Дикое притяжение

Поздний вечер в ФЭС всегда звучал одинаково: гул вентиляции, приглушённые голоса за стеклянными перегородками, редкие шаги в коридоре и сухой щелчок клавиш где-то в лаборатории. Но в этот раз тишина не успокаивала — она будто только сильнее натягивала нервы. Рита вошла первой. Быстро, резко, не оборачиваясь. Каблуки отстукивали по полу такой ритм, словно она не шла, а добивала невидимого противника. Блузка была расстёгнута, волосы чуть растрепались, лицо — каменное. То самое лицо, по которому никто никогда не понимал, что у неё внутри. Стёпа шёл за ней. И злился. Злился на допрос, на подозреваемого, на её холодный голос, на то, как она давила, не моргнув, пока человек напротив сначала кричал, потом срывался, а потом замолкал, глядя в одну точку. Злился на то, что она была права. И ещё сильнее — на то, что рядом с ней он слишком часто терял контроль над собой. — Ты хоть понимаешь, что перегнула? — бросил он, едва двери за ними закрылись. Рита даже не остановилась. — Понимаю, что он заговорил. — Он не заговорил. Ты его сломала. Она резко повернулась. — Как драматично, Степан. Прямо записать хочется. — Не язви. — А ты не учи меня работать. — Работать? — Стёпа усмехнулся, но в усмешке не было ничего смешного. — Это ты теперь так называешь? Давить до хруста, пока человек не перестанет отличать вопрос от угрозы? Рита посмотрела на него холодно. Очень спокойно. И от этого спокойствия у него внутри только сильнее вскипело. — Если у тебя внезапно проснулась нежность к подозреваемым, можешь написать рапорт. Или перевестись туда, где все разговаривают шёпотом и гладят друг друга по голове. — Не передёргивай. — Тогда формулируй точнее. Стёпа сделал шаг ближе. — Точнее? Хорошо. Ты сегодня была жестокой. У Риты едва заметно дрогнула скула. — Жестокой? — Да. — Он знал, где девочка. — Я знаю. — Он молчал. — Я знаю. — Тогда что ты хочешь от меня услышать? — Что ты не робот, Рит. Она замолчала. В коридоре, у дальнего стола, кто-то поднял голову, но сразу отвёл взгляд. Воздух стал плотным, тяжёлым. Рита смотрела на Стёпу так, будто решала, стоит ли отвечать. — Осторожнее, — сказала она тихо. Но он уже не мог остановиться. — А что? Разве нет? Ты заходишь в допросную, выключаешь всё человеческое и начинаешь резать по живому. Ни сомнений, ни жалости. Только результат. Чёрт, иногда мне кажется, что тебе вообще всё равно, кого ломать, если в итоге будет признание. Рита медленно выдохнула. — Закончил? — Нет. Он сам услышал, как резко это прозвучало. Сам понял, что переходит грань. Но злость и усталость тащили дальше. — Ты чёрствая, Рита. Чёрствая до невозможности. Пощёчина прозвучала громко. Не как в кино — красиво и эффектно. А резко, сухо, унизительно. Стёпа даже не сразу понял, что произошло. Просто лицо обожгло, голова чуть повернулась в сторону, а в коридоре стало так тихо, будто кто-то отключил звук. Рита стояла перед ним совсем близко. Глаза блестели. Не слезами — яростью. — Никогда, — сказала она низко, почти шёпотом, — больше так со мной не разговаривай. Он поднял на неё взгляд. На языке вертелось что-то злое, защитное, привычное. Но он увидел её лицо — не маску, не холод, а едва удерживаемую трещину под ним. И слова застряли. Рита развернулась и пошла прочь. — Рит… Она не остановилась. Дверь в служебный коридор хлопнула так, что дрогнуло стекло. Стёпа остался стоять, чувствуя, как горит щека и как внутри медленно оседает вся его правота. Очень жалкая, очень поздняя. — Красиво, — раздалось сбоку. Холодов стоял у стола, скрестив руки на груди. Лицо у него было спокойное, но взгляд — тот самый, от которого становилось неприятно даже самым уверенным. Стёпа сжал челюсть. — Не начинай. — А я и не начинал. Ты сам справился. — Ты слышал? — Достаточно. Стёпа провёл ладонью по лицу, поморщился, когда пальцы задели щёку. — Она правда перегнула на допросе. — Возможно. — Возможно? — Возможно, перегнула. Возможно, вы