Свет и тишина

Розэ всегда приходила в гримёрку ровно за пятьдесят семь минут до выхода. Не за час, не за сорок пять — именнопятьдесят семь. Это было её маленькое правило, её личный ритуал, который помогал удержать мир на месте,когда всё вокруг грозило рассыпаться. В эти минуты она не улыбалась на камеру, не проверяла сообщения, не слушала новые демо. Она просто сидела,закрыв глаза, и дышала. Сегодня было хуже обычного. После всей этой истории с утечкой видео, после прямого эфира, где они все вместесказали «стоп», каждый взгляд, каждый шелест в зале казался ей прицельным. Будто весь стадион затаил дыханиеи ждал: «А сейчас ты ошибёшься». — Ты в порядке? Розэ даже не открыла глаз. Она узнала голос Дженни сразу — спокойный, но такой, что за ним чувствуетсяготовность в любую секунду встать между ней и любой бедой. — Почти, — прошептала Розэ. — Мне нужно ещё три минуты. Дженни не стала спорить. Просто села рядом на край стола, не нарушая тишины, и тихо постучала пальцами поповерхности — ровно, ритмично, как метроном. Этот ритм был знакомым, родным: он совпадал с битом ихсамого первого трека, с тем самым, который они репетировали по сто раз, пока у всех не начинали дрожать ноги. Розэ медленно втянула воздух. На счёт четыре — задержка. На счёт шесть — выдох. Она открыла глаза ровнотогда, когда почувствовала, что пальцы перестали быть ледяными. На столике перед ней лежал маленький сквиш — крошечный плюшевый котёнок, которого ей когда‑то подарилаЛиса со словами: «Держи. Он не умеет критиковать, только обнимать». Розэ сжала его, и напряжение чутьотпустило хватку. — Знаешь, что я думаю перед каждым концертом? — вдруг тихо сказала она, глядя не на Дженни, а куда‑то в уголзеркала, где свет софитов ещё не успел добраться. — Что я забуду слова. Что не возьму ноту. Что все поймут, что япросто притворяюсь артисткой. Дженни чуть наклонила голову, но не стала говорить пустых «ты лучшая» или «никто так не поёт». Вместо этогоона сказала: — Я тоже боюсь. Каждый раз. Только мой страх звучит иначе: «А вдруг сегодня они не почувствуют нашумузыку?» Но потом я смотрю на вас — и страх становится топливом. Розэ слабо улыбнулась. — А мой страх просто хочет спрятаться под плед и никуда не идти. Лиса появилась в дверях, как всегда, будто на сцене: эффектно, с полуулыбкой, но глаза у неё были внимательные,серьёзные. — Ну что, прячемся под один плед на четверых? Или всё-таки выходим? Джису подошла сзади и мягко положила ладони ей на плечи. От этого простого касания внутри у Розэ будтощёлкнул какой‑то переключатель: она снова почувствовала себя частью чего‑то большего, чем её собственныесомнения. — Пять минут, — сказала Розэ, глядя на часы. — Я беру свои пять минут, а потом выхожу. И она действительно их взяла. Ровно пять минут они стояли вчетвером в тесном кругу, не произнося ни слова,просто чувствуя, как бьются рядом чужие сердца. Этого хватало. Этого всегда хватало. Когда прозвучал сигнал, что до выхода осталось две минуты, Розэ выпрямилась. Её руки всё ещё слегка дрожали,но голос внутри уже не шептал «я не смогу», а тихо, уверенно говорил: «я сделаю это — потому что мы делаемэто вместе». На сцене она вышла последней. Свет ударил в лицо, и на долю секунды мир снова стал слишком громким,слишком ярким. Но потом она увидела, как Дженни чуть кивнула ей из центра сцены, как Лиса подмигнула, какДжису улыбнулась той самой улыбкой, которая всегда говорила: «Мы здесь. Мы с тобой». И когда Розэ открыла рот, чтобы взять первую ноту, страх не исчез — он просто перестал быть главным.