, поднимая Гермиону обратно на сиденье. Гермиона села рядом, всё ещё дрожа от пережитого возбуждения. Она думала, что всё закончилось, что этот момент принадлежал только Беллатрикс. Но та, судя по взгляду, так не считала. Её ладонь легла на затылок Гермионы и притянула её ближе. Поцелуй был глубоким, медленным и тягучим. Пока они целовались, другая рука Беллатрикс скользнула вниз, снова входя в неё. Гермиона вздрогнула и застонала ей в губы. — Я хочу слышать тебя, — прошептала Беллатрикс, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть её лицо. И Гермиона не могла отказать. Да и не хотела. Пальцы Беллатрикс двигались с той же убийственной точностью, но теперь в них не было спешки. Она изучала её, запоминая каждую реакцию. Что заставляет её дыхание сбиваться. Какое прикосновение вызывает дрожь в бёдрах. Где нужно нажать чуть сильнее, чтобы Гермиона всхлипнула и вцепилась в её плечи. Она смотрела ей прямо в глаза, не отрываясь, и Гермиона не могла отвести взгляд, тонула в этой тёмной, горячей глубине, чувствуя, как удовольствие нарастает, скручиваясь внутри до неверояного предела. — Я… — она не могла закончить, слова путались, рассыпались, превращались в стоны. — Я знаю, — прошептала Беллатрикс, наклоняясь к её уху, — я чувствую тебя лучше, чем Боинг. И Гермиона отдалась этому падению полностью. Мир снова исчез. Она выгнулась, вжимаясь затылком в спинку сиденья, и волна удовольствия накрыла её, заставляя стонать в голос. Беллатрикс не останавливалась, проводя её через каждую секунду этого взрыва, шепча что-то низкое, успокаивающее, пока Гермиона не обмякла в её руках, тяжело дыша. Несколько долгих мгновений они сидели молча, прижавшись друг к другу. Солнце за тонированными стёклами поднялось выше, заливая поляну золотом. Лес молчал. Где-то далеко пели птицы. — Знаешь, — произнесла Беллатрикс, откидываясь спиной на кожаную спинку, но не отводя от неё глаз, — если бы я знала, что для этого нужно всего лишь посадить самолёт на Темзу, я бы сделала это раньше. Гермиона нервно рассмеялась, всё ещё ощущая вкус виски и Беллатрикс на своих губах. — Ты была невероятна, — ответила она, — и там на Темзе, и сейчас.

✈︎ ✈︎ ✈︎

Ночь вошла в дом неслышно для них обеих. За высокими окнами гостиной давно стемнело, и теперь комнату освещал только электрический камин. Его искусственное пламя отбрасывало на кирпичные стены дрожащие, почти красные блики. Они танцевали на тёмном дереве полок, на тяжёлых шторах, на стекле тяжелых бокалов, стоящих на низком столике. Всё пространство тонуло в этом глубоком, винном полумраке. Из небольших колонок лился обволакивающий джаз. Саксофон выводил медленную, чуть надтреснутую мелодию. Они сидели на широком диване. Гермиона на коленях у Беллатрикс, её бёдра обхватывали талию, а пальцы запутались в тёмных, всё ещё влажных после душа волосах. Беллатрикс держала её крепко, одна ладонь лежала на пояснице, вторая скользила по спине, выписывая на коже невидимые узоры. Их губы то встречались в медленных поцелуях, то разъединялись, чтобы глотнуть воздуха, и тогда они смотрели друг на друга, изучая черты в полумраке. Гермиона чуть отстранилась и провела кончиками пальцев по скуле Беллатрикс, спускаясь ниже, к шее, к ключице. Та прикрыла глаза, и на её лице появилось то самое выражение расслабленного удовольствия, которое Гермиона впервые увидела там, в кабине, когда Флер делала ей массаж. Только теперь это удовольствие дарила она. И от осознания этого внутри всё горело. Телефон завибрировал на столике, около стаканов с виски. Гермиона замерла первой. Её дыхание было частым, но она повернула голову и скользнула взглядом по засветившемуся экрану. Беллатрикс, не снимая руки с её талии, лениво потянулась к столику и взяла телефон. На экране светилось: Рудольфус Только вышел от министра. Всё в порядке, но минимум четырёх званий героя тебе не избежать.) Как будешь готова, возвращайся к рейсам. Мисс Грейнджер это тоже касается. Спокойной ночи, Беллс, отдыхай) Беллатрикс коротко и лениво закатила глаза. Большой палец скользнул по кнопке, блокируя экран, и телефон снова лёг на столик, погаснув. Гермиона громко выдохнула. — Он меня бесит, — произнесла она в полумрак. — Какого чёрта он так общается. Это не было вопросом. Но Беллатрикс ответила. — Думаю, ты уже поняла. — Она потянулась к бокалу, сделала глоток, и красноватые блики заиграли на стекле и на её губах. — Он давно и безнадёжно в меня влюблён. Гермиона, не отрывая от неё взгляда, ответила одними губами: — Как и я. Беллатрикс медленно поставила бокал на столик и повернулась к Гермионе. Она приблизилась плавно, словно тень. Прежде чем качнуть головой, отрицая это утверждение. Её губы коснулись шеи Гермионы, затем двинулись ниже на грудь, живот. Красный свет камина скользил по её волосам, по изгибу спины. Она опускалась всё ниже, совершенно не собираясь останавливаться, и тихий, охрипший голос подвесил в воздухе последнюю фразу: — Ты — небезнадёжно.