оба были на пределе. Возможно, ты сказал то, что не имел права говорить. Стёпа резко посмотрел на него. — То есть виноват я? — Я не судья, Стёп. Но если женщина, которая сегодня вытащила из подозреваемого место, где держали ребёнка, после твоих слов уходит так, будто её ударили сильнее, чем она тебя, — я бы задумался. Стёпа молчал. Холодов кивнул в сторону коридора. — Она в тир пошла. — Откуда ты знаешь? — Потому что она всегда туда идёт, когда хочет не убить кого-нибудь вживую. Стёпа нервно усмехнулся, но усмешка тут же исчезла. — Думаешь, стоит? — Извиниться? Да. Желательно словами. Не сарказмом, не нападением, не вот этим твоим лицом «я всё равно прав, но так уж и быть». — Очень смешно. — Я не шучу. Холодов развернулся к монитору, но добавил уже тише: — И ещё, Стёп. Если тебе не всё равно — перестань бить туда, где больнее всего. Стёпа ничего не ответил. Но через минуту уже шёл по коридору к тиру. Чем ближе он подходил, тем отчётливее слышались выстрелы. Ровные. Холодные. Один за другим. Выстрел. Пауза. Выстрел. Пауза. Он остановился у двери, посмотрел через стекло. Рита стояла в наушниках, с пистолетом в вытянутых руках. Плечи ровные, стойка идеальная, лицо неподвижное. На мишени в груди уже зияла плотная группа попаданий. Стёпа вошёл. Она не повернулась. — Уходи. Даже через шумозащитные наушники, даже не глядя, она знала, что это он. Он закрыл за собой дверь. — Надо поговорить. Выстрел. — Не надо. — Рита. Выстрел. — Я сказала, уходи. Он подошёл ближе, но остановился на безопасном расстоянии. — Я был неправ. Она замерла. Не опустила пистолет, не повернулась. Просто перестала стрелять. — Надо же, — сказала она. — Исторический момент. Позвать Холодова, чтобы зафиксировал? Стёпа выдохнул. — Я заслужил. — Больше, чем ты думаешь. — Знаю. Она сняла наушники, положила их на перегородку, затем аккуратно поставила оружие на предохранитель и только после этого повернулась. В её взгляде снова был лёд. Но теперь Стёпа уже видел, что под ним. — Ты пришёл извиняться или продолжить? — Извиняться. — Тогда давай. Я слушаю. Он кивнул. Слова давались труднее, чем он ожидал. — Я не должен был называть тебя черствой. — Правда? — Правда. — А как должен был? Он поднял глаза. — Я должен был сказать, что испугался. Рита слегка прищурилась. — Кого? — Тебя. Себя. Того, как легко мы сегодня могли перейти черту. Как легко ты смогла сделать то, что я бы не смог. — Потому что слабее? — Потому что иначе устроен. — Удобная формулировка. — Рит. — Нет, Стёпа, ты хотел честно — давай честно. Ты стоял там и смотрел на меня так, будто я чудовище. Пока я вытаскивала из него адрес. Пока каждая минута могла стоить ребёнку жизни. А потом пришёл сюда и сказал мне, что я чёрствая. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Она сделала шаг к нему. — Ты думаешь, мне нравится? Думаешь, я после таких допросов иду пить кофе и радоваться, какая я эффективная? Думаешь, я не слышу потом его голос? Не вижу глаза матери, когда ей говорят, что ребёнка нашли? Ты правда считаешь, что если я не разваливаюсь у всех на глазах, значит, мне всё равно? Стёпа молчал. Каждое её слово било точнее, чем пощёчина. — Я не имею права разваливаться, — продолжила Рита тише. — Не при них. Не при подозреваемых. Не при тебе. — Почему не при мне? Вопрос сорвался сам. Рита застыла. Тишина в тире стала звенящей. Она отвела взгляд первой. — Потому что ты первый этим воспользуешься. Стёпа резко нахмурился. — Что? — Ты услышал. — Ты правда так думаешь? — А что мне думать после сегодняшнего? Он подошёл ближе. — Я никогда бы не стал пользоваться тем, что тебе больно. Рита горько усмехнулась. — Только что стал. Он побледнел. И это было хуже любой злости. — Да, — сказал он глухо. — Стал. Рита смотрела на него настороженно, всё ещё готовая ударить словом или рукой, если он снова полезет туда, куда нельзя. Стёпа сделал ещё один шаг. — Прости. Она молчала. — Не за то, что спорил. За