while the furin still ring

Некоторые истории заканчиваются не точкой. Они просто перестают звучать.

Весенний ветер в Сеульском университете искусств всегда казался Джисону слишком холодным, сколько бы солнца ни лилось на гранитные плиты внутреннего двора. Здесь, на этой закрытой территории для детей элиты, всё было пропитано фальшью: от идеально подстриженных газонов до улыбок однокурсников, которые здоровались не с самим Джисоном, а с многомиллионным состоянием его семьи. Джисон поправил ремень тяжелой сумки, глубже пряча нос в воротник объёмного брендового пуховика. Он был омегой — хрупким, нежным, с мягким характером, который в его кругу считался слабостью. Его естественный аромат — спелый, истекающий сладким соком персик — сейчас был едва уловим из-за блокаторов. Джисон привык закрываться. Слишком часто люди пытались подобраться к нему только ради того, чтобы вписать свою фамилию рядом с фамилией Хан в светской хронике. — Джисон-а, если ты будешь так сильно кутаться, все подумают, что ты прячешь там сокровища, — раздался рядом мягкий, певучий голос. Хван Хёнджин, шедший бок о бок с ним, выглядел как ожившее произведение искусства. Тоже омега, но совершенно другой — яркий, уверенный в своей неотразимости, с длинными светлыми волосами, которые сейчас эффектно развевались на ветру. Хёнджин был единственным, кто знал, насколько Джисон на самом деле одинок за фасадом своего богатства. Только с Хёнджином Джисон мог быть настоящим: смеяться над глупостями, жаловаться на строгую семью и делиться секретами. Ну, почти всеми секретами. — Просто ветрено сегодня, — тихо отозвался Джисон, бросив короткий взгляд на раскидистые деревья у главного входа. На самом деле его сердце уже начало ускорять свой бег, болезненно ударяясь о рёбра. Он знал, что они будут там. Каждое утро они собирались на одном и том же месте перед парами. У широких каменных ступеней, прямо под старым клёном, стояла компания старшекурсников-альф. От них за милю веяло самоуверенностью, дорогим парфюмом и сигаретным дымом. Но среди всех Джисон видел только одного. Ли Минхо. Минхо стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к каменной балюстраде. Чёрная кожаная куртка, которую он носил вне времени года и сезона, свободные джинсы, тёмные волосы, слегка растрёпанные ветром. Он держал сигарету у самых губ, лениво щурясь на солнце. В нем не было лоска богатых наследников, хотя его семья тоже занимала не последнее место. Минхо казался диким, свободным и абсолютно недосягаемым. От него пахло горьким апельсином и хвоей после дождя — этот аромат Джисон научился улавливать даже сквозь плотную завесу чужих запахов. Джисону он очень нравился. Глупо, безответно, почти отчаянно. Ему нравилось то, как Минхо хмурится, когда сосредоточен, как двигается на сцене во время танцевальных практик, а для Минхо Джисон же был лишь очередной «золотой карточкой» этого университета — недотрогой из высшего общества, к которому не подступиться. — Джисон, эй, — Хёнджин осторожно потянул его за рукав, заметив, как друг замер, глядя в одну точку. — Пойдём быстрее, скоро лекция профессора Пака, ты же знаешь, как он бесится из-за опозданий. — Да, идём, — Джисон заставил себя отвести взгляд от Минхо, сглотнув вязкую слюну. Они ускорили шаг, проходя мимо компании альф. Джисон опустил голову, глядя на носки своих кроссовок, молясь только об одном — чтобы его внезапно ускорившийся пульс и лёгкая дрожь в руках не выдали его с потрохами. Горьковато-апельсиновый шлейф Минхо на мгновение окутал его, заставив внутри всё сладко поплыть, но Джисон удержал маску безразличия. Они с Хёнджином поднялись по ступеням и скрылись за тяжёлыми дверями университета, даже не подозревая, какие взгляды проводили их спины.

***

На улице, у клёна, сизый дым медленно поднимался к ветвям. — ...Я тебе говорю, Чанбин, эта новая тачка просто зверь, — лениво протянул Чхве, один из альф компании, провожая взглядом скрывшихся в дверях омег. — Но вот этот экземпляр... у него ценник повыше любой машины будет. Чанбин хмыкнул, туша сигарету о край урны. — Наследник Хан-Групп? Забудь. К этому мальчику даже подойти на расстояние вытянутой руки — уже проблема. Охрана, статус, папочка-олигарх. Минхо, до этого безучастно разглядывавший свои ботинки, медленно выпустил изо рта струйку дыма. Упоминание Хана заставило его внутренне подобраться. Он помнил этого омегу — вечно закутанного в дорогие шмотки, с большими испуганными глазами, в которых сквозило то ли высокомерие, то ли глубокая тоска. Минхо такие недотроги всегда казались фальшивками. — Да ладно тебе, Чанбин, — усмехнулся Чхве, толкнув Минхо локтем в плечо. — Наш Ли-то любого омегу может уложить под себя за один вечер. Девчонки с вокала до сих пор по нему сохнут. Но вот Хана... Хан даже Минхо не по зубам. Тот слишком чистокровный для простых смертных. Минхо медленно повернул голову. Его глаза опасно блеснули. Гордость альфы, подстёгнутая чужим сомнением, мгновенно заворочалась внутри тёмным, хищным зверем. — Не трахну? — голос Минхо прозвучал тихо, но в нём отчётливо послышался металл. — Ты плохо меня знаешь. — Ой, да брось! Он тебя даже не заметит, — загоготал альфа, распаляясь ещё сильнее. — Давай поспорим? Мой новый Aprilia за твой Ducati. Два дня, Минхо. Сделай так, чтобы этот неженка раздвинул перед тобой ноги. Но нам нужны доказательства. На слово не поверим. Чанбин вмешался, ухмыляясь: — Да, Минхо. Пришлёшь нам видео... Чтобы мы лично убедились, как стонет этот неприступный принц. Или испугался гнева его папочки? На мгновение во дворе повисла тишина. В воздухе пахло дешёвым азартом и терпким табаком. Минхо смотрел на друзей, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчётливая злость. Проиграть? Отдать свой мотоцикл, который он собирал буквально по винтику? Признаться в собственной слабости перед этими идиотами? И ради кого? Ради богатенького мальчика, который в своей жизни пальцем о палец не ударил? Минхо сделал последнюю затяжку и бросил окурок на землю, придавив его подошвой тяжелого ботинка. На его губах медленно расплылась хищная, уверенная улыбка. — Два дня — это даже слишком много для него, — лениво бросил он, засовывая руки в карманы куртки. — Готовьте ключи. Видео будет у вас в чате послезавтра вечером. Альфы разразились громким смехом и одобрительными выкриками, хлопая Минхо по плечам. Роковая шестерёнка пришла в движение.

