Игнорируй меня, Поттер!

Стеклянный глянец подземелий Хогвартса всегда казался Гарри Поттеру чем-то инородным, душным и давящим, но в эту субботу ощущение чужого, враждебного присутствия достигло своего апогея. Большой зал тонул в монотонном, удушающем гуле сотен голосов. Полдень пах пережаренным тыквенным пирогом, овсяным печеньем со специями и застоявшейся сыростью, которую студенты приволокли на подошвах своих тяжелых ботинок с замерзающих школьных дворов. На столах гриффиндорцев, как обычно, стоял привычный, бессмысленный шум, но Гарри не слышал ни единого слова из тех, что оживленно доказывал Рону упрямый Симус Финниган. Пальцы Гарри, испачканные черными чернилами после утреннего, изматывающего эссе по трансфигурации, мертвой хваткой впились в край тяжелого дубового стола. Костяшки пальцев побелели так, словно под тонкой кожей проступила голая кость. Внутри него, где-то глубоко под ребрами, медленно разрастался ледяной, звенящий ком ярости, который грозил вот-вот прорвать плотину напускного спокойствия.Причиной этого паршивого, удушающего чувства был длинный свиток плотного, вызывающе дорогого пергамента, который прямо сейчас лениво парил над столом Слизерина. Это была не просто бумажка, присланная совиной почтой. Драко Малфой лично наложил на нее продвинутые слепящие чары и заклятие овеществления скрытых мыслей. На глазах у половины школы, под аккомпанемент издевательских смешков, пергамент соткал в воздухе живую, мерцающую полупрозрачную иллюзию. Это был Гарри. Гарри Поттер, сжавшийся в жалкий комок на своей кровати под балдахином в спальне мальчиков, мечущийся от очередного, разрывающего череп ночного кошмара. Иллюзия дышала, дергалась, приоткрывала рот в немом крике и издавала глухие, унизительные всхлипы, которые Поттер никогда бы не позволил себе издать наяву. Малфой умудрился подкараулить его, выкрасть это постыдное, глубоко личное воспоминание из его собственной головы во время их последнего, катастрофического урока окклюменции, когда ментальные щиты Гарри разлетелись вдребезги. И теперь блондин превратил чужую сломанную, кровоточащую психику в бесплатный аттракцион для заскучавшей публики. — Посмотрите на нашего великого спасителя, — ядовитый, чистый голос Малфоя разорвал общий гул зала, словно бритва. Драко стоял, вальяжно опершись ладонями о край своего стола, и его идеально выглаженная серебряно-зеленая мантия скользила по темному дереву. На бледном, аристократичном лице играла та самая невыносимая, холеная ухмылка, которую Гарри ненавидел всеми фибрами души. Блондин обвел взглядом хохочущих слизеринцев, ловя одобрительный кивок Панси Паркинсон. — Избранный плачет во сне как брошенный эльф-домовик, потерявший хозяйский носок! Может, нам скинуться гриффиндорскому приюту на ночной светильник, Поттер? Чтобы ты больше не звал мамочку среди ночи и не пугал своих соседей по комнате? Панси заливисто, притворно расхохоталась, прикрывая рот ладонью, а Малфой победно приподнял безупречно очерченную бровь, наслаждаясь произведенным эффектом. Блейз Забини лишь хмыкнул, лениво ковыряя вилкой в своей тарелке, демонстрируя полное безразличие к школьным драмам. Рон Уизли, сидевший по правую руку от Гарри, стремительно пунцовел ушами, до хруста сжимая свои столовые приборы и утыкаясь взглядом в нетронутый пастуший пирог. Ввязываться в очередную драку с Малфоем, когда до конца семестра оставалось всего ничего, а министерские проверки дышали в спину, ему явно не хотелось. Гермиона Грейнджер шумно, со злостью перевернула страницу тяжелого тома по нумерологии и тихо, сквозь плотно сжатые зубы процедила: «Малфой — невыносимый подонок, Гарри, не обращай на него внимания, он просто жаждет твоей реакции». Окружающим же по большому счету было плевать. Для большинства это была их вечная, каноничная вражда, тянущаяся с первого курса. Обычная суббота в Хогвартсе, где каждый развлекался как мог.Гарри медленно поднял голову. Сквозь круглые стекла очков его взгляд казался выжженным, ледяным и ядовито-зеленым, как вспышка непростительного проклятия. Обида, смешанная с густой, удушающей злостью, сдавила горло железными пальцами. Драко перешел черту, за которой обычное соперничество превращалось в чистую, осознанную жестокость. Это не было обычным школьным подколом, это было хладнокровное, публичное распятие его достоинства на глазах у тех, кого он был обязан защищать. Поттер поднялся со скамьи. Медленно, с какой-то пугающей, неестественной грацией, которая заставила Симуса Финнигана мгновенно замолчать на полуслове. Гарри не стал вытаскивать волшебную палочку, не стал выкрикивать проклятия или бросаться с кулаками. Он просто размеренным шагом подошел к столу Слизерина, рванул летающий пергамент прямо из воздуха, сминая мерцающую иллюзию, соткал из нее плотный ком и безжалостно швырнул его прямо в глубокую тарелку с супом Малфоя. Жирные, темные капли бульона брызнули во все стороны, пачкая белоснежный воротник накрахмаленной рубашки блондина. — Ты все еще уебок, Малфой, — тихо, но так четко и веско, что хохот вокруг мгновенно оборвался, произнес