Желание

Твои губы в моей сперме, мои слёзы на ладонях В этой грязи только двое, как сплетённые цветы Заберись ко мне в живот, как в подворотне ножевое

…

Booker, «Бога больше нет»

И теряют суть слова, сказанные мною

Ведь я при тебе краснею, как сквозное ножевое

pyrokinesis, «Мы с тобой как будто»

      Его желание граничило с одержимостью. Тьма, абсолютная и непроницаемая, окружала его. Хидан не помнил, сколько времени провёл под землёй, прежде чем Зецу его откопал. Не помнил, кто именно сшил его части и как долго он регенерировал. Не помнил, как долго ещё плевался землёй и мелкими камнями. Но постепенно он пришёл в норму, тело вновь функционировало. Сколько прошло? Недели? Месяцы? Годы? Он помнил лишь тьму и молитвы, которые возносил Джашину, моля его о мести.       Он мог думать лишь о том, как вновь увидит своего убийцу. Как уёбок-Нара получит по заслугам. Под землёй, окружённый лишь тьмой, переплетая собственную боль с молитвами Джашину, он вспоминал лишь безучастное лицо Шикамару, который разнёс его на части с помощью взрывных печатей. Его трижды блядская Воля Огня, в которую он, с его слов, верил, вызывала бешенство. Слабый и наглый ублюдок смог его перехитрить. Убил Какузу и его самого, Хидана, похоронил заживо.       От осознания, что его, бессмертного и сильного, практически уничтожил, по сути, не наделённый никакой особой силой мальчишка, руки сами сжимались в кулаки, ногти до крови впивались в ладони. Незамутнённая, колючая ненависть и…? Пожалуй, это чувство можно назвать восхищением. Неимоверно льстило, что кто-то положил всего себя, приложил неимоверные, превосходящие человеческие возможности усилия, чтобы его уничтожить. Что ж, жаль, что удалось лишь ненадолго.       Хидан начал разведку на территории страны Огня, разбив лагерь на небольшом расстоянии от широкой дороги. Зецу подсказал примерное направление, в котором располагался лес клана Нара, и уполз по своим делам.       Было решено разбить лагерь возле тракта, ведущего к лесу. В конце-концов, он должен воздать своему богу благодарность за спасение, и дарованную возможность свершить месть.       Первая жертва прошла по тракту уже на следующее утро. Кажется, гражданский был рад чуть меньше, чем Хидан. Вопли разлетелись бы на многие километры, если бы не кляп. Нукэнин сполна насладился болью, которую они разделили на двоих. Он никогда не молился Джашину так самозабвенно, как в этот миг. Истекающий кровью, покрытый ранами с головы до ног и с колом, воткнутым меж рёбер, он кричал и безудержно хохотал, вознося мольбу за мольбой.       Каждую ночь ему снится, как он настигает Шикамару и отсекает от него кусочек за кусочком, смакуя вкус его горячей крови на своих губах. Он жаждет ещё раз заглянуть вглубь его серых глаз, увидеть в них животный ужас и страх за свою жалкую жизнь.       Это желание и только оно поддерживало его, пока он жрал червей в яме, не давало сдохнуть раньше срока.       Одержим желанием заставить своего убийцу корчиться, кричать, истекая кровью и слезами. Желанием сломать его и заставить ползать перед ним на коленях, умоляюще заглядывать в глаза и просить даровать ему быструю смерть. Он должен пожалеть о том высокомерии и равнодушии, которыми он наградил Хидана тогда, в лесу.       Вожделение бьется под рёбрами, заставляет благословенную кровь течь по его жилам, вибрирует в кончиках напряжённых пальцев и давит на виски так, что глаза застилает пелена. Жажда обладать шиноби, наглость которого оказалась столь велика, что почти смогла преодолеть веру и бессмертие, заполонила его изнутри, заменив собой все чувства и мысли.       