***

Аудитория социологии напоминала амфитеатр, залитый рассеянным весенним светом. Пылинки кружились в золотых лучах, проникающих сквозь высокие окна, а гул голосов студентов сливался в монотонный шум. Потоковые лекции объединяли разные факультеты и курсы, потому что по этому предмету было достаточно не сложно набрать баллы для экзаменов, и сегодня здесь сидели вместе будущие искусствоведы и хореографы. Джисон сидел на третьем ряду, намеренно выбрав место у стены, подальше от прохода. Рядом устроился Хёнджин, лениво рисуя стилусом на планшете какие-то абстрактные узоры. Джисон же пытался сосредоточиться на конспекте, но пальцы, сжимающие гелевую ручку, слегка подрагивали. Через три ряда выше, в самом центре шумной компании альф, сидел Ли Минхо. Джисон не смотрел туда напрямую, но чувствовал его присутствие каждой клеточкой своего тела. Кожа под кашемировым свитером зудела от фантомного ощущения чужого взгляда. Чтобы заглушить подступающую тревогу, Джисон незаметно прижал пальцы к запястью, проверяя, плотно ли наклеен пластырь, блокирующий его персиковый запах. — Итак, господа, — пожилой профессор Пак постучал ручкой по трибуне, призывая аудиторию к тишине. — Лекционная часть курса завершена, и пришло время для практического исследования. Вашей итоговой работой станет парный проект по социологии малых групп. Тему вы вольны выбрать сами, но состав пар я утверждаю лично. Либо... — профессор поверх очков обвёл взглядом притихший зал, — вы можете заявить о готовом тандеме прямо сейчас. Даю вам три минуты. Аудитория мгновенно взорвалась шёпотом. Студенты начали оборачиваться, переглядываться, спешно договариваясь со своими друзьями. Хёнджин тут же повернулся к Джисону, открывая рот, чтобы предложить объединиться, но не успел произнести ни слова. — Профессор Пак! — над рядами раздался уверенный, глубокий голос, заставивший Джисона вздрогнуть. Ли Минхо поднялся со своего места. Чёрная куртка была расстёгнута, открывая вид на простую белую футболку, подчёркивающую крепкий разворот плеч и плотные мышцы груди. Он смотрел прямо на преподавателя, но все в нем отдавало ленивой, хищной грацией. — Да, господин Ли? — отозвался профессор. — Я хотел бы попросить поработать с Хан Джисоном. В аудитории на мгновение повисла тишина, перебиваемая лишь редким шелестом листов, да дыханием студентов. Хёнджин замер, уставившись на Минхо широко раскрытыми глазами, а затем медленно перевёл взгляд на Джисона. Сам Джисон почувствовал, как сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в желудок. Кровь с шумом прилила к ушам. Ему показалось, что он ослышался. Ли Минхо — парень, который никогда не замечал его существования, — только что назвал его имя при всех? — Хан Джисон? — профессор Пак полистал журнал. — Что ж, весьма неожиданно. Джисон, вы согласны? Джисон медленно поднял голову. Ему казалось, что сотни глаз сейчас упёрлись ему в спину. Но самым невыносимым был взгляд самого Минхо. Тот смотрел сверху вниз, чуть прищурившись, и на его губах играла едва заметная, мягкая улыбка, которая заставила Джисона забыть, как дышать. — Д-да... — едва слышно выдавил Джисон, прочистив горло. — Да, профессор. Я согласен. — Отлично, отмечу тогда, — кивнул преподаватель, возвращаясь к записям. Минхо медленно опустился на своё место. Чанбин, сидевший рядом с ним, тут же навалился плечом на его спину и тихо, так, чтобы слышали только они, прошептал: — Ну ты и тигр, Ли... Так технично загнал бедную овечку в угол. Посмотри на него, он же дышать боится. Спорим, ты попробуешь его сладкий сок гораздо быстрее, чем через два дня? Наш принц уже растаял. Минхо ничего не ответил. Он лишь ухмыльнулся, глядя на склонённую макушку Джисона, чьи уши от смущения окрасились в нежно-розовый цвет. Внутри Минхо шевельнулось странное, тёмное удовлетворение.