это я, может, ещё поспорю. Не за то, что был зол. А за то, что ударил по тебе тем, что сам в тебе боюсь. — Что ты во мне боишься? — Что ты выдержишь всё. Даже меня. У неё дрогнули губы, но она тут же отвернулась. — Красиво сказал. Почти как в отчёте. — Рита. — Что? — Посмотри на меня. — Не командуй. — Пожалуйста. Она посмотрела. И вот тогда сдержанность окончательно дала трещину. Не у неё одной — у них обоих. Между ними давно было что-то опасное. Не высказанное. Замаскированное под споры, раздражение, колкости, вечное столкновение характеров. Они оба притворялись, что это просто рабочее напряжение. Просто разные методы. Просто несовместимость. Но сейчас, в пустом тире, после пощёчины, после правды, после слишком близкой боли — врать стало трудно. — Ты невыносим, — сказала Рита тихо. — Знаю. — Самоуверенный. — Да. — Резкий. — Бывает. — И слишком часто лезешь туда, куда тебя не просят. — Особенно к тебе. Она усмехнулась, но глаза оставались влажно-блестящими. — Особенно ко мне. Стёпа остановился совсем рядом. — А ты думаешь, с тобой легко? — Не обязана быть лёгкой. — И слава Богу. Рита вскинула взгляд. — Что? — Я сказал: слава Богу. Она несколько секунд смотрела на него, будто пыталась понять, издевается он или нет. — Ты пришёл извиняться, а не делать мне нервы. — У меня плохо получается разделять. — Заметно. — Рит… — Что? — Я правда испугался сегодня. Она уже не перебивала. — Не на допросе. После. Когда понял, что сказал. Когда увидел твоё лицо. Я подумал, что ты сейчас уйдёшь — и всё. Закроешься так, что я больше никогда не достучусь. Рита медленно вдохнула. — А тебе зачем? Он не ответил сразу. Потому что честный ответ был слишком опасен. Она поняла это по паузе. И тоже испугалась. — Не надо, — сказала резко. — Не начинай. — Рита… — Я сказала, не надо. — Почему? — Потому что потом назад не откатим. — А ты хочешь назад? Она молчала. Стёпа сделал последний шаг. Теперь между ними почти не осталось расстояния. Рита могла бы оттолкнуть его. Могла ударить снова. Могла уйти. Но не ушла. — Ты меня бесишь, — прошептала она. — Взаимно. — Я серьёзно. — Я тоже. — Иногда я хочу, чтобы ты просто исчез из моей смены, из кабинета, из головы. — Получается? — Нет. Ответ прозвучал почти зло. И этого хватило. Стёпа наклонился первым, но на долю секунды остановился — достаточно близко, чтобы она могла отвернуться. Рита не отвернулась. Наоборот, вцепилась пальцами в его рубашку и сама потянула его к себе. Поцелуй вышел не нежным. В нём не было осторожности, красивой паузы или правильного момента. Он был резким, почти отчаянным, как продолжение их ссоры другим языком. Рита целовала его зло, горячо, будто всё ещё спорила, будто доказывала, что не сдаётся. Стёпа ответил так же — сдержанность сорвалась, как предохранитель, и всё, что они неделями прятали за профессиональным тоном и взаимными уколами, вырвалось наружу. Она толкнула его спиной к перегородке, он перехватил её за талию, удержал ближе. Рита на секунду отстранилась, тяжело дыша, глаза тёмно-зелёные, опасные. — Только попробуй потом сделать вид, что ничего не было. Стёпа смотрел на неё так, будто после этих слов у него внутри окончательно что-то рухнуло. — Не сделаю. — И не смей думать, что это значит, будто я тебя простила. — Я и не думал. — Врёшь. — Немного. Рита не дала ему договорить, снова впиваясь в его губы — на этот раз жадно, лихорадочно, словно этот поцелуй был единственным способом заглушить шум в голове и тяжесть прошедшего дня. В воздухе, пропитанном запахом пороха и металла, электричество между ними стало почти осязаемым. Тишина тира, секунду назад казавшаяся звенящей, теперь заполнилась их сбивчивым дыханием и шорохом одежды. Степа прижал её к холодной бетонной перегородке. Контраст между ледяным камнем за спиной и обжигающим жаром его тела заставил Риту выдохнуть резкий, гортанный звук. Она не собиралась быть нежной. Её пальцы, привыкшие к стальному