Шикамару достоин особенной мести. Особого отношения, как человек, своими руками связавший их куда сильнее, чем могли бы все клятвы мира. Оказавшись достаточно умным, чтобы пленить и похоронить Хидана, он заслужил его признание. Смерть — слишком лёгкое избавление. Хотелось присвоить его себе, подчинить его волю, заполнить собой все пустоты и стать для него всем. Порочно, грубо, глубоко, проникнуть ему под кожу и занять все его мысли.       Он не помнил лиц людей, которых пытал и медленно убивал, вознося молитву.        Хидан вошёл в лес со стороны поля битвы, где пал Какузу. Он помнил, что мальчишка привязал его к себе с помощью своей идиотской техники и побежал по направлению к лесу. Пройдя тем же путём, он приблизился к своей могиле.       Место напоминало уродливый шрам на прекрасном лице: земля была разворочена, вся изрезана следами взрывов, несколько мёртвых деревьев безвольно лежали, напоминая сгнившие трупы. Мучительно, болезненно тихо — ни шороха, ни пения птиц, ни дуновения ветра. Совсем как там, под землёй. Только здесь нет тьмы. Или она менее осязаема.       Усевшись на одно из поваленных деревьев, устало обвёл взглядом поляну. Пейзаж безрадостный и давящий, но вместе с тем спокойный. Время застыло, пока Хидан думал, куда идти дальше, бесцельно скользя глазами по испещрённой следами взрывных печатей поверхности. Взгляд зацепился за белый клочок, выбивающийся из общего окружения. Он потянулся за окурком. Упругий, сухой. Вероятно, свежий. Сердце бешено заколотилось, и этот ритм разорвал в клочья нависшую тишину. Блять. Он был тут. Точно он. Совсем недавно, не более половины дня назад.       Хидан нашёл следы. Сознание вновь заполнила жажда. Она гнала его, и в азарте этой погони он забыл об усталости. Он хотел лишь бежать быстрее и быстрее, уподобившись гончей, почуявшей близкую добычу. Настигнуть. Схватить. Сломать. Азарт, который заставлял его приносить всё больше жертв, сейчас требовал другого.       Тени увеличивались — меж деревьев постепенно стал опускаться туман. Хидан быстро и бесшумно шёл по тропе, боясь потерять и без того едва заметный след своей будущей жертвы. Впереди показался просвет и вскоре он вышел к небольшому озеру, возле которого стоял небольшой дом.       Вид был мистический и завораживающий — закатные сумерки, туман, мягко укрывающий безупречную гладь озера, крошечная хижина с живописным энгава, на котором должно быть так удобно наблюдать за закатом. Из трубы поднималась тонкая струйка дыма.       Сладкое предчувствие накрыло его, захлестнуло желанием сразу ворваться в дом, схватить мальчишку и заставить его остро почувствовать, какую именно ошибку он совершил. Продемонстрировать, к чему его могут привести наглость и высокомерие.       Хидан отступил в тень деревьев. Он ждал долго, и сможет подождать ещё немного. В бессмертии есть свои плюсы. Оно разрешает быть терпеливым и не спешить, не сталкиваясь с последствиями промедления.       Опустился на землю и привалился к крупному стволу, покрытому мхом. Влажная прохлада обволакивала, всё тело наполнялось неизъяснимым наслаждением. Ещё бы, когда лёгкие заполнены землёй, дышать намного труднее, чем когда вдыхаешь безупречно чистый лесной воздух. Безмятежная свежесть вечернего леса оказалась роскошью, о которой нельзя было и мечтать.       Едва уловимый скрип вырвал его из ставшего было зябким оцепенения. Дверь хижины открылась, и из неё вышел он. Его одержимость, его страсть, его жажда. Его. Он был одет в одни лишь тонкие штаны и откровенно демонстрировал тонкое жилистое тело. Кажется, с момента их последней встречи он сильно похудел, черты обострились, стали ещё жёстче и тоньше. Тёмные волосы были распущены и свободно спадали на плечи и спину.       