***

После окончания пар Джисон собирал вещи с черепашьей скоростью. Хёнджин стоял рядом, скрестив руки на груди, и подозрительно косился на выход из аудитории, где их явно поджидали. — Джисон-а, мне это не нравится, — тихо сказал Хёнджин, хмурясь. — С чего вдруг Ли Минхо понадобился именно ты? Он ведь никогда не пересекался с нашей компанией. Будь осторожен, альфы его круга... — Всё в порядке, Хёнджин-и, — Джисон попытался улыбнуться, хотя внутри у него всё дрожало. — Это просто проект. Возможно, он просто хочет получить хорошую оценку, а я самый простой путь к этому. — Ну-ну, — буркнул Хёнджин, но вынужден был отступить, когда к их парте неторопливой походкой приблизился Минхо. От него веяло холодом улицы, табаком и тем самым горьким апельсином. Джисон сжал лямку сумки так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Привет, — негромко произнёс Минхо, останавливаясь напротив. Его взгляд скользнул по лицу Джисона, отмечая пушистые ресницы и взволнованный румянец. — Обсудим проект? — П-привет, — выдохнул Джисон. — Да, конечно. — Хван, ты не против, если я украду твоего друга на пару минут? — Минхо вежливо, но холодно посмотрел на блондина. Хёнджин смерил альфу долгим, предупреждающим взглядом, после чего мягко сжал плечо Джисона: — Я буду ждать тебя у машины, не задерживайся. Когда Хёнджин ушёл, Джисон остался один на один с Минхо посреди рядов пустых кресел, где ещё витал лёгкий запах кофе и старой бумаги. Воздух между ними словно потрескивал от невидимого напряжения — густой, тяжёлый, почти осязаемый, как перед грозой. Хан почувствовал, как сердце вдруг забилось громче, а кожа на затылке слегка пощипывает. — У меня сегодня вечером репетиция, — начал Минхо, делая шаг ближе, отчего Джисону пришлось чуть закинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. Их разница в росте была в общем и целом незначительной, но что-то в ауре Ли как-будто вынуждало подчиняться. — После восьми я свободен. Предлагаю не тянуть и начать сегодня. Где соберёмся? В библиотеке шумно, а у меня в общежитии... скажем так, не самая рабочая атмосфера. Джисон сглотнул. Сердце колотилось в сумасшедшем ритме. — Мы... мы можем поехать ко мне. Я живу один, недалеко от главного парка. Думаю, никто не помешает. В глазах Минхо на мгновение вспыхнул опасный, торжествующий огонёк, который он тут же скрыл за вежливым кивком. — Отлично. Напиши мне адрес. Я приеду после репетиции. До встречи, Джисон. Минхо развернулся и ушёл, оставив Джисона стоять посреди лекционной с пылающими щеками и глупой, робкой надеждой, расцветающей в груди.

***

Ночной Сеул горел миллионами неоновых огней, отражаясь в тёмных водах реки Хан. Город никогда не спал, он дышал шумом магистралей, музыкой из открытых окон баров и шелестом листвы. Полночный воздух свистел в ушах, когда чёрный Ducati Минхо летел по мосту Мапо. Минхо любил скорость. В эти моменты, когда стрелка спидометра приближалась к критической отметке, все мысли отступали, оставляя лишь чистый адреналин. Холодный ветер бил в визор шлема, размывая огни небоскрёбов в длинные светящиеся нити. Синие, красные, кислотно-зелёные блики скользили по кожаным рукавам его куртки и металлическому баку мотоцикла. Минхо наклонял байк, идеально вписываясь в повороты пустынных ночных улиц. Это была его стихия — скорость, контроль, свобода. Но сегодня в его мыслях, вопреки обыкновению, крутился образ Джисона. То, как омега заикался, отвечая ему. То, как испуганно, но с затаённым обожанием смотрел из-под своей пушистой чёлки. Джисон казался слишком хрупким для этой грязной игры. Слишком чистым. Минхо крепче сжал ручки руля, прибавляя газ. Двигатель послушно взревел, унося его вперёд, вглубь неонового лабиринта. Он убеждал себя, что это просто спор. Ничего личного. Хан Джисон — лишь капризный богатый мальчик, который скоро получит свой первый жизненный урок.

***

Минхо был поражён квартирой Джисона, когда тот впустил его внутрь. Да, район был дорогим. Таким, где охрана внизу здоровается по имени, а стоимость парковочного места могла соперничать с ценой небольшой машины. Именно поэтому по дороге сюда Минхо успел нарисовать в голове совершенно другую картину: высокие потолки, панорамные окна, дизайнерская мебель, огромная спальня, гардеробная размером с его собственную комнату в общежитии. Что угодно, кроме того, что он увидел на самом деле. Квартира оказалась небольшой, уютной и по-настоящему живой. Коридор почти сразу переходил в единственную комнату, которая одновременно была гостиной, кухней и столовой. Возле окна стоял мягкий диван, заваленный пледами и подушками. На подоконнике теснились растения. Занавески медленно колыхались от ветра. А где-то над окном тихо звенели фурин. Стеклянные медузы, прозрачные шарики с рисунками. Тонкий мелодичный звук наполнял комнату ощущением лета. На столе дымилась чашка чая. Рядом лежали распечатки проекта и открытый ноутбук. Будто Джисон действительно готовился к их встрече. Ждал её. — А где твоя спальня? — спросил Минхо. — Оу, у меня одна комната, хён. — Джисон неловко одёрнул рукава кремового кардигана. — Я всегда убираю спальное место утром. Так что, надеюсь, это не принесёт тебе дискомфорт. Минхо оглянулся ещё раз. Странно. Очень странно. Человек, которому не нужно было думать о деньгах, жил скромнее половины его знакомых. И почему-то именно это впечатляло сильнее всего. — Красиво, — неожиданно для себя сказал он. Джисон замер. — Правда? — Угу. Улыбка, появившаяся на лице омеги, оказалась такой искренней, что Минхо пришлось отвернуться.

