Искусство быть для него никем

Вечер опустился на город, закрасив панорамные окна гостиной густым черным цветом. Тишина в квартире стала плотнее, но теперь в ней не было того ледяного вакуума, что душил Ха Рин неделями. Она посмотрела на настенные часы. Половина девятого. «Рану нужно будет перевязать завтра вечером», — всплыли в памяти её собственные вчерашние слова. Ха Рин молча встала, сходила в ванную за металлической аптечкой и вернулась в гостиную. Тяжелый ящик с глухим стуком опустился на стеклянный столик перед диваном. Хва Джин перевел взгляд с планшета на аптечку, затем на неё. — Время, — коротко пояснила она, стараясь, чтобы голос звучал так же отстраненно, как и всегда. Он не стал спорить. Отложив устройство, его здоровая правая рука потянулась к краю футболки. Одним плавным, но осторожным движением он стянул её через голову, едва заметно поморщившись, когда ткань задела раненое плечо. Ха Рин замерла. Одно дело — видеть его раненым в полумраке ванной, когда адреналин приглушал все остальные чувства. И совсем другое — сейчас, при мягком свете торшера. Его тело было картой чужих ошибок и его собственных жестоких побед. Старые, выцветшие шрамы пересекались со свежими синяками, а на левом боку белела наложенная ею повязка. Она опустилась на край дивана, оказавшись недопустимо близко. Запах больничного антисептика смешался с запахом его кожи — теплым, с терпкой ноткой мужского геля для душа. Ха Рин аккуратно разрезала бинт. Рана выглядела воспаленной, но края стянулись, а кровотечение остановилось. — Заживает, — тихо констатировала она, смачивая ватный диск перекисью. Хва Джин не сводил с неё глаз. Его взгляд, обычно скользящий мимо, сейчас был прикован к её лицу. К тому, как она сосредоточенно хмурится. К тому, как её пальцы, чуть подрагивая от напряжения, касаются его горячей кожи. Когда она начала накладывать новый бинт, тот самый нелепый пластырь на её указательном пальце окончательно отклеился, мешая затянуть узел. Ха Рин раздраженно попыталась смахнуть его, но липкий край предательски прицепился к марле. Внезапно большая, обжигающе теплая ладонь перехватила её запястье. Пульс Ха Рин мгновенно подскочил до ушей, отдаваясь глухим стуком в висках. Его пальцы были сухими и мозолистыми. Хва Джин осторожно, но непреклонно отвел её руку от своей груди. — Я сказал взять нормальный пластырь, — его голос звучал низко, вибрируя где-то глубоко в грудной клетке. — Я собиралась… потом, — пробормотала она, растеряв всю свою выверенную невозмутимость. Он не отпустил её запястье. Вместо этого здоровой рукой потянулся к открытой аптечке. Достал бактерицидный пластырь на тканевой основе, ловко вскрыл упаковку зубами и пальцами одной руки. — Стой смирно. Он аккуратно снял старый кусок пластика с её пальца. Внимательно осмотрел тонкую царапину от резьбы. В его глазах не было мягкости или жалости, но движения были парадоксально точными и бережными. Обернув новый пластырь вокруг её пальца, он надежно пригладил края. Отпустив её руку, он откинулся на спинку дивана, словно ничего не произошло. — Заканчивай с повязкой. Ха Рин потребовалось несколько секунд, чтобы заставить свои легкие снова работать. Она молча завязала бинт на его плече, чувствуя, как на месте его жесткой хватки все еще горит невидимый след. Невидимый снег между ними никуда не исчез, но сегодня на нем появились первые, глубокие следы. Следующее утро началось рано. Солнце едва успело зацепить верхушки сеульских небоскребов, когда тишину квартиры разорвал телефонный звонок. Ха Рин в это время была на кухне. На Хва Джин, вопреки своим привычкам, не ушел на рассвете — его плечо всё еще требовало покоя, хотя он упрямо расхаживал по дому в черной водолазке, скрывающей бинты. Увидев на экране имя матери, Ха Рин почувствовала, как внутри сжался тугой узел. Её родители, обычные работящие люди из глухой провинции Канвондо, свято верили, что их дочь вытащила счастливый билет в идеальном