Бездна

В приютах, как было правило, редко царила атмосфера детской приобщенности и доверия. Нередки случаи, когда в подобные учреждения попадают проблемные дети, полные травмирующих опыта и историй, которые подростки рассказывают друг другу у костров для устрашения. И эти события со временем обрастали такими подробностями, что реальность и вымысел сплетались в один тугой узел. Говорили, что в подвалах до сих пор слышны шаги воспитанников, что в одной из комнат на третьем этаже по ночам загорается свет, хотя электричество там давно отключено. Дети за стенами верили — потому что в мире, где у тебя нет ничего, единственным твоим собственным оставался лишь страх. Само здание, огромное и обветшалое, стояло на окраине, будто присевшее от старости и тяжести прожитых лет. Его коридоры тянулись бесконечно, сворачивали неожиданно, и даже те, кто провёл здесь годы, признавались, что натыкались на новые двери и лестницы, которых раньше не замечали. Полы скрипели на все голоса, стены хранили тепло сотен прикосновений, а в подвалах, говорят, вода сочилась сквозь бетон так настойчиво, будто само здание плакало. Приют давно пора бы признать аварийным. Основан он давно, ещё на базе старых общежитий, с небольшими комнатами с длинными коридорами, душевыми в подвале и огромным двором, поделенным на секции. Бездна была огромна, и даже проживающие здесь с десяток лет, вряд ли охватили все здание, что расстилалось разными корпусами, крутыми лестницами и длинными пролетами. Дом всегда был полон детей, всяко разных, он не делил их, как в других местах, на подходящие группы или особенности. Распределение было по возрастам, и то не всегда. Бумажная волокита для администрации была настоящим адом, и должного внимания ей никогда не уделялось. Немым законом было оставлять жизнь «до» в своих воспоминаниях. Лишь самым сокровенным и близким по духу можно было доверить произошедшее в прошлом. Бездна примет каждого в свои объятья, но не каждого выпустит из них. Всякие рассказы ходят о том, что представляет собой приют изнутри. Некие из тех, кто вырос среди этих бесконечных коридоров, остаются здесь работать. Или, наоборот, уезжают так далеко, стараясь стереть со своей кожи всякое касание этих стен. «Бездна» укрепилась настолько в названии и ассоциации с этим местом, что выкорчевать его невозможно. В официальных документах приют носил название «Святого Фанета». Местная окологородская легенда, как многие старики говорили. Об этой мистической личности знали едва ли больше имени, но свято верили в значимость, окрепшую на подкорке. Посети район в близь университета «Сумеру», и вам поведают о глупости слухов, о настоящих записях в городском архиве с ссылкой на точные документы вплоть до абзаца. Сомнительное утверждение, ведь архив появился два девятилетия назад, и в большинстве своём был складом всей бумажной волокиты жителей, которые не поленились принести её. Посетив район «Ли Юэ», единственный городской и живой рынок, каждый второй будет яро уверять о личном знакомстве с этим легендарным, едва ли не основателем города. Найдутся и среди этих смельчаков те, кто расскажет о своей родственной связи. Здесь нет привычных воспитателей, как в других учреждениях. Их называют всяко разно, редко по имени, пускай лишь воспитатели и достойны его носить. В каждой группе были свои идейные авторы. Новые имена, прозвища, клички липли на постоянной основе к людям. Имена где-то там, от людей, что остались или за стенами, или погибли, забыли, оставили. Об этой Бездне знал весь город. О ней ходили всевозможные выдумки и сказки. Слухи, казалось порой, зародились раньше, чем появились первые жильцы приюта. Некоторые из этих баек тянутся ещё с студенческих времен, когда эти общежития были наполнены подростками и молодыми специалистами различных областей. «Суеверный город, полных писателей» – такую формулировку однажды услышал Кэйя о своём родном крае. И ему понравилась она. Так ласково и аккуратно короткая фраза отражала дух каждого жители: придумать рассказ за неимением событий в этом захолустье. Кэйя помнит первые дни в Бездне. Не каждый может похвастаться этим воспоминанием. Бездна искажает дни, восприятие, возраст. Даже солнечный свет сюда редко попадал. Здание приюта так сильно обросло лианами, свисающими с крыши домов, что многие окна оказываются заслоненными толщей неприступной растительности, омрачняя и