затвору пистолета, теперь с той же решительностью рвали пуговицы на его рубашке. Ей нужно было чувствовать его кожу, нужно было убедиться, что он здесь, настоящий, живой, а не просто очередной голос, обвиняющий её в бесчеловечности. Он перехватил её запястья, фиксируя их над головой, и на мгновение повисла пауза, полная первобытного вызова. Рита посмотрела ему прямо в глаза — в них больше не было усталости, только тёмный плотский голод. — Решил покомандовать? — прошептала она, бросая вызов даже сейчас. — Решил, что хватит слов, — ответил он глухо. Его губы переместились к её шее, покусывая нежную кожу там, где пульсировала жилка. Рита вскинула голову, её спина выгнулась, когда его ладонь, грубая и горячая, скользнула под её блузку, сминая ткань и обжигая кожу. Каждое движение было резким, пронизанным той самой злостью и страстью, которую они копили месяцами. В этом не было романтики — это была стихия, признание через силу, через ссадины на коленях и сорванное дыхание. Когда одежда была окончательно отброшена в сторону, Степа подхватил её под бёдра, усаживая на высокий стол для чистки оружия. Металл обжёг холодом, но она тут же обхватила его ногами, притягивая к себе так близко, что между ними не осталось даже молекулы воздуха. Его толчки были глубокими и уверенными, выбивающими из неё остатки контроля. Рита впилась ногтями в его плечи, оставляя алеющие борозды, и её стоны эхом разлетались по пустому помещению тира, отражаясь от мишеней. В этот момент в ней не было ничего «черствого». Она была живой, пульсирующей, уязвимой и одновременно пугающе сильной. Стёпа чувствовал, как она содрогается под ним, как её пальцы судорожно сжимают его волосы, и это окончательно лишило его рассудка. Он двигался в такт её рваному ритму, пока мир не сузился до этой точки в пространстве, до этого запаха гари и невозможной, ослепляющей близости. Когда финал накрыл их обоих, превратившись в хриплый крик и судорожный выдох, они долго не могли пошевелиться. В тире снова стало тихо, но это была уже другая тишина — не та, что разделяет, а та, что связывает намертво. Стёпа уткнулся лицом в её плечо, чувствуя, как сердце Риты бьётся о его грудную клетку так быстро, будто она только что пробежала марафон. Она прикрыла глаза, медленно поглаживая его по затылку. Лёд окончательно растаял, оставив после себя лишь приятную, тягучую слабость. — Ты всё ещё меня бесишь, — тихо произнесла она, и в её голосе впервые за долгое время слышалось что-то, подозрительно похожее на мир. — Знаю, — отозвался он, не поднимая головы. — Но теперь я хотя бы знаю, как заставить тебя замолчать. Она снова поцеловала его — ещё сильнее, ещё ближе, уже без попытки спрятаться за злостью. Он держал её крепко, но бережно, и в этой разнице Рита, кажется, впервые за вечер позволила себе выдохнуть. Когда они наконец отстранились, в тире всё ещё пахло порохом. На мишени чернели точные попадания. За стеклом коридор был пуст. Рита опустила лоб ему на плечо. — Ты всё равно должен мне нормальное извинение. Стёпа тихо усмехнулся. — С цветами? — Не наглей. — С кофе? — Уже ближе. — И с признанием, что я идиот? Она подняла голову. — Это база, Степан. Он улыбнулся, но быстро стал серьёзным. — Прости меня, Рит. По-настоящему. Она долго смотрела на него. Потом коснулась пальцами его щеки — той самой, где ещё оставался след от пощёчины. — Больно? — Заслуженно. — Не отвечай так. Я серьёзно. — Терпимо. Рита отвела взгляд. — Я не хотела при всех. — Знаю. — Хотя хотела. Он коротко рассмеялся. — Тоже знаю. Она снова посмотрела на него, и в глазах у неё впервые за вечер не было льда. — Стёпа. — М? — Если ещё раз назовёшь меня черствой, я попаду в мишень с закрытыми глазами. А потом подумаю, куда деть вторую пулю. — Принял. — И не улыбайся. — Не получается. — Бесишь. — Взаимно. Но теперь это слово прозвучало совсем иначе. Не как вызов. Как обещание, которое они оба ещё боялись произнести вслух.