Хидан заворожённо наблюдал, как Шикамару прошлёпал босыми ногами к краю энгава и сел. Узкие изящные ступни едва доставали до травы, покрытой росой. Мелькнул крошечный огонёк зажигалки, на миг осветив сухие губы и зажатую между ними тонкую белую сигарету. Он неторопливо раскурил её, прежде чем выпустить в воздух струйку дыма. Его грудь медленно поднялась и опустилась, когда он затянулся и выпустил густой дым вновь. Хидан был готов поклясться, что почувствовал тот самый запах табака, удушливый и горький. Захотелось вдруг сократить расстояние между ними до пары дюймов, вытащить окурок у него изо рта, затушить и отбросить как можно дальше.       Намотать длинные волосы на кулак и как следует приложить его головой о деревянный пол так, чтобы разбилась губа. Она лопнет, как спелая вишня, из трещины польётся кровь. Слизать её, ощутить горький из-за дыма металлический вкус, смакуя каждое мгновение, прижаться губами к его губам, укусить поверх места рассечения, вовлекая в грубый и болезненный поцелуй, пока губа не опухнет ещё сильнее.       Острое, непреодолимое желание завладеть им, залезть ему в душу, слиться с ним каждой клеточкой своего тела. Стать той самой сладкой истомой, которая заполнит всё его существо, стать хозяином его мыслей и чувств, стать его единственным Богом.       Связать ублюдку руки так, чтобы кровь едва-едва могла циркулировать, за волосы оттащить к стене, прижать к ней грудью, накрыть собой, прижав ещё сильнее к дурно обработанной поверхности, зубами впиться в нежную кожу на шее, вырвав протяжный крик из глотки Нара. С силой втянуть в рот укушенный участок, оставив огромный засос, который вмиг расцветёт фиолетовым на тонкой коже. Широким движением языка подняться по шее выше, к уху, чуть прикусить краешек, заставив его вздрогнуть. Развернуть и вновь поцеловать эти блядские распухшие губы, впитывая запах дыма и крови. Проникнуть языком в рот, скользнуть кончиком по ровным зубам, заполнить его рот так, чтобы он едва мог дышать.       Шикамару сделал несколько глотков чая, прислонился спиной к стене хижины и прикрыл глаза. Сигарете осталось жить не дольше пары затяжек.       Покрывать его шею, грудь, плечи метками от зубов и засосами, помечая и обозначая принадлежность. Целовать, облизывать, гладить каждый участок тела, быть везде и сразу, не позволяя ни на миг отвлечься или сосредоточиться на чём-либо, кроме него. Захватить в рот сосок, втянуть его, с силой надавить кончиком языка, выпустить с тягучим влажным звуком. Сразу слегка прикусить, чуть царапнуть зубами. Вновь развернуть, продолжая грубые ласки. Скользнуть языком от загривка до поясницы вдоль позвоночника, вырывая один хриплый стон за другим, вновь вернуться наверх, оставив след от укуса на плече, обнять, прижимая его к холодной стене, упереться пахом в его ягодицы, позволив прочувствовать его возбуждение. Ощутить дрожь в тонком теле.       Стянуть с него штаны, сжать ягодицу так сильно, чтобы остались следы от пальцев, оттянуть, открывая вид на плотно сжатый анус. Шикамару нервно дёргает бёдрами, но он крепко зажат крупным телом Хидана, возможность выбраться исключена. Втиснуть колено между бёдрами, вынуждая раздвинуть ноги и встать более устойчиво. Быстрым слитным движением опуститься на колени и провести влажным языком по сфинктеру, сильным нажимом протиснуться внутрь. От неожиданности мальчишка вздрогнет, попытается уйти от настойчивого языка, но ему некуда двинуться. Его насильник везде, он крепко прижимает его к стене, руки до боли крепко связаны, а ноги запутались в полуопущенных штанах.       