браке. — Да, мам, доброе утро, — негромко произнесла она, отвернувшись к окну. — Ха Рин, — голос матери звучал глухо. На заднем плане слышался надрывный кашель отца. — Извини, что беспокою так рано. Тут ветер сильный был ночью, старую теплицу совсем перекосило, а крыша на пристройке дала течь. Отец полез чинить, да спину прихватило. Рабочих в деревне сейчас не сыскать… Может, у тебя получится приехать на выходные? Помочь отцу хоть немного. Хва Джина, конечно, не дергай, у него ведь работа государственная, важная, куда ему в нашу грязь… Ха Рин закусила губу. Ей было до боли стыдно за их бедность и одновременно страшно от мысли, что Хва Джин может узнать, из какого простого мира она пришла. — Я приеду, мам. Прямо сейчас соберусь и сяду на первый автобус. Она сбросила звонок и устало прислонилась лбом к стеклу. Развернувшись, чтобы уйти за вещами, она наткнулась на прямую фигуру Хва Джина. Он стоял у кухонного острова с чашкой кофе в руке. Его темные глаза смотрели на неё в упор. Он слышал каждое слово. — Я уезжаю на выходные, — тихо, но твердо сказала Ха Рин. — Родителям нужна помощь. Не беспокойтесь, я вернусь к вечеру воскресенья. — В какую деревню? — перебил её Хва Джин сухим тоном. — Это далеко, в провинции Канвондо. Вам туда незачем. Хва Джин, пожалуйста. Мой отец повредил спину, я просто поеду и помогу. — Ты собираешься таскать балки и чинить крышу в одиночку? — он перевел взгляд на её руку, где белел наклеенный им пластырь. — С твоими «навыками» работы с банками из-под меда? Ха Рин вспыхнула. — Мои родители живут скромно. У них нет денег на строительные бригады. И если нужно, я буду таскать эти балки. Уберите руку, я пойду собираться. Хва Джин молча допил кофе, поставил чашку в раковину и бросил через плечо: — Пять минут на сборы. Я жду в машине. — Что? Нет! Вам нельзя, у вас ранено плечо! У нас фиктивный брак, Хва Джин! Он медленно повернул голову. — По документам я твой муж. И если твои родители узнают, что их зять остался дома пить кофе, пока их дочь надрывается на сломанной крыше, у них возникнут вопросы. Мне не нужны лишние слухи. Поездка началась в глухой, напряженной тишине. Огромный внедорожник мягко пожирал километры трассы. Ха Рин сидела, вжавшись в пассажирское кресло. Сборы за пять минут привели к тому, что она успела накинуть лишь легкую куртку, явно не рассчитанную на пронизывающую сырость горной провинции. В салоне было зябко. Стресс последних дней взял свое. Под монотонный гул мотора веки Ха Рин начали тяжелеть. На очередном крутом повороте её висок почти ударился о холодное стекло. Внезапно большая, теплая ладонь легла между её щекой и окном, приняв тяжесть на себя. Ха Рин резко распахнула глаза. Хва Джин, не отрывая взгляда от дороги, плавно выровнял руль одной рукой. Второй он осторожно оттолкнул её голову от окна, заставив откинуться на подголовник. — Спи, — коротко бросил он, убирая руку. Он нажал пару кнопок на панели: в лицо ударил поток согревающего воздуха, а сиденье начало приятно нагреваться. Затем свободной рукой он стянул с заднего сиденья своё объемное кашемировое пальто и небрежно бросил ей на колени. — Укройся. Мне не нужно, чтобы ты слегла с простудой до того, как мы приедем. Ха Рин растерянно натянула тяжелую, пахнущую его строгим парфюмом ткань до подбородка и впервые за долгое время уснула без тревоги. Когда они подъехали к скромному одноэтажному дому, небо уже затянули свинцовые тучи. На старом крыльце переминались родители Ха Рин. Мать нервно вытирала руки, а отец со смесью благоговения и стыда смотрел на выходящего из роскошной машины Хва Джина. — Здравствуйте, тесть, теща, — Хва Джин шагнул прямо в грязь своими дорогими ботинками и отвесил глубокий поклон. — Простите, что приехали без предупреждения. — Что вы, зятек! — засуетилась мать.