Запертый рай

Хару ненавидел свою работу. Нет, не так. Хару ненавидел свою начальницу, свою зарплату, бесконечные отчёты и того парня из соседнего отдела, который всегда выглядел так, будто сошёл с обложки журнала. Шион Тацунами дурацкое имя, дурацкая улыбка, дурацкая привычка появляться в самый неподходящий момент. У него всё получалось. Документы идеальные. Презентации безупречные. Кофе, который он варил в офисной кофемашине, и тот выходил вкуснее, чем у всех остальных. И при этом он был до отвращения милым. Всегда здоровался, всегда улыбался, всегда предлагал помощь. Сотрудницы млели, сотрудники уважали. Хару — тихо бесился. — Хару-сан, вы сегодня задерживаетесь? — Тацунами возник у его стола, как всегда, бесшумно. — Да, — коротко ответил Хару, не поднимая головы. — Я могу помочь. — Я справлюсь. — Тогда, может, пообедаем вместе? Здесь открыли хорошее место за углом, я угощаю. Хару наконец поднял глаза. Шилн смотрел на него с лёгкой, открытой улыбкой такой, от которой у любого нормального человека потеплело бы на душе. Но у Хару холодело. Не потому что он ненавидел Шиона. А потому что он знал: все, с кем он был мил, исчезали. — Спасибо, не нужно, — сказал он вежливо и снова уткнулся в монитор. Шион постоял ещё пару секунд, потом кивнул и ушёл. Хару выдохнул. Это началось несколько лет назад. Сначала просто перестал общаться с двумя близнецами что играл в детстве, потом отвечать на сообщения одноклассник, с которым они сблизились на выпускном. Хару тогда не придал значения — ну, бывает, люди расходятся. Потом коллега с прошлой работы, с которым они вместе ходили на обеды, внезапно уволился и исчез. Потом соседка, которой Хару помогал с сумками, съехала без предупреждения. Все они не умирали Хару очень надеялся, что не умирали, но пропадали. Бесследно. Навсегда. Закономерность он вычислил не сразу. А когда вычислил перестал быть милым. Стал отстранённым, холодным, вежливым. Лучше быть одиноким, чем... Чем что? Он не знал. Но страх уже поселился где-то под рёбрами и отказывался уходить. --- Ошибка в отчёте появилась из ниоткуда. Хару точно помнил, что проверял эти цифры. Трижды. Он всегда проверял трижды, потому что Менеджер искала любой повод сорваться. Но сегодня повод был найден: в последней графе значилась не та сумма и Менеджер орала об этом на весь офис. — Вы вообще способны думать головой?! — Её накрашенные ногти — ярко-красный лак, всегда идеальный, всегда безупречный — стучали по столу Хару, как пули. — Это элементарная невнимательность! Из-за вас мне придётся переделывать весь квартальный отчёт! — Простите, — сказал Хару, глядя в стол. — Я исправлю. — Уж будьте добры! Она развернулась на каблуках и ушла, оставив после себя запах духов и унижение. Хару открыл файл. Ошибка действительно была. Он не понимал, откуда она взялась. Он точно помнил, что вводил правильные цифры. Но доказательств не было. Пришлось исправлять. Перед ним мягко стукнула о стол кружка с кофе. Хару поднял голову. Шион стоял рядом и улыбался — как всегда, весь с иголочки: идеально выглаженная рубашка, ни одной лишней складки, волосок к волоску. От него пахло чем-то едва уловимым — не духами, а скорее свежестью, как после дождя. — Спасибо, но не нужно, — сказал Хару, возвращаясь к экрану. — Вы выглядите уставшим. Хоть немного радости надо. — Единственная радость будет, если она перестанет на меня срываться, — пробурчал Хару себе под нос. Шион ничего не ответил. Просто улыбнулся и ушёл. Хару посмотрел на кружку. Кофе был горячим, с пенкой, и пах так, как пахнет только очень хороший кофе. Выливать было жалко. Он сделал глоток. И правда вкусный. Чёрт бы