***

Когда за окном окончательно стемнело, Минхо откинулся на спинку стула. Лунный свет вползал в комнату медленно, бесшумно, окрашивая светлые стены в мягкие сине-серые тона. Чай в кружках давно остыл, но ни один из них этого не заметил. Минхо устало потер переносицу, чувствуя, как его привычный, выверенный самоконтроль начинает медленно давать трещину. Работать рядом с Джисоном было не просто сложно — это было изматывающе. Но не потому, что проект требовал колоссальных усилий. Дело было в самом Джисоне. Этот омега не умел играть. Он не пытался казаться лучше, умнее или недоступнее, чем он был на самом деле. Он не строил глазки, не подбирал «правильные» ракурсы, чтобы казаться привлекательнее в тускнеющем свете. Он просто сидел напротив, подогнув под себя ноги, с легким пятнышком чернил на большом пальце, и с жаром рассказывал о своей статье. Его глаза-бусинки блестели от искреннего, неподдельного восторга, а когда он смеялся над собственными глупыми шутками, на его щеках появлялись очаровательные округлости. Джисон просто был собой. И этой обезоруживающей, чистой настоящести в нем было так много, что у Минхо внутри все переворачивалось. Это рушило все его шаблоны. Все циничные настройки его разума, привыкшего видеть в людях лишь маски и скрытые мотивы, сейчас буксовали, не в силах справиться с этой искренностью. — Я больше не могу, — выдохнул Минхо, переводя взгляд на Джисона. — Что? — Джисон удивленно моргнул, отрываясь от экрана ноутбука. — Думать. Мой мозг официально объявил забастовку и покинул тело. Джисон звонко, заливисто рассмеялся. Этот звук, чистый и теплый, заставил стеклянные фурин над окном качнуться, словно подпевая ему. — Хён, мы работали всего пару часов! — шутливо возмутился омега, заваливаясь набок на спинку стула. — Это были самые длинные пару часов в моей жизни, Хани. Ты заставляешь меня использовать извилины, которые я берег для лучших времен. — Не правда! — Поэтому я требую перерыва. — Хён… — Перерыв. Без компромиссов. Джисон закатил глаза, но спорить не стал. В его улыбке сквозила такая мягкая покорность, что у Минхо на секунду перехватило дыхание. Они перебрались на диван. Джисон потянулся к пульту и включил какой-то случайный сериал — первый попавшийся ситком, который должен был служить просто белым шумом. Экран телевизора вспыхнул, заливая погружающуюся в полумрак комнату колеблющимся синеватым сиянием. Ветер с улицы стал холоднее, и стеклянные колокольчики-медузы над подоконником запели свою тихую, хрустальную песню. Минхо устроился удобнее, вытянув ноги вдоль дивана. Джисон сидел совсем рядом, уткнувшись подбородком в колени и обхватив их руками. Между ними было всего несколько сантиметров, но это расстояние казалось Минхо непреодолимым барьером — и одновременно самой сладкой приманкой. Повинуясь какому-то глухому, инстинктивному порыву, Минхо протянул руку и мягко опустил ладонь на плечо Джисона, притягивая его ближе к своему боку. Хан замер, и Ли почувствовал, как все его тело на секунду превратилось в натянутую струну. Дыхание омеги прервалось, а сердце под мягкой тканью кремового кардигана сделало бешеный, испуганный кульбит. Минхо уже испугался, что перегнул для начала, что Джисон сейчас отпрянет, испугается его… Но Джисон медленно, шумно выдохнул. Его плечи опустились, и он осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое, призрачное волшебство, расслабился. Он мягко привалился плечом к груди Минхо, утыкаясь носом в плотную ткань его кофты. Казалось, Хан радовался этой мелочи. Этому простому, почти дружескому жесту. Пальцы Минхо машинально скользнули выше по плечу омеги, задевая воротник кардигана. Ткань была невероятно мягкой, но кожа Джисона под ней — в миллион раз нежнее. Минхо медленно выводил бессмысленные узоры на его шее, прямо у основания черепа, чувствуя, как под его пальцами бьется сумасшедший, горячий пульс. Джисон сидел слишком тихо. Слишком неподвижно. Он делал вид, что увлечен происходящим на экране, но его расширенные зрачки были статичны. Всем телом ловил каждое мимолетное прикосновение Минхо, впитывал его, как иссохшая земля впитывает первые капли дождя. — Ты вообще понимаешь, что там происходит? — негромко спросил Минхо. Его голос прозвучал непривычно интимно в этой синеватой полутьме. — Нет, — честно признался Джисон, чуть повернув голову. — Я тоже. — Джисон тихо, смущенно рассмеялся, и этот вибрационный звук отозвался в груди Минхо приятным теплом. Комната вокруг них словно сжалась до размеров этого дивана. Весь огромный, шумный, фальшивый Сеул с его миллионными обязательствами, статусами и родительским давлением остался там, за стеклом панорамного окна. Здесь были только они. Персиковое тепло Джисона, пробивающееся сквозь блокаторы, и горький, цитрусовый туман Минхо, который окутывал их обоих. Пальцы Ли скользнули к подбородку Джисона, и он мягко, но настойчиво заставил омегу повернуть лицо к себе. В колеблющемся свете экрана глаза Джисона казались огромными, бездонными колодцами, полными слепящего, чистого света. В них не было кокетства, только безграничное, абсолютное доверие и... любовь. Та самая робкая, долгожданная любовь, которую он так долго хранил в своем одиночестве. У Минхо внутри неприятно, остро кольнуло. Он привык к совершенно другим взглядам. Омеги его круга смотрели на него как на красивую игрушку, на трофей, на человека, который может подарить яркую ночь или поднять их статус. Никто никогда не смотрел на него так — словно он был целой вселенной. Просто за то, что он есть. Минхо мысленно зажмурился, заталкивая эти мысли как можно глубже, в самую темную бездну своего сознания. Только не сейчас. Он разберется с этим позже. Сейчас ему жизненно необходимо было оставаться в этом теплом, персиковом коконе. Джисон первым опустил взгляд, смущенно прикусив пухлую нижнюю губу. Его ресницы затрепетали, отбрасывая длинные тени на пунцовые щеки. И эта его внезапная беззащитность окончательно добила Минхо. Он привык вести игру по правилам. Но Джисон не знал этих правил. Минхо медленно выдохнул, его пальцы все еще удерживали подбородок омеги. И в этот момент Джисон вдруг тихо, почти беззвучно произнес: — Хён… Что-то в его интонации — какая-то звенящая, хрустальная нота — заставила Минхо внутренне подобраться. — М-м? — отозвался альфа. Джисон нервно переплел пальцы рук, сминая край своего кардигана. Он снова посмотрел на Минхо — отчаянно, прямо, словно прыгая с обрыва в ледяную воду, а затем снова отвел взгляд. — Я еще не целовался, хён. Тишина в комнате мгновенно стала вакуумной. Казалось, даже стеклянные медузы над окном застыли, боясь издать хоть один звук. Слышно было только, как на улице шумит редкий поток машин и как ровно, тяжело дышит Минхо. Ли моргнул. Один раз. Второй. Он медленно убрал руку от лица Джисона, откинулся назад на спинку дивана и закрыл лицо ладонями. И мысленно выругался. Громко. Очень громко. Это была катастрофа. Абсолютный, сокрушительный крах всего его плана. Он ожидал чего угодно. Ожидал, что Джисон будет ломаться, играть в недотрогу, капризничать, требовать подарков или красивых свиданий. Он был готов к этой игре, он знал, как в ней побеждать. Но он не был готов к этому. К этой сокрушительной, чистой искренности. К этому признанию, которое Джисон сделал с таким трудом, буквально отрывая от себя кусок души и протягивая его Минхо на ладонях. Минхо почувствовал себя последней тварью на этой планете. Джисон доверял ему свое тело, свою непорочность, думая, что между ними рождается что-то прекрасное и настоящее. А Минхо… Минхо сидел здесь, зная, что в его кармане лежит телефон, в котором висит чат со спором на его Ducati. — Прости, — тихо, почти неслышно произнес Джисон. Минхо резко убрал ладони от лица и повернулся к нему. — За что ты извиняешься, Хани? — Я просто… — Джисон неловко, слабо улыбнулся, и в этой улыбке было столько боли и страха показаться глупым, что у Минхо сжались кулаки. — Не хотел, чтобы ты подумал обо мне что-то не то. Или… если для тебя это проблема… — Джисон. — М-м? — Тебе не за что извиняться. Слышишь меня? Никогда больше не извиняйся за это. Омега удивленно замер, глядя на него своими огромными чуть влажными глазами. Минхо смотрел на него несколько долгих, мучительных секунд. Ну что ж, план придется корректировать.