Гарри. Он смотрел прямо в серые, как грозовое зимнее небо, глаза Драко, не моргая и не позволяя себе выдать ни единой эмоции. — И все твои шутки - понос. Кушай, не обляпайся. Больше у тебя взять нечего. Гарри развернулся, взметнув подол черной гриффиндорской мантии, и быстрыми, рваными шагами покинул Большой зал, даже не взглянув на замерших преподавателей за главным столом. За его спиной повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим стуком капель, падающих с воротника слизеринского принца. Студенты притихли, потому что в голосе Поттера в этот раз прозвучал не привычный мальчишеский гнев, который обычно приводил к дуэлям, а холодное, взрослое, выкристаллизованное презрение, способное заморозить воду. Драко Малфой остался стоять у своего стола, словно громом пораженный. Его победная, холеная ухмылка медленно, уродливо сползла с лица, оставляя лишь бледную, почти мертвенную маску аристократа. Он брезгливо, медленным движением стряхнул каплю супа с манжета своей мантии, но его длинные пальцы едва заметно, мелко дрожали от подступившей к горлу ярости и чего-то еще, глубоко скрытого. На самом дне его серых глаз на секунду промелькнуло то, чего никто в этом зале не ожидал и не должен был увидеть — глухое, болезненное раскаяние, мгновенно сменившееся упрямым, уязвленным страхом. Пурпурный шелковый платок, который он сжимал в кармане брюк, планируя «великодушно» бросить его Гарри после того, как тот начнет кричать, так и остался лежать внутри, бесполезный и тяжелый. Собственная гордость, которая еще минуту назад казалась Драко такой упоительной и незыблемой, вдруг легла на его плечи неподъемным, позорным грузом, сдавливая грудную клетку и мешая дышать. Он понял, что совершил самую большую ошибку в своей жизни.С этого момента для Драко Малфоя начался настоящий, персональный ад, который Гарри Поттер выстроил вокруг него методично и безжалостно. Прошел день, затем второй, третий, пока неделя окончательно не перевалила за экватор. Гарри не устраивал дуэлей в коридорах замка, не пытался подкараулить блондина после отбоя, не насылал на него летучемышиные сглазы из-за угла и не жаловался профессору Макгонагалл на публичное унижение. Он сделал нечто гораздо более страшное и разрушительное для аристократа — он просто стер Драко Малфоя из своей реальности, словно того никогда не существовало на этом свете. На совмещенных уроках по зельеварению в мрачных подземельях Поттер смотрел сквозь платиновую макушку Малфоя так, словно перед ним находилось абсолютно пустое, безвоздушное пространство. Когда Драко намеренно задевал его плечом в узких проходах между партами, Гарри даже не вздрагивал, не оборачивался и не сжимал кулаки — он просто продолжал идти дальше, сохраняя на лице абсолютное, ледяное спокойствие, словно его коснулся случайный сквозняк.В библиотеке Хогвартса ситуация становилась для Драко совсем невыносимой. Пытаясь пробить эту глухую стену отчуждения, Малфой намеренно садился за соседний стол, прямо в поле зрения Поттера. Он громко, с треском шуршал тяжелыми пергаментами, со звоном ронял дорогие серебряные чернильницы на деревянный пол, демонстративно перешептывался с Крэббом и Гойлом, пуская по столу заколдованные фигурки. Любой другой на месте Гарри уже давно бы сорвался, вытащил палочку или хотя бы одарил врага злым, испепеляющим взглядом. Но Гарри просто переворачивал страницу своего учебника по Защите от темных искусств, подпирал щеку рукой и продолжал делать записи, даже не повернув головы в сторону слизеринского стола. Это был глухой, монолитный, абсолютный игнор. И этот игнор бил по раздутому самолюбию Малфоя сильнее, чем любое, самое жестокое Круциатус. Драко привык быть для Гарри центром вселенной, пусть и со знаком минус. Он привык быть его главным триггером, привык вызывать в нем бурю искренних, бушующих эмоций — ярость, ненависть, ответную агрессию. Но это абсолютное, звенящее и ледяное равнодушие выжигало слизеринца изнутри, заставляя его сомневаться в собственном существовании. Каждую ночь Драко ворочался в своей роскошной постели в подземелье Слизерина, не в силах сомкнуть глаз. Перед его мысленным взором стоял этот холодный, мертвый прищур зеленых глаз, лишенный всякого интереса. Малфой понимал, что его изощренный план по привлечению внимания Поттера обернулся сокрушительным провалом. Он хотел заставить Гарри заметить его, хотел выбить его из колеи, доказать, что может пробраться под самую кожу Избранного. Вместо этого он сам оказался заперт в ловушке собственного эгоизма, наблюдая, как Гарри живет своей жизнью, общается с друзьями, смеется над шутками Рона и полностью игнорирует существование Драко Малфоя. К концу недели бледность Драко стала пугающей, под глазами залегли темные тени, а его аристократическая выдержка дала такую глубокую трещину, что даже Панси перестала лезть к нему со своими разговорами, опасаясь нарваться на вспышку глухой, неконтролируемой агрессии. Малфой был одержим, и эта одержимость медленно сводила его с ума, требуя немедленного, любого финала этой затянувшейся беззвучной войны.