побрал этого Шиона с его идеальным кофе. --- На следующий день госпожа Накадзима не вышла на работу. — Наверное, приболела, — шептались в курилке. — У неё же никогда больничных не было. — Ну, всякое бывает. Прошло два дня. Потом ещё три. Потом неделя. Менеджер не появлялась, на звонки не отвечала, дверь её квартиры никто не открывал. Родственники забили тревогу. Приехала полиция. Хару сидел за своим столом и чувствовал, как внутри разрастается холодный, липкий страх. Начальница пропала. Пропала именно после его слов. После того, как он пробурчал эту дурацкую фразу про «единственную радость». Но это же совпадение? Да? Этого не может быть. Этого просто не может быть. На его плечо легла рука. Хару дёрнулся так, что едва не опрокинул кружку. — Вы в порядке? — Шион стоял рядом и смотрел на него с тревогой. Его пальцы всё ещё лежали на плече Хару — тёплые, спокойные. — Вы побледнели. — Да... — Хару сглотнул. — Да, просто не по себе. — Из-за полиции? — Есть такое. — Не переживайте. — Шион чуть сжал его плечо и посмотрел куда-то в сторону, на окно, на серое небо за стеклом. — Где бы она ни была, она вас не тронет. Хару медленно повернул голову и уставился на него. Улыбка Шиона была такой же, как всегда, — лёгкой, вежливой, приятной. Но что-то в ней изменилось. Что-то, чего Хару не мог уловить словами, но что заставило его кровь похолодеть. — Что... что вы имеете в виду? — выдавил он. — Ничего особенного. — Шион убрал руку и направился к своему столу, насвистывая какую-то мелодию. Хару смотрел ему вслед и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. После этого он стал избегать Шиона ещё сильнее. Не просто вежливо отказываться от обедов — он переходил на другую сторону коридора, когда видел его издалека. Он перестал задерживаться после работы, чтобы не сталкиваться с ним в пустом офисе. Он даже переставил кружку на другой край стола — как будто это могло что-то изменить. Но Шион всё равно улыбался. И от этой улыбки Хару становилось всё страшнее. --- Через несколько дней Хару вернулся домой поздно. У двери его квартиры стояла коробка. Обычная обувная коробка, перевязанная красной лентой как подарок. Лента была завязана аккуратным бантом. Никаких надписей. Никаких опознавательных знаков. Хару замер. Он точно ничего не заказывал. И никто не стал бы оставлять ему подарки у двери он ни с кем не был достаточно близок. Он достал из-за двери старую трость держал на случай, если придётся отбиваться от пьяных соседей и осторожно ткнул коробку. Ничего. Не взорвалась. Не зашипела. Хару наклонился и приоткрыл крышку. Запах ударил в нос — железный, сладковатый, тошнотворный. Он знал этот запах. Знал, хотя никогда раньше не чувствовал так близко. Внутри, на подстилке из мятой бумаги, лежала кисть руки. Человеческая кисть. С аккуратно подпиленными ногтями, покрытыми ярко-красным лаком. Хару отшатнулся. Коробка упала на пол, и кисть вывалилась на бетон — безжизненная, неестественно бледная. Вместе с ней выпала маленькая записка, сложенная пополам. Хару дышал часто, поверхностно, и перед глазами плыло. Его вырвало — прямо там, на пол, рядом с коробкой. Желудок скрутило спазмом, горло обожгло кислотой. Он смотрел на кисть, на эти дурацкие ногти, которые ещё неделю назад стучали по его столу, и не мог отвести взгляд. Дрожащими руками он поднял записку. Развернул. Почерк был аккуратным, даже красивым — таким пишут поздравительные открытки или письма любимым. «Больше она вас не потревожит». Хару отбросил записку и попятился. Спина упёрлась в стену. Ноги подкашивались. Это не совпадение. Не случайность. Кто-то убил его начальницу. Кто-то отрезал ей