***

Металлический щелчок зажигалки Zippo раз за разом разрывал удушливую тишину тесной комнаты в общежитии. Хрупкое, колеблющееся пламя на секунду выхватывало из темноты точеный профиль Ли Минхо, отражалось в его темных, почти черных глазах и тут же гасло, оставляя после себя лишь слабый запах бензина. Минхо сидел на широком, потрескавшемся от времени деревянном подоконнике, подтянув одну ногу к груди. За окном расстилался ночной Сеул, но здесь, на окраине студенческого городка, неоновые вывески казались тусклыми, а воздух был пропитан запахом дешевого рамена, сырости и чужих, смешавшихся в коридорах альфьих запахов. Это место разительно отличалось от того тихого, стерильного и пахнущего морем рая, в котором он провел последние несколько часов. Девственник. Это слово никак не укладывалось в его голове, крутилось на языке горькой пилюлей. Оно рушило все каноны, правила и законы, в которых Минхо был воспитан. В его мире — мире уличных гонок, быстрых сделок и таких же быстрых, ни к чему не обязывающих связей — омеги делились на две категории. Первые были расчетливыми хищниками, которые точно знали цену своему телу и запаху, умело торгуясь за статус и дорогие подарки. Вторые — легкой добычей на одну ночь, с которыми правила игры были ясны с первой секунды: встретились, получили удовольствие, разбежались. Никто не хранил себя. Никто не смотрел на альфу с такой щемящей, глупой и чистой надеждой, словно вручал собственную жизнь на хрустальном блюдце. Минхо раздраженно выдохнул, откидывая голову назад и ударяясь затылком об оконное стекло. Чертов Хан Джисон. Наследник огромной империи, мальчик, у ног которого должны были лежать лучшие представители этого города, оказался… домашним. И девственно чистым. Но с другой стороны — Минхо прищурился, глядя на пляшущие внизу огни редких машин, — разве это что-то меняло? Внутри него снова зашевелилась та самая упрямая гордость альфы, которая заставила его ввязаться в этот спор. Проиграть Чхве? Отдать свой Ducati, в который он вложил душу, время и все свои сбережения? Стать посмешищем для всей компании, признав, что он не справился с каким-то изнеженным мальчишкой? Нет. Ли Минхо не умел проигрывать. И не собирался учиться этому сейчас. Спор оставался в силе. Просто первоначальный план полетел к чертям. Два дня — это был глупый, самонадеянный срок, рассчитанный на обычную омегу из клуба. С Джисоном так нельзя. Если он попытается взять его силой, этот пугливый зверек закроется в своей дорогой раковине, и тогда Минхо не получит вообще ничего. «Мне просто нужно чуть больше времени», — подумал Минхо, и эта мысль принесла странное, почти успокаивающее облегчение. Он выиграет этот спор. Он заставит Джисона открыться, заставит его стонать под собой, запечатлеет это на камеру и заберет свою победу. Это просто вопрос стратегии. Охота на редкого, пугливого зверя всегда требует терпения. Экран телефона, лежащего на коленях, снова вспыхнул, освещая комнату мертвенно-белым светом. В панели уведомлений висели непрочитанные сообщения от контакта, записанного просто как «Хан Джисон». Минхо разблокировал экран. Хан Джисон [00:06] Хён, спасибо тебе за сегодняшний вечер. Мне было очень тепло и хорошо с тобой… Хан Джисон [00:21] Ты нормально добрался? Напиши, пожалуйста, как будешь дома, я немного волнуюсь. Дороги ночью такие скользкие Хан Джисон [01:05] И еще… когда мы сможем встретиться снова, чтобы продолжить проект? Я могу подстроиться под твое расписание! Минхо смотрел на эти строчки, и внутри у него зарождалось странное, доселе незнакомое чувство. Это было почти физическое ощущение дискомфорта. Никто и никогда не писал ему таких сообщений. Омеги, с которыми он проводил время, обычно спрашивали, когда он купит им новые сумки, или присылали капризные требования приехать. Никто не беспокоился о скользких дорогах. Никто не спрашивал, как он добрался до своего общежития. Это было непривычно. Неправильно. Фальшиво? Нет, Минхо чувствовал, что Джисон писал это искренне, его пальцы, должно быть, дрожали от волнения, когда он нажимал кнопку «отправить». Минхо вытянул сигарету из помятой пачки, лежащей рядом на подоконнике. Щелчок Zippo, и талый, желто-оранжевый свет пламени на миг ярко осветил его лицо с хмурыми, резко сведенными к переносице бровями. Он затянулся, позволяя горькому дыму заполнить легкие, и медленно выпустил его в приоткрытое окно. Джисон ему нравился. Минхо не мог этого отрицать, даже будучи последним циником. Он вспомнил, как сидел рядом с ним на диване. Вспомнил тепло его тела. У Джисона была потрясающая внешность — не та кричащая, искусственная красота, которую Минхо привык видеть на вечеринках, а какая-то очень мягкая, домашняя и дорогая одновременно. Его кожа, вылощенная лучшими кремами, о которых Минхо даже не слышал, на ощупь казалась нежнее шелка. Она пахла персиком и теплом. Угольно-черные, шелковистые волосы, в которые так приятно было зарываться пальцами. Большие, круглые глаза, в которых отражалось так много эмоций, что Джисону даже не нужно было говорить, чтобы Минхо понял, о чем тот думает. И его тело. Минхо непроизвольно сглотнул, вспоминая, как Джисон прижимался к нему. У омеги были удивительно мягкие, округлые бедра и невероятно тонкая, хрупкая талия, которую хотелось обхватить обеими руками, прижимая к себе до хруста в ребрах. Он был создан для того, чтобы его ласкали, чтобы его держали в объятиях, скрывая от всего мира. Но Джисон был мягким не только снаружи. Он был абсолютно мягким внутри. Беззащитным. У него не было когтей, не было яда, не было брони, которую носили все богатые наследники. Он открывался Минхо так легко, словно не ждал от этого мира никакого подвоха. И именно эта его внутренняя мягкость делала его идеальной жертвой. И одновременно — самым сложным испытанием в жизни Минхо. Затянувшись в последний раз, Минхо потушил сигарету о внешнюю сторону подоконника и выбросил окурок вниз. Горький апельсиновый аромат его собственного запаха, казалось, стал острее, смешиваясь с табачным дымом. Он взял телефон. Пальцы быстро побежали по клавиатуре, стирая длинные варианты ответов, которые он пытался сформулировать. Ему нельзя быть слишком мягким. Нужно держать дистанцию, подкармливать его по капле, как приручают диких птиц.

Ли Минхо [01:14]

Буду завтра в 5

Коротко. Сухо. Но для Джисона этого будет более чем достаточно. Тот наверняка будет ждать этого сообщения, засыпая с телефоном в руках под тихий звон своих стеклянных медуз. Минхо заблокировал экран и швырнул телефон на кровать. Он снова остался в темноте, наедине со своими мыслями и тихим, настойчивым голосом совести, который он так старательно пытался заглушить.