— Проходите скорее в дом! Внутри было тесно. Хва Джин, привыкший к просторным минималистичным пространствам, казался здесь чужеродным, но не выказал ни капли брезгливости. Через пятнадцать минут низкий столик был заставлен простыми деревенскими закусками. Хва Джин опустился на тонкую подушку прямо на полу. Отец, налив зятю стопку соджу, неловко кашлянул. — Наша Ха Рин… она ведь с характером, да и готовить особо не умеет. Наверное, вам с ней тяжело приходится? Ха Рин опустила глаза, чувствуя, как щеки заливает краска. Хва Джин взял палочки и спокойно посмотрел на её родителей. — Всё отлично, тесть. Вам не за что извиняться. Ха Рин прекрасно со всем справляется. Она очень внимательна ко мне, — его голос звучал ровно и до пугающего искренне. — Без неё наш дом был бы пустым. Ха Рин поперхнулась бульоном, уставившись на него во все глаза. Но Хва Джин лишь мельком взглянул на неё, словно предупреждая: «Не порти легенду». Родители заметно расслабились. Закончив с едой, Хва Джин решительно поднялся. — Спасибо за обед. Тесть, я видел теплицу. Если у вас есть инструменты, я могу приступить к разбору завалов прямо сейчас. Отец замахал руками, с испугом глядя в окно. За стеклом стало темно, деревья зловеще раскачивались. — Что вы, зятек! По радио передали штормовое предупреждение. Идет сильный грозовой фронт. Никаких работ сегодня. Словно в подтверждение, небо разорвала яркая вспышка молнии, и дом содрогнулся от оглушительного раската грома. Тяжелые капли дождя с яростью ударили по стеклу. — Вот видите! — всплеснула руками мать. — Ха Рин, я постелю вам двоим в твоей старой комнате. Отдохните с дороги. Старая детская комната Ха Рин была крошечной. В ней едва помещались узкая полуторная кровать, скрипучий деревянный шкаф и небольшое окно, в которое сейчас с яростью бились потоки воды. Оставшись наедине, они долго молчали. Шум ливня заполнял неловкую паузу, повисшую между ними после того, как за родителями закрылась дверь. Хва Джин окинул комнату взглядом, затем подошел к шкафу и молча достал оттуда тяжелое ватное одеяло, собираясь бросить его на пол. — Что вы делаете? — Ха Рин нервно сцепила пальцы. — Вы не можете спать на полу. — Не вижу здесь второй кровати, — сухо отозвался он, расстилая одеяло на жестких досках. — У вас свежие швы на плече, Хва Джин. Пол слишком жесткий, к утру рана будет невыносимо ныть, — она шагнула к нему, пытаясь перехватить край одеяла. — Ложитесь на кровать. Я постелю себе здесь. Его рука перехватила ее запястье — не так жестко, как вчера в гостиной, но достаточно твердо, чтобы остановить. Он посмотрел на нее сверху вниз, слегка склонив голову. — Ты предлагаешь мне выгнать жену на холодный пол в доме ее же родителей? У тебя совсем нет инстинкта самосохранения, Ха Рин, или ты просто любишь со мной спорить? — Я пытаюсь быть практичной… — Ложись на кровать, — его голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений. — Я спал в условиях и похуже. Это не обсуждается. Ха Рин сдалась, не в силах выдерживать его тяжелый взгляд. Она переоделась в старую, безразмерную футболку в ванной и, вернувшись, забралась под одеяло. Хва Джин выключил свет и лег на свой импровизированный матрас на полу, укрывшись кашемировым пальто. В комнате воцарилась темнота. Но спокойствия не было. За окном бушевал ад. Ха Рин ненавидела грозу. Днем, за обедом, она вскользь бросила, что «не в восторге от такой погоды», попытавшись придать голосу безразличие. Она не сказала ему правду. Не сказала, что в детстве, во время такого же урагана, крыша старого сарая обрушилась, заперев ее в темноте на долгие часы под проливным дождем. Этот липкий, парализующий страх с тех пор жил в ее подсознании. Вспышка молнии на мгновение осветила комнату мертвенно-белым светом. Один. Два. Три… Оглушительный раскат грома сотряс стены дома. Ха Рин судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы и сжалась в комок, натянув одеяло до самого носа. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Она до боли закусила губу. «Только не плакать. Только не издавать звуков», — билась в голове паническая мысль. Она не хотела, чтобы Хва Джин заметил. В его глазах она всегда была холодной, удобной, невидимой женой, которая не доставляет проблем. Если он увидит, как она трясется от страха из-за непогоды, как маленький ребенок… это будет невыносимо унизительно. Еще одна вспышка. Грохот ударил почти сразу, заставив стекла в раме жалобно задребезжать. Ха Рин не выдержала. Из ее горла вырвался тихий, сдавленный всхлип, и она инстинктивно закрыла уши руками, зажмурившись до цветных пятен. Ее плечи мелко дрожали под одеялом. Внезапно с пола послышался шорох одежды. — Ха Рин. Его низкий голос разрезал темноту. Ха Рин замерла, перестав дышать. — Я… я сплю, — попыталась сказать она, но голос предательски сорвался, выдав ее с головой. Раздался щелчок, и комнату залил тусклый, желтоватый свет старого ночника. Хва Джин сидел на полу, опершись здоровой рукой о край ее кровати. Его темные волосы были слегка растрепаны, а взгляд — слишком цепким и внимательным для человека, которого только что разбудили. — Ты трясешься так, что кровать ходуном ходит, — констатировал он без тени насмешки. — Что происходит? — Ничего. Просто… холодно, — она отвернулась к стене, пытаясь спрятать лицо. — Здесь душно, Ха Рин. Очередной раскат грома прокатился над самой крышей. Ха Рин вздрогнула всем телом, еще сильнее вжавшись в матрас. Хва Джин тяжело вздохнул. Матрас прогнулся под его весом — он поднялся с пола и сел на самый край ее кровати. — Ты боишься грозы. Это был не вопрос. Это был факт, который он констатировал с пугающей точностью. — Я же сказала, всё в порядке, — прошептала она, чувствуя, как по щеке предательски катится слеза. — Пожалуйста, выключите свет. Ложитесь спать. Я не хочу… не хочу быть обузой. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя. Затем большая, мозолистая рука Хва Джина легла на ее плечо поверх одеяла. — Посмотри на меня. Ха Рин медленно повернула голову. Ее глаза были влажными, а губы искусаны до красноты. Она ожидала увидеть в его взгляде раздражение или снисходительность, но там была лишь спокойная, монолитная уверенность. — Почему ты не сказала мне? — спросил он тихо. — А что бы это изменило? — она горько усмехнулась, смахивая слезу. — Вы бы отменили шторм? Или мы бы начали вести задушевные беседы? У нас договор, Хва Джин. Мы не лезем в души друг друга. Она отвернулась, ожидая, что он встанет и уйдет обратно на пол. Вместо этого Хва Джин сделал то, чего она никак не ожидала. Он откинул край одеяла и лег на кровать рядом с ней. — Что вы делаете? — Ха Рин задохнулась от возмущения и страха, попытавшись отодвинуться, но места было катастрофически мало. — У кровати ширина едва ли метр. Если будешь дергаться — мы оба упадем, — абсолютно невозмутимо произнес он. Он лежал на правом боку, чтобы не тревожить раненое плечо. Между ними оставались считанные сантиметры. Ха Рин чувствовала жар, исходящий от его тела, и запах его кожи. — Хва Джин, это неправильно… Новая вспышка за окном. Ха Рин инстинктивно зажмурилась в ожидании удара. Но вместо оглушающего грохота она почувствовала, как сильная рука легла ей на затылок, мягко, но непреклонно притягивая к его груди. Вторая его ладонь, широкая и теплая, плотно накрыла ее ухо. Гром прогремел, но звук донесся до нее приглушенно, словно сквозь толщу воды. — Слушай не шторм, — его низкий голос вибрировал прямо у ее виска. — Слушай меня. Ха Рин открыла глаза. Ее щека была прижата к его черной водолазке. Прямо под ее ухом билось его сердце — ровно, мощно, без единого намека на суету или страх. — Вы… вы не обязаны этого делать, — прошептала она, чувствуя, как краска заливает лицо. — Я знаю, — так же тихо ответил он. — Но я хочу. Дыши, Ха Рин. Гроза за окном. Здесь, со мной, тебе ничего не угрожает. В ту ночь невидимый снег, долгие месяцы разделявший их в идеальной сеульской квартире, растаял окончательно. Ха Рин закрыла глаза, вслушиваясь в размеренный стук его сердца. И впервые за долгие годы буря за окном перестала иметь значение.