состаривая облик здания ещё больше. Кэйя всегда сравнивал это место с большим великаном, пытающимся закрыться от угрюмых улиц города своей зеленой простыней. О Великане много говорят и редко хорошее. Может, ему стыдно за свой облик, или за жителей, которые вызывают лишь жалобные взгляды. Дни в бездне он запомнил навсегда. А первые часы он запомнил ещё отчётливее. Когда его ввели под руку в это здание, паркет под ногами казался пружинящим и скользким, а в груди нарастал ком — он боялся упасть, не видя пола из-за повязки. Его оставили на стуле, сказав «жди». И он ждал, боясь пошевелиться, будто занятое им место было единственным островком в этом тёмном море. Смотреть на великана он не мог, оставалось слушать. И Кэйя слушал внимательно, потому что осматривать было больно. Фантомные боли под повязкой ощущались ярко, оглушающе, и ему было проще держать глаз закрытым, чем чувствовать, как не отзывается второй. Пульсирует, отдавая в голову глухой вибрацией, зудит под грязными бинтами, из-за чего постоянно хочется дотронуться. Но лишь прикладывая ладонь к бинтам, Кэйя с болью шипел, чувствуя адскую боль, какой быть не должно: врачи обкололи его с ног до головы всевозможными лекарствами. Вся рука зудила после катетеров, синяки от неумелой медсестры пестрыми цветами наливались на смуглой коже. В коридоре было прохладно, окна были открыты настежь по всему пролету. Ветер опоясывал каждого, кто был в проходе, обдувая свежим ветром.  Но для Кэйи этот ветер оказался не ласковым — он хлестнул по воспалённой шее, и мальчик непроизвольно съёжился, пряча повязку в плечо. Холод показался острым, будто по коже провели лезвием, и он судорожно втянул воздух сквозь зубы. Света почти не было — он едва ли мог проникнуть сквозь лианы. Лишь пару окон ветви избежали своими объятьями. Зато запахи просачивались отовсюду. Вместо больничной стерильности здесь стоял тяжёлый, осевший на стенах дух старой пыли, разбухшего от влажности дерева и чего-то кисловато-сладкого — похоже, с кухни доносился запах тушёной капусты. Кэйя непроизвольно сглотнул: в больнице пахло только лекарствами. И среди полумрака слышались разговоры, бег, смех и плачь. Кэйя представлял здесь тишину, угрюмую, удручающую, но её не было. Больничная палата – вот настоящий ад скуки и тишины. На него не смотрели, словно не замечали новое пятно, что два часа, замерло на единственном не сломанном стуле. Кэйя слышал крики с улицы, слышал как дрожат стены, когда пробегает целая волна по вздутому, зашарпанному паркету. Шаги отдавались глухим эхом, и каждый топот казался Кэйе ударом в барабанную перепонку — звуки то нарастали, то затихали, отражаясь от высоких потолков. Он улавливал, как по-разному шумят бегущие дети: то легко, то единой волной и как тяжело, продавливая половицы, проходит кто-то из взрослых. Здесь было так много звуков, всяко разных, которые с радостью впитывал в себя ребенок. Звуки были куда лучше тишины. Он слышал шторы, что колыхаясь, дотрагивались до деревянной рамы мягкими касаниями. Слышал, как разговаривают между собой незнакомцы, с причудливыми именами.  «Волк, Принцесса и Беда». Может, он слышал театральную постановку? Слишком драматично и звучно общалась «Принцесса», будто и правда являлась особой королевских кровей. На мгновение появилось желание взглянуть на разыгрывание ими приключение. -- Ворона, тише, ещё услышат, как ты кличешь себя Принцессой! – пискляво приторный голос донесся с зала, что был за поворотом от коридора. Кэйя сидел на краю длинного пролета и совместной зала границе, словно статуя стража, он слышал оба мира, разделенные поворотом. -- Я она и есть! – упрямо, с повышенным голосом возразила девочка, притопнув ногой. Но этот тон едва ли походил тому образу, что она пыталась соблюсти. Сама особа быстро это осознала, и, выпрямившись, продолжила более спокойно -- Астролог пересмотрела моё созвездие, и теперь я объявлю всей бездне – не только Каэнрии разг-лаголь-ствовать о королевских кровях! – «Ворона» говорила красиво, и даже её запинки и слога, с которыми она произносила длинные слова, не портили речь. Кэйя не понимал о чем говорили здешние дети, но искренне желал узнать. Лежа в больничной палате, не ощущая собственного тела и черту времени, он слышал лишь обрывки разговоров сестер по ночам, что любили после тяжелого дня, выговорить свои хлопоты друг другу. Главной их заботой был