руку. Кто-то прислал её ему. Как подарок. — Бред, — прошептал он. — Это бред. Это какой-то бред. Нужно позвонить в полицию. Сейчас же. Он набрал номер — пальцы не слушались, телефон выскальзывал, пришлось набирать трижды. Пошли гудки. Один. Два. А потом — удар. Голова взорвалась болью где-то в затылке. Мир качнулся, и темнота сомкнулась быстрее, чем он успел что-то понять. --- Он проснулся от запаха. Не крови. Не сырости. Чистоты. Пахло свежевыстиранным бельём и чем-то тёплым наверное, супом. Хару открыл глаза. Потолок был незнакомым — светло-серым, без единой трещины. Лампа под потолком горела мягким, приглушённым светом. Он лежал на кровати, застеленной чистым бельём, укрытый одеялом. Голова гудела, но уже не болела — кто-то обработал рану. Осторожно, почти нежно, прикоснулся к затылку. Пальцы нащупали бинт. Он попытался сесть, и в этот момент дверь открылась. — О, вы очнулись. — Шион вошёл с подносом в руках. На нём стояла тарелка с супом, чашка чая и несколько ломтиков хлеба. Он улыбался всё той же мягкой, приятной улыбкой. — Я как раз приготовил поесть. Вам нужно восстановить силы. Хару уставился на него. Потом на дверь за его спиной. Потом на стены — без окон, без щелей, без единого намёка на выход. — Где я? — В безопасности, — ответил Рей, ставя поднос на прикроватный столик. — Вам не о чем волноваться. — Что... — Хару осёкся. Воспоминания нахлынули разом: коробка, кисть, красный лак, записка, удар. Его передёрнуло. — Это был ты. Ты убил её. Шион поставил чашку и посмотрел на него. Его лицо не изменилось — всё та же лёгкая улыбка, всё тот же тёплый взгляд. — Она вас обижала, — сказал он просто. — Я не мог этого допустить. — Ты... Ты сумасшедший! — Хару попытался вскочить, но голова закружилась, и он рухнул обратно на подушку. Шион даже не двинулся с места. — Не вставайте резко, — мягко сказал он. — У вас сотрясение. Я ударил не сильно, но всё равно нужно полежать. Я позабочусь о вас. К сожалению вы не приняли мой подарок.. — Позаботишься? — Хару смотрел на него расширенными глазами. — Ты похитил меня! Ты убил человека! Ты отрезал ей руку и прислал мне! — Она заслужила, — ответил Шион. Его голос был ровным, как у учителя, объясняющего урок. — Она кричала на вас. Унижала. Вы боялись идти на работу. Теперь вам не нужно бояться. Я всё исправил. — Я не просил тебя ничего исправлять! Я тебя вообще не просил ни о чём! — Вы не просили, — согласился Шион. — Но я вижу, когда человеку плохо. И я помогаю. Даже если он сам этого не понимает. Хару закрыл лицо руками. Его трясло. Это не укладывалось в голове. Этот человек — этот идеальный, улыбчивый, безупречный человек — убил Менеджера. Из-за него. Из-за дурацкой фразы, брошенной в пустоту. — Почему именно я? — спросил он глухо. — Почему ты... зациклился на мне? Шион сел на край кровати. Его пальцы коснулись одеяла, разглаживая невидимую складку. — Потому что вы особенный, — сказал он. — Вы не прогибаетесь. Вы держитесь, даже когда больно. Вы не жалуетесь, не сдаётесь. Мне нравится смотреть на вас. Мне хочется быть рядом. Мне хочется, чтобы у вас всё было хорошо. — Он поднял глаза на Хару. — И теперь так и будет. Я обещаю. Хару смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. --- Дни потянулись медленно, как вода сквозь пальцы. Комната была небольшой, но уютной. Кровать, стеллаж с книгами, стол, лампа. Санузел за дверью — чистый, с горячей водой. Еды было достаточно: Шион приносил завтрак, обед и ужин, всегда в одно и то же время. Он не запирал дверь на ключ во всяком случае, Хару не слышал, чтобы замок щёлкал. Но дверь не открывалась. Хару пробовал. Дёргал ручку бесполезно. — Она