***

Солнце лениво цеплялось за верхушки сеульских высоток, окрашивая горизонт в нежно-розовые и абрикосовые тона. Обычно Джисон спал до последнего, кутаясь в одеяло и трижды переставляя будильник, но сегодня его глаза открылись сами задолго до того, как зазвонил телефон. На часах было всего половина седьмого. Он лежал неподвижно, глядя на то, как первые бледные лучи скользят по светлому деревянному полу его крошечной квартиры. На душе было удивительно тихо и... трепетно. Первое, что он сделал — протянул руку к тумбочке и разблокировал экран. Куча уведомлений из приложений, напоминание duolingo и единичка в новом чате с Минхо: «Буду завтра в 5». Джисон улыбнулся, прижимая телефон к груди. Всего четыре слова, но для него они значили, что вчерашний вечер не был сном. Что Минхо действительно придет. Уснуть обратно было решительно невозможно. Джисон тихо вздохнул, сбросил одеяло и поднялся. Его утренняя рутина не имела ничего общего с тем, как обычно представляли жизнь богатых омег. Он не проводил часы перед зеркалом, нанося бесконечные ступени ухода или подбирая идеальный макияж. Джисон любил простоту. Накинув на плечи свой любимый домашний кардиган, он набрал в узкую металлическую лейку отстоявшейся воды и подошел к окну. На широком подоконнике теснился его маленький сад: несколько видов папоротников, капризная калатея и пышная монстера. Джисон аккуратно поливал их, стараясь, чтобы ни одна капля не упала мимо горшка. Взяв мягкую тряпочку из микрофибры, он принялся бережно протирать широкие зеленые листья монстеры от скопившейся пыли. Это занятие всегда успокаивало его, заземляло, помогало упорядочить мысли. Над его головой, задетые легким сквозняком из приоткрытой форточки, тихо звякнули фурин. Стеклянные шарики закачались, рождая чистый, хрустальный перезвон. Этот звук казался Джисону голосом самого лета, которое медленно, но верно отвоевывало свои права у прохладной весны. На кухне он поставил греться чайник. Никакого тяжелого завтрака — только легкий тост с мягким сыром и чашка зеленого чая. Пока чай заваривался, наполняя кухню свежим травяным ароматом, Джисон устроился у окна. Он обхватил теплую глиняную чашку ладонями и стал смотреть вниз, на оживающий город. Там, внизу, Сеул уже просыпался: крошечные фигурки людей спешили к метро, редкие машины выстраивались в цепочки у светофоров. Город казался огромным муравейником, но здесь, на высоте тринадцатого этажа, под звон стеклянных колокольчиков, Джисон чувствовал себя в абсолютной безопасности. Он открыл ноутбук. Сначала привычно пролистал ленту Твиттера, улыбаясь локальным мемчикам однокурсников и просматривая арты любимых художников. Затем перешел на более серьезную вкладку — академический портал университета. Неделю назад опубликовали его крайнюю статью по социологии городской среды и субкультурных групп. Джисон долго работал над ней, собирая материал в самых отдаленных и небогатых районах Сеула. Для него это было важно — показать, что за блеском небоскребов скрываются живые люди со своими историями. Сердце радостно екнуло, когда он увидел несколько новых рецензий. Один из ведущих профессоров кафедры оставил развернутый отзыв, отметив «глубокий эмпатический подход автора и точность аналитических данных». Для Джисона, которого всю жизнь судили только по фамилии отца, эта маленькая профессиональная победа была невероятно ценной. В восемь часов Джисон уже выходил из дома. Несмотря на то что отец предлагал ему личного водителя, а в подземном паркинге пылилась подаренная на совершеннолетие дорогая иномарка, Джисон предпочитал автобус. Ему нравилось быть частью этой обычной, шумной жизни. Автобус мягко покачивался на поворотах. Джисон сидел у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. В наушниках тихо играл мягкий инди-рок, а за окном проплывали знакомые улицы. Пассажиры вокруг дремали, уткнувшись в телефоны, и в этой утренней сонной суете Джисон чувствовал себя невидимкой. Это было его маленьким личным пространством, где никто ничего от него не требовал. Когда он вышел на остановке у университета, солнце уже припекало сильнее. Джисон направился к главному входу через парковку. Именно в этот момент мимо него с тихим шуршанием шин проехал белоснежный купе. Хван Хёнджин припарковал свою машину на своем обычном месте. Дверца открылась, и из салона выбрался сам омега — как всегда безупречный, в стильном оверсайз-тренче, с небрежно собранными в хвост светлыми волосами. От него пахло дорогим цветочным парфюмом и легкой мятной свежестью. — Джисон-а! — Хёнджин тут же заметил друга и помахал ему рукой, подбегая. — Привет! Ты сегодня подозрительно рано. И выглядишь как-то по дурацки счастливо. Что за довольная моська? — Привет, Хён, — Джисон смущенно улыбнулся, утыкаясь носом в воротник куртки. — Просто выспался. И погода хорошая. Они вместе направились по мощеной дорожке к стеклянным дверям корпуса. — Кстати, о хорошем, — Хёнджин увлек его чуть в сторону, обходя группу шумных первокурсников. — Ты ведь помнишь, что сегодня вечером открывается та самая