Кэйя, который не был «стандартным» пациентом. Ему требовался повышенный уход, понимание и сочувствие. К сожалению, за долгие годы работы, эти «требования» давно стерлись за низкой зарплатой и высокой загруженностью. Но от них он узнал куда его переводят. Приют. И лишь тогда он услышал долю сочувствия в эмоциональных перешептываниях. -- Ты кем будешь? Кэйя услышал этот голос близь себя, вздрогнул. Он был так поглощен чужим общением, что голос рядом оказался слишком твердым и громким, неуютным. Даже сразу и не скажешь, что он детский. Кэйя нехотя открыл глаз, жмурясь от солнца, что ослепило его. Так в начале казалось ему, что пред ним взошло растрёпанное солнце, усеянное веснушками. Он так тщательно разглядывал чужие рыжие локоны, большие глаза, ссадины на коленках, что расцвели целой акварельной картиной на коже. Голос, что казался грозным, сразу забылся, уступив место любопытству. Солнце стояло перед ним, освещая коридор мягким светом, озаряя Кэйю. Теперь он не был пустым местом, светило грело его в своих мягких лучах рассвета, что стремились во все стороны от волнистых, неряшливых волос, стелющихся до ремня на грязных шортах. Кэйя и забыл, что к нему обратились. Всё-таки он был здесь, и его увидели. Он теперь здесь, не в отвратительно пахнущей больнице. Рыжий недовольно нахмурился. Никогда прежде Кэйя не чувствовал такое вдохновение от простого взгляда на незнакомца: воодушевления, радости. Улыбка практически озарила лицо, просто от факта того, что его заметили, обратились. Как мало нужно было, чтобы испытать за несколько недель каплю радости. Такой, что не скребла в груди камнем, а крушила его, давая вздохнуть полной грудью. Кто он? Кто же… Кэйя мог сказать своё имя, или то, что он сирота, но едва ли это было бы интересно. В Бездне большая часть детей были сироты, или же те, кто отчаянно хотел ими оказаться. О себе он знал так же мало, как и о своей судьбе, и этом месте. Потому, поджав губы, он пожал плечами. Теперь, вдали от страшного дома, сказать, что он из себя представляет, казалось тяжелой задачей. Кэйя слышал от детей в больнице разные обзывательства: Калека, Пират, Одноглазый, Циклоп. Ни одно из них не отзывалось в нём, не оскорбляло, чувств ни хороших, ни плохих, Кэйя не испытывал. Они просто были, как следствия потери глаза. -- Сова, быстрее!! Кричат с другого конца коридора, и рыжее пятно исчезает так же быстро в глубине коридора, как и появилось, на последок окинув горящими глазами. Настоящее, мягкое пламя, как в камине или костре. Кэйя остается на месте, смотря, как солнце исчезает в закате коридора, и чувствует себя неуютно. Солнце оказалось не предзнаменованием рассвета. Теперь он пытается врасти в стул, ведь лучи больше не освещают профиль лица. Коридор мгновенно потускнел. Тени от лиан за окном заколыхались, и на стене напротив заплясали причудливые чёрные узоры — они напоминали пальцы, тянущиеся к Кэйе, будто великан хотел обнять его и утешить в ночи. Свет теперь пробивался лишь узкими полосами, которые ложились на пол клетчатым узором, но самого мальчика они больше не касались, и он почувствовал себя маленьким, спрятанным. «Сова». Почему Сова? Настоящее солнце носит имя ночной птицы. Какая глупость. Фыркнул Кэйя на свою же мысль. Футболка неприятно липнет к телу от пота, а пальцы уже соскребли с деревянной поверхности сидения пару заноз. Теперь закрыть глаз невероятно тяжело. Мальчик разглядывает надписи на незнакомом языке, которыми расписан весь коридор. За надписями скрывается мятная краска стен, но теперь она в большинстве перекрывается текстами всех оттенков и цветов. Оторваться от стула и дотронуться до стены – значит было покинуть безопасный плот. Вычурные узорчатые символы так и манят. -- Дети, живущие здесь, придумали свой язык. И свято верят, что мы его не знаем. Кэйя спрыгивает со стула, что, казалось, стал един с телом, сразу, как пред ним вырастает гора. Сердце пропустило удар, и боль в глазнице тут же пульсировала в такт испугу. Кэйя сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как занозы глубже впиваются в ладонь. Улыбка мужчины была слишком широкой, но глаза под тяжёлыми веками смотрели пусто — в них не было ни тепла, ни злобы, только усталость, и от этого становилось ещё страшнее, чем от открытой грубости. -- Я Варка. Воспитатель твоей группы. Пойдем, выдам комплект белья и кратко расскажу о порядках здесь.