не заперта, — сказал Шион однажды, заметив его попытки. — Просто вы ещё не готовы выходить. Когда будете готовы — она откроется. — Когда я буду готов? К чему? — Ко мне. Хару перестал дёргать ручку. Он не хотел знать, что Шион имел в виду. Первое время он пытался сопротивляться. Отказывался от еды, кричал, требовал отпустить его. Шион не спорил. Он просто оставлял поднос на столике и уходил. Через несколько часов Хару, обессиленный и голодный, съедал суп. Шион улыбался и приносил добавку. Потом Хару пытался говорить. Задавать вопросы. Понять. «Что ты сделал с остальными? С теми, кто пропадал раньше? Это тоже был ты?» Шион отвечал не сразу. Иногда уклончиво. Иногда с пугающей прямотой. — Некоторые просто уехали, — говорил он. — А остальные? — А остальные, — Шион помешал чай, — не стоили того, чтобы о них говорить. Они вас расстраивали. Я не мог этого допустить. Хару зажмурился. Он не хотел знать, что значит «не стоили того, чтобы о них говорить». Он и так понимал. Со временем он перестал спрашивать. Перестал кричать. Перестал дёргать ручку. Он просто лежал на кровати, смотрел в потолок и ждал. Чего он сам не знал. Шион приходил каждый вечер. Иногда они пили чай вместе Шион рассказывал о погоде, о книгах, о смешных случаях на работе. Хару молчал. Но слушал. Это напомнило ему детство он также общался с двумя ребятами в детстве. Мальчик и девочка, но лица он не помнил их. Хотя те были близнецами. Однажды он поймал себя на том, что ждёт его. Не потому что хотел видеть. А потому что это было единственное, что отличало день от ночи. Единственное живое присутствие в этой тишине. — Почему ты это делаешь? — спросил он однажды вечером. — Зачем тебе я? Шион отставил чашку. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, словно пытался понять, готов ли Хару услышать ответ. — Потому что я люблю вас, — сказал он наконец. — Я люблю вас с того самого дня, как увидел. Любил вас когда вы сидели за столом, сгорбившись, и вводили цифры в отчёт. У вас были уставшие глаза. И я подумал: этот человек заслуживает, чтобы о нём заботились. Чтобы его защищали. Чтобы ему никогда больше не было больно. — Это не любовь, — прошептал Хару. — Это... — Что? Хару не договорил. Он не знал, как назвать то, что Шион делал с ним. И ещё он боялся, что, если скажет правду, Шион перестанет быть таким... мягким. — Вам не нужно ничего решать прямо сейчас, — сказал Шион, поднимаясь. — У нас много времени. Я подожду. Я умею ждать. Он ушёл, оставив Хару одного в комнате, где не было окон. --- Шион редко спал. Не потому что не хотел. Просто сны всегда были одним и тем же.Он ненавидел этот сон. Он пытался избегать его работал допоздна, засиживался за книгами, пил кофе в три часа ночи, но когда усталость наконец брала своё, прошлое возвращалось. Всегда. Сегодня он заснул рядом с Хару. Тот лежал, свернувшись калачиком, укрытый одеялом до подбородка, и тихо дышал. Его присутствие успокаивало. Шион смотрел на него несколько минут на рассыпавшиеся по подушке волосы, на чуть приоткрытые губы, а потом закрыл глаза. И провалился. Маленькая кухня. Жёлтый свет лампы, засиженной мухами. Мать стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и её тень на стене кажется огромной, бесформенной. Ему десять. Он только что разбил чашку случайно, просто пальцы вспотели, и теперь стоит, вжав голову в плечи, ожидая приговора. — Ты вообще на что-то способен? — Голос отца звенит. Всегда звенит — высоко, на одной ноте, как комариный писк. — Посмотри на свою сестру. Вы хоть и близнецы,но она помогает по дому, учится на отлично, никогда не перечит. А ты? Ты — ничтожество. Ты всегда был