Он шокирован, что его не убили сразу, как увидели. Он не понимает, что происходит и почему. Или понимает, и понимание это приносит ему в разы больше боли, чем любая изощрённая пытка? Он не идиот, чтобы не осознавать: желай Хидан просто его смерти, он был бы уже мёртв.       Добавить как можно больше слюны, проникнуть языком внутрь, разминая ставший таким скользким и мягким вход, вынуждая его сжиматься сильнее, медленно вставить в него один палец, неторопливо растягивая. Да и куда им спешить? Второй палец войдёт, с нажимом раздвигая всё ещё недостаточно растянутый вход.       Потухшая сигарета была отложена в стоящую рядом консервную банку. Шикамару расслабленно поболтал ногой, собирая кончиками пальцев росу, выпавшую на траве, лёг на нагретую за день поверхность и вновь прикрыл глаза.       Вслушиваться в его стоны, пока они не превратятся в жалкий, умоляющий скулёж, двигать пальцами быстрее, раздвигая их внутри.       Подняться резко, вновь вовлекая жертву в глубокий и болезненный поцелуй, неторопливо и неизбежно всасывать ртом разбитую губу. Его глаза широко распахнуты — он боится, но не может отвести взгляд, подобно беспомощной добыче, настигнутой хищником после изнуряющей погони. Из уголков глаз скатываются мелкие слезинки. Вдыхать густой запах страха, пота, озёрной воды и сигарет, запрокинуть его голову, дёрнув за волосы, углубить поцелуй, лишая его дыхания, забирая себе каждую попытку получить порцию воздуха.       Весь он — страсть, влечение, искушение, одержимость. Блядство. Чуть спустить собственные штаны, войдя на всю длину в одно движение. Он прикусывает язык, болезненно сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Запястья сильно перетянуты. Всё тело дрожит и отказывается ему подчиняться. Жалкий, подавленный, побеждённый и оттого ещё более привлекательный. Он не сдался. Во взгляде всё то же высокомерие, с которым он плевал на могилу Хидана. Оно отчётливо, хоть и заслонено пеленой слёз.              Брать его, входить так глубоко, чтобы у него сбивалось дыхание, при этом полностью отдаваться самому, вкладывая в каждое движение собственную силу, боль, жажду, личное безумие и наслаждение. Кусать за ухо, вновь намотать волосы на ладонь, запрокинуть его голову назад, обхватить хрупкую шею рукой, перекрывая и без того хрупкое дыхание, доводя его до грани, с которой разум покидает тело и остаются лишь незамутнённые, болезненно-острые чувства и похоть.       Войти в его тело, заполнить его рот языком, запахом влажного леса и помятой травы втечь в его ноздри, заполнить сознание своим образом. Сдавленные всхлипы, которые он так старательно сдерживает, с каждой секундой становятся всё более явными: воздух в лёгких заканчивается, но крепкая хватка на его горле не ослабевает. Выждать, когда глаза начнут безвольно закатываться, и лишь после этого на миг позволить ему вдохнуть.       Мир вокруг утрачивает материальность, остаются лишь грубые движения, пошлые шлепки тела о тело, запах пота, крови и озёрной воды, одно дыхание на двоих, боль и острое наслаждение. Сжать твёрдый член любовника свободной рукой, доводя его до помешательства. Шикамару вновь может дышать, холодный ночной воздух раздирает лёгкие. Он закашливается, непроизвольно сильнее сжимаясь, даря Хидану новое наслаждение. Несколько надрывных, рваных глубоких толчков, и они оба изливаются. Волны боли и удовольствия прокатываются по измождённым телам, вырывая стоны из измученных глоток.       Хидан моргает, отпуская сладострастную иллюзию. Его будущая жертва безмятежно спит на энгава. Пришла пора действовать.