Летописи Второго Валирийского Возрождение. Том 1. Два дракона

Составлено мейстером Эдриком, братом Цитадели Староместа,

в двести одиннадцатом году от Завоевания,

по материалам королевских архивов Красного Замка и Драконьего Камня, архивов Первого замка Прокреациона, переписке дома Таргариенов, дневникам

путешественников, записям септонов, донесениям мейстеров, расходным книгам,

судовым журналам, сохранившимся валирийским рукописям и свидетельствам очевидцев.

«Дракон узнает своего не по имени, а по огню.»

- Древняя валирийская пословица

Историки любят искать начало великих эпох. Это, признаюсь, одна из наших наименее простительных привычек. Мы берем долгую человеческую путаницу, полную страха, случайностей, упрямства, запоздалых писем, неверно понятых советов и плохо высушенных чернил, а затем стараемся отыскать в ней один день, который можно было бы удобно поставить в начало главы. Так появляются красивые даты. День великой битвы. День восшествия государя. День основания города. День, когда корабль впервые бросил якорь у берегов земли, которую все разумные люди предпочитали обходить стороной. Подобные даты полезны для учителей и певцов. Первым легче заставить школяров что-нибудь запомнить. Вторым проще подобрать рифму. Историку же от них пользы меньше, чем принято думать. За годы, проведенные среди архивов Нового Прокреациона, мне довелось видеть слишком много документов, чтобы доверять торжественным началам без некоторого раздражения. Великие перемены редко входят в мир с шумом труб. Куда чаще они появляются в счете за свечи, в письме, написанном слишком поспешной рукой, в хозяйственной книге, где скучающий писец отметил расход корабельной смолы и, сам того не зная, оставил потомкам первый след будущей эпохи. Многие книги утверждают, будто гибель дома Таргариенов началась еще при жизни короля Визериса I. Они рассказывают о дворе, расколотом на враждующие партии; о честолюбии великих домов; о драконах, которым будто бы было суждено обратить пламя друг против друга. Иные авторы пишут об этом так уверенно, словно стояли за спиной каждого советника и слышали все мысли, которые тот не решился произнести вслух. Читатель, быть может, уже догадался: именно такие авторы чаще всего заслуживают наименьшего доверия. Прошлое не знает одной дороги. Это простая мысль, но позднейшие поколения неизменно забывают ее с удивительным упорством. Победители объявляют свою победу неизбежной. Побежденные называют неизбежным свое поражение. Те же, кто приходит спустя десятилетия, слишком легко начинают верить, будто люди прошлого жили не собственной жизнью, а лишь шли навстречу известному нам исходу. Но современники не знали исхода. Рейнира Таргариен не знала, что ее имя однажды свяжут с началом Второго Валирийского Возрождения. Принц Деймон не знал, что потомки будут спорить, был ли он прежде всего воином, мечтателем, супругом, безумцем или строителем того, что не сумел бы назвать ни один из его врагов. Король Визерис, насколько можно судить по сохранившимся письмам, вовсе не считал себя правителем накануне великого перелома. Он, как и большинство государей, пытался сохранить мир сегодня, не вполне понимая, какие счета предъявит завтрашний день. В иной летописи драконы действительно пожрали друг друга. В той, которую читатель держит в руках, этого не произошло. Дети одного дома не подняли мечи против собственной крови. Железный трон не стал наградой за братоубийство. Руины Старой Валирии не остались только страшным воспоминанием о Роке. Сказать это легко. Понять труднее. Избежанная война никогда не выглядит столь убедительно, как выигранная. У нее нет поля, усеянного мертвыми, нет победных речей, нет пепла города, который можно показать сомневающимся. Она оставляет после себя куда менее удобные свидетельства: отмененные приказы, письма, на которые ответили вовремя, браки, заключенные не по любви или не только по любви, и людей, которые однажды предпочли проглотить оскорбление вместо того, чтобы обнажить меч. Потому позднейшие хронисты нередко спешили заменить эту сложность красивой легендой. Одни утверждали, что новая эпоха началась с основания Королевского Валирийского банка, впервые позволившего финансировать великое предприятие без полного разорения казны. Другие называли началом высадку первых колонистов на берегах погибшей империи. Третьи указывали на возрождение почитания Четырнадцати Огней. Были и такие, кто полагал, будто Второе Валирийское Возрождение началось в тот день, когда над очищенными руинами вновь поднялся дракон. Все эти мнения понятны. И все они, как мне представляется, ошибочны. Банк может дать золото. Корабль - доставить людей. Обряд - вернуть словам древнюю форму. Дракон - заставить даже самого упрямого лорда поднять глаза к небу. Но ни золото, ни корабли, ни молитвы, ни пламя сами по себе не создают эпоху. Эпоху создают люди. Именно поэтому всякий, кто желает понять, как потомки Валирии сумели вернуть к жизни то, что весь мир считал навеки погибшим, должен прежде обратиться не к рудникам, не к гаваням и даже не к драконьим логовам. Ему придется начать с двух молодых людей, которые еще не подозревали, сколь тяжелым окажется наследие, принятое ими сперва почти как мечта. С принцессы, воспитанной как наследница Вестероса. И с принца, который никогда не переставал считать себя наследником Валирии. Читатель, быть может, ожидает здесь рассказа о любви. Певцы, во всяком случае, всегда начинали именно с нее. Их нетрудно понять. Любовь лучше звучит в зале, чем протоколы Малого совета, а юная наследница рядом с опасным принцем куда охотнее