ничтожеством. Он молчит. Он знает: если ответить, будет хуже. Он может ударить по губам, по затылку, куда придётся. У него тяжёлая рука, и кольцо на безымянном пальце оставляет синяки. — Стой здесь, — приказывает он. — Стой и думай о своём поведении. Он стоит. Час. Два. Ноги затекают, в желудке пустота, но он не двигается. За окном темнеет. Мать уходит в гостиную, включает телевизор. Он слышит обрывки смеха — какая-то комедия, и от этого контраста внутри что-то сжимается. Дверь тихо скрипит. — Шион? — шёпот из коридора. — Ты ещё стоишь? Это Айо — его сестра. Она пробирается на кухню на цыпочках, оглядываясь через плечо. В руках маленькое пирожное на салфетке. Кремовое, с ягодой сверху. Где она его взяла, Шион не знает. Может, стащила из школьной столовой. Может, купила на карманные деньги, которые копила на новую куклу. — Ешь, — шепчет она, суя пирожное ему в ладони. — Только быстро. Если мама увидит... — Она будет ругать тебя. — Пусть. — Айо улыбается, и в этой улыбке — весь мир. — Ты же мой брат. Шион съедает пирожное в два укуса. Оно сладкое, нежное, и от него почему-то хочется плакать. Но он не плачет. Он давно разучился. Сон меняется. Теперь он сидит на качелях во дворе — старых, скрипучих, с облупившейся краской. Домой идти не хочется. Там снова крики. Там снова «посмотри на сестру». Там снова отец, который к этому времени уже нашел другую причину для недовольства. Сегодня он получил четвёрку за контрольную. Не двойку — четвёрку. Но для отца это провал. Айо принесла пятёрку, а он позор семьи. Его начинает бесить сестра. С её идеальностью и жизнерадостью. Он качается и смотрит на небо. Солнце садится, окрашивая облака в розовый. Где-то в соседнем дворе играют дети. Он не хочет никуда идти. Он хочет просто сидеть здесь вечно. В него попадает мяч. Удар приходится в плечо. Шион теряет равновесие и падает с качелей — боком на землю, обдирая ладонь о гравий. Больно, но не очень. По сравнению с папиным наказаниями это пустяк. Он даже не вскрикивает. — Прости! — К нему бежит мальчик. Примерно его возраста, может, чуть старше. Темные волосы растрёпаны, щёки раскраснелись от бега. — Я не хотел! Ты в порядке? Сильно ударился? Он приседает рядом и берёт руку Шиона, осматривая ссадину. Его пальцы тёплые, осторожные. Шион замирает. Ему никто никогда не говорил «прости». Ему никто никогда не проверял ушибы. Только Айо. Только сестра. А тут — чужой человек. Посторонний. — Я в порядке, — выдавливает он. — Точно? — Мальчик хмурится, всё ещё держа его за руку. — Тут кровь немного. Подожди. Он роется в кармане и достаёт шоколадку — слегка подтаявшую, в мятой обёртке. — Держи. Это... ну, вроде как извинение. За мяч. Шион смотрит на шоколадку. Потом на мальчика. Тот улыбается открыто, без задней мысли. Как будто это нормально. Как будто так делают все. — Мне пора, — говорит мальчик, оборачиваясь на крики друзей. — Ты это... в общем, прости ещё раз! Он убегает. Шион остаётся сидеть на земле, сжимая в руке шоколадку. Она тёплая. Она почти растаяла. Но он всё равно разворачивает её и ест. И этот вкус сладкий, немного горьковатый остаётся с ним навсегда. Шион открыл глаза. Рядом с ним, на постели, лежал Хару. Он всё ещё спал тихо, размеренно. Его дыхание было тёплым, и Шион чувствовал его кожей. В комнате было темно и спокойно. Никаких криков. Никаких сравнений. Никакого страха. Он вспомнил сон. Вспомнил мальчика с шоколадкой. Теперь у него есть Хару. Теперь он может защитить его. Позаботиться о нём. Сделать так, чтобы ему никогда не было больно, никогда не было страшно, никогда не было одиноко. Хару пошевелился во сне и чуть придвинулся ближе. Его