выставка современного искусства в галерее D-Project? Мы же планировали пойти. Я уже и билеты достал через знакомых. Пойдем, погуляем, выпьем кофе, обсудим новые сплетни. Мне так нужно развеяться! Джисон виновато прикусил губу. Радость в его груди на мгновение столкнулась с чувством вины перед другом. — Ох, Хёнджин-и… Прости, пожалуйста. Я сегодня совсем не могу. Хёнджин удивленно остановился прямо посреди площадки, из-за чего в него чуть не врезался проходящий мимо бета с охапкой чертежей. — В смысле не можешь? Джисон, мы же планировали это две недели! У тебя какие-то дела с отцом? — Нет, не с отцом, — Джисон опустил взгляд, чувствуя, как щеки снова предательски розовеют. — Понимаешь… ко мне сегодня приедет Минхо. Мы договорились продолжить работу над проектом по социологии. Хёнджин нахмурился. Его омежьи инстинкты, всегда обостренные, когда дело касалось безопасности лучшего друга, мгновенно подали сигнал тревоги. — Ли Минхо? Опять? Вы ведь только вчера занимались. Джисон, проект сдавать только через три недели. Куда такая спешка? — Хёнджин скрестил руки на груди, внимательно вглядываясь в лицо друга. — Слушай, спроси у него, может, вы перенесете на чуть попозже? Нам на выставку нужно буквально пару часов. Спроси, получится ли у него приехать, скажем, к семи или восьми вечера? Джисон замялся. Ему очень не хотелось обижать Хёнджина, да и выставку он действительно ждал. — Ну… я могу попробовать написать ему, — неуверенно произнес Джисон, доставая телефон. Они зашли в аудиторию, и пока профессор настраивал проектор, Джисон быстро набрал сообщение: Хан Джисон [08:47] Хён, привет! Извини за беспокойство. Подскажи, пожалуйста, у нас получится встретиться сегодня чуть позже, например, в 19:30? Друг очень просит сходить с ним на выставку буквально на часок. Но если тебе неудобно, то в 17:00 тоже отлично, я буду ждать! Он нажал «отправить». Одно серое крылышко галочки сменилось двумя — сообщение ушло. Джисон положил телефон на край парты экраном вниз, надеясь на быстрый ответ. Но ответа не было ни через десять минут, ни к концу первой лекции. На большом перерыве между парами Джисон снова проверил чат. Сообщение висело непрочитанным. Хёнджин, сидевший рядом в столовой и лениво ковырявший вилкой салат, внимательно наблюдал за его манипуляциями. — Ну что? Ответил? — спросил Хёнджин. — Нет, пока нет. Наверное, он на парах или на репетиции, — Джисон попытался оправдать Минхо, хотя внутри у него уже зашевелился неприятный, холодный червячок тревоги. — У хореографов сейчас нет практик, я точно знаю, у них теоретический блок, — сухо заметил Хёнджин, отпивая воду. — Ладно, подождем. Но ожидание затянулось. Прошла третья пара, затем четвертая. Студенты начали расходиться. Джисон проверял телефон каждые пятнадцать минут, чувствуя, как его утреннее радужное настроение медленно испаряется, сменяясь липким беспокойством. Сообщение так и оставалось непрочитанным. Серые галочки казались ему насмешкой. «Может, у него разрядился телефон? Или что-то случилось?» — судорожно думал Джисон, кусая губы до боли. — Джисон, солнце, уже четыре часа, — Хёнджин подошел к нему у выхода из университета. На его лице читалось искреннее сочувствие, смешанное с глухим раздражением. — Выставка начинается через час. Нам пора ехать, если мы хотим успеть. Минхо так и не ответил? Джисон грустно покачал головой, пряча телефон в карман куртки. — Нет. Все еще не прочитано. — Ну вот видишь! Значит, едем на выставку. Если он даже не соизволил прочитать твое сообщение за весь день, ты имеешь полное право заняться своими делами. Джисон остановился на ступенях университета. Ветер трепал его темные волосы, и хрустальный звон фурин из его квартиры утренним эхом отозвался в его мыслях. Он не мог. Просто не мог уехать. А вдруг Минхо приедет ровно в пять? Вдруг он не прочитал сообщение, потому что был занят, и просто приедет по первоначальному уговору? Джисон представил, как Минхо стучит в его закрытую дверь, сердится и уходит навсегда. От этой мысли сердце болезненно сжалось. — Нет, Хёнджин-и, прости, — тихо, но твердо сказал Джисон. — Я все-таки поеду домой. Я должен быть там к пяти. Вдруг он приедет. Я не хочу показаться необязательным. Хёнджин глубоко вздохнул и закатил глаза, но в его жесте не было злости — только бесконечная забота о своем слишком доверчивом друге. Он подошел ближе и мягко взял Джисона за плечи. — Ладно, иди, верный Хатико, — Хёнджин попытался пошутить, но его взгляд оставался серьезным. — Я не обижаюсь, честно. Иди домой. Но, Джисон… — Мм? — Джисон робко посмотрел на друга. — Поведение этого Ли Минхо меня очень напрягает. То он сам вызывается к тебе в пару при всей аудитории, то игнорирует твои сообщения весь день, оставляя в подвешенном состоянии. Пожалуйста, будь осторожен с ним. Слова Хёнджина упали тяжелыми каплями в душу Джисона. Он натянуто улыбнулся, кивнул и, попрощавшись, поспешил к автобусной остановке. Всю дорогу до дома он сжимал в руке телефон, который упрямо продолжал молчать. До пяти часов оставалось ровно сорок минут.

***

Он бежал так, словно от этого зависела его жизнь. Когда Джисон выскочил из дверей душного автобуса, небо над Сеулом уже затягивало тяжелыми, сизыми весенними тучами. Ветер сделался резким, порывистым, он бросал в лицо пригоршни холодной пыли и первые, редкие, но крупные капли дождя. Джисон не смотрел под ноги. В его голове, точно метроном, стучала одна-единственная мысль: «Успеть. Только бы успеть». На часах было без пятнадцати пять. Он не замечал, как его дорогие дизайнерские кроссовки с тихим хлюпаньем тонули в грязных мартовских лужах, как ледяная вода мгновенно пропитывала тонкую ткань носков, обжигая пальцы холодом. Ему было плевать. Плевать на промокшие ноги, на тяжелую сумку, больно бившую по бедру при каждом шаге, на сбившееся дыхание, которое огненной спиралью обжигало горло. Он просто бежал. Ему казалось, что если он опоздает хотя бы на минуту, если Минхо придет и наткнется на закрытую дверь, то этот хрупкий, едва начавшийся сон рассыплется. Минхо не станет ждать. Минхо просто развернется и уйдет, стерев его номер. Дрожащими руками Джисон кое-как вставил ключ в замочную скважину, трижды провернул его и буквально ввалился в квартиру. 16:53. Ввалившись в прихожую, он прислонился спиной к двери, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. В квартире стояла полутемная, сонная тишина. Только фурин над окном едва заметно колыхались, издавая редкий, хрустальный звон. Джисон судорожно сбросил мокрую обувь. Мокрые носки оставили на светлом ламинате темные, влажные следы. На ходу стягивая с себя влажную куртку, он бросился в ванную, быстро сполоснул лицо холодной водой и переоделся в сухую домашнюю одежду — тот самый мягкий кремовый кардиган