запоминается слушателям, чем спор о стоимости корабельных припасов. Но любовь была лишь одним из начал. Не единственным. И, возможно, даже не самым опасным. В основании Второго Валирийского Возрождения лежала тайна, которую, если доверять самым ранним свидетельствам, со времен Эйгона Завоевателя каждый правящий Таргариен передавал своему наследнику. Речь идет о пророчестве, позднее получившем название "Песнь Льда и Пламени". Согласно этому преданию, Эйгон увидел долгую ночь, способную однажды прийти с Севера и поглотить мир людей, если только человечество не встретит ее единым. С пророчествами историку следует обращаться осторожно. Они имеют неприятное свойство становиться ясными лишь тогда, когда уже поздно что-либо исправлять. Кроме того, всякое древнее предание за столетия обрастает таким количеством удобных толкований, что под ними порой трудно разглядеть первоначальный смысл. И все же отрицать значение этой тайны невозможно. Долг хранить ее переходил от государя к государю. Лишь немногие были посвящены в нее. Таков, по крайней мере, порядок, который Таргариены приписывали своим предкам. Насколько строго он соблюдался в действительности, сказать труднее. Династии любят изображать собственные обычаи более древними и неизменными, чем они бывают на деле. Но в один из вечеров, дата которого до сих пор вызывает споры, наследница Железного трона нарушила этот обычай. Рейнира открыла пророчество человеку, которому доверяла больше, чем многим, кто по праву крови и должности стоял к ней ближе. Принцу Деймону. О самом разговоре известно мало. Что, впрочем, делает его почти чудом среди событий, о которых позднейшие хронисты обычно знают слишком много. Ни один ранний источник не сохранил его дословно. Мы не знаем, где именно он произошел. Не знаем, говорил ли Деймон сразу или долго молчал. Не знаем, испугался ли, рассмеялся ли, разгневался ли, как охотно уверяют некоторые поздние пересказы. Этого мы, вероятно, никогда не узнаем. Зато мы знаем последствия. После этого разговора в письмах Рейниры и Деймона постепенно меняется сам масштаб мысли. Они все реже говорят только о правах, браках, придворных врагах и ближайших опасностях. Все чаще - о драконах, знаниях, крови, памяти, кораблях, книгах и земле, где некогда стояла Валирия. Если пророчество Эйгона было истинным, последних драконов следовало не беречь как реликвии, а умножать. Если человечеству однажды предстояло встретить Великую Зиму, знаний одной лишь Королевской Гавани было недостаточно. Если кровь Валирии еще могла изменить судьбу мира, значит, сама Валирия не должна была навеки оставаться мертвой. Так родилась мечта, которую современники с полным основанием считали безумием. Не завоевать новые земли. Не прославить собственное имя. Не воздвигнуть еще один замок, где потомки могли бы вывесить гобелены и спорить о старшинстве мест за столом. А вернуть к жизни цивилизацию, исчезнувшую за многие века до их рождения. В этом замысле было величие. Было и высокомерие. Историк, желающий сохранить честность, обязан заметить и то и другое. Рейнира и Деймон не первыми тосковали по Валирии. Но они первыми за много поколений решили, что тоска дает право действовать. Позднее это назовут дальновидностью. Некоторые современники называли иначе. Самым мягким словом было «безрассудство». И все же именно из этого безрассудства выросло то, что потомки привыкли называть Вторым Валирийским Возрождением. Не из одной любви. Не из одного пророчества. Не из одного страха перед будущей тьмой. А из странного соединения всего этого с вещами куда более земными: деньгами, кораблями, детьми, упрямством, браками, счетами, старыми книгами и людьми, готовыми плыть туда, куда их деды не решились бы даже смотреть. Потому настоящий том не повествует только о войне, которой удалось избежать. Он повествует о людях, которые однажды решили, что избежать гибели мало. Нужно еще построить мир, способный пережить их самих. И здесь, пожалуй, начинается настоящая история. Не с коронации. Не с драконьего крика над руинами. Не с первого камня будущего Прокреациона. Даже не с того вечера, когда Рейнира рассказала Деймону о Песни Льда и Пламени. Все это были лишь видимые точки на поверхности. Глубже лежало другое: медленное, почти незаметное превращение памяти в намерение. Сначала один человек рассказывал ребенку о земле, которой тот никогда не видел. Затем ребенок вырос и перестал считать эти рассказы только прошлым. Потом двое людей решили, что мертвую родину можно не только оплакивать, но и вернуть в историю. Читатель вправе спросить, не слишком ли хрупкое основание для великой эпохи. Увы, история редко предлагает более прочные. Большинство государств, как показывает опыт, начинается не с мудрых расчетов, а с чьего-то упрямого отказа признать очевидное. Валирия была мертва. Драконы угасали. Дом Таргариенов стоял на краю войны, которую почти все считали неизбежной. Разумный человек, вероятно, занялся бы сохранением того немногого, что еще можно было удержать. Рейнира и Деймон поступили иначе. Быть может, именно поэтому разумные люди так часто проигрывают место в летописях тем, кого при жизни называли опасными. Мне остается лишь попросить читателя об одном: не спешить судить людей, о которых пойдет речь далее. Нам слишком хорошо известны последствия их решений. Им же будущее оставалось скрыто. Историк всегда обладает несправедливым преимуществом перед теми, чью жизнь пытается восстановить по уцелевшим письмам, дневникам и ветхим архивным книгам. Я постараюсь не злоупотреблять этим преимуществом. Хотя, признаюсь, не всегда уверен, что мне это удается.