плечо коснулось плеча Шион. Тот замер, боясь разбудить. А потом улыбнулся. Приятно. Шион протянул руку и осторожно убрал прядь волос с лица Хару. — Я в порядке, — прошептал он. — Теперь — да. --- Прошло несколько недель. Или месяцев. Хару не считал. Время в этой комнате текло иначе — вязко, как мёд. Он больше не думал о побеге. Не думал о полиции, о работе, о прошлой жизни. Он думал только о том, что сегодня на ужин — Шион готовил отлично, этого нельзя было отрицать, и о том, что вечером они снова будут пить чай и разговаривать о книгах. Однажды Шион пришёл позже обычного. Он выглядел уставшим — впервые за всё время. Под глазами залегли тени. Он принёс ужин, но почти не говорил, и Хару поймал себя на том, что это его беспокоит. — С тобой всё в порядке? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. Шион поднял голову. Улыбнулся — всё той же мягкой улыбкой. — Теперь да, — сказал он. — Потому что вы спросили. В ту ночь Хару не спал. Он лежал и думал о том, что произошло. О том, что он только что проявил заботу о человеке, который похитил его. О человеке, который убил ради него. О человеке, который держал его взаперти. И он не чувствовал ужаса. Он чувствовал... что-то другое. Что-то, чему он боялся дать имя. На следующее утро он подошёл к двери. Взялся за ручку. Надавил. Дверь открылась. За ней был коридор. Длинный, тёмный, с лестницей в конце. Хару стоял и смотрел. Он мог уйти. Мог выйти, подняться по лестнице, оказаться на улице. Он знал это. Он закрыл дверь. Изнутри. Когда Шион пришёл с завтраком, Хару сидел на кровати и читал одну из книг, которые тот принёс. — Я забыл запереть дверь, — сказал Шион,ставя поднос. — Я знаю, — ответил Хару, не поднимая глаз от страницы. — Почему вы не ушли? Хару перевернул страницу. Он не читал просто смотрел на строчки, которые не складывались в слова. — Куда мне идти? — сказал он наконец. — Ты — всё, что у меня есть. Шион ничего не ответил. Он просто сел рядом, взял его руку и мягко сжал. И Хару не отдёрнул пальцы. Не потому что боялся. А потому что это было единственное тепло в его жизни. И он нуждался в нём. --- Через несколько месяцев Хару впервые за долгое время увидел дневной свет. Шион вывел его на прогулку — в небольшой сад за домом, о существовании которого Хару даже не подозревал. Там росли цветы, и журчал ручей, и небо было таким синим, что у Хару защипало в глазах. — Вам нравится? — спросил Шион. — Да, — честно ответил Хару. — Очень. — Я рад. Мы будем приходить сюда чаще. Хару сидел на скамейке и смотрел на облака. Шион сидел рядом — достаточно близко, чтобы Хару чувствовал тепло его плеча. Он думал о том, что когда-то у него была другая жизнь. Работа, коллеги, начальница с красными ногтями. Он почти забыл её лицо. Почти забыл, как она кричала. Почти забыл, как он сам кричал, пытаясь выбраться из этой комнаты. Теперь он больше не кричал. Теперь он просто жил. Вечером, когда они пили чай, Хару вдруг спросил: — Почему красная лента? Шион поднял бровь. — На коробке. С её рукой. Почему ты повязал её красной лентой? Шион помолчал. Потом улыбнулся — не мягкой улыбкой, а другой, более искренней, почти мальчишеской. — Потому что это был подарок, — сказал он. — Для вас. А подарки нужно заворачивать красиво. Хару посмотрел на него. На его спокойное лицо, на его аккуратные пальцы, держащие чашку. На человека, который убил ради него и назвал это заботой. На человека, который держал его взаперти и называл это любовью. На человека, который стал для него целым миром — потому что другой мир он у него отнял. И Хару улыбнулся. — Спасибо, — сказал он. — За подарок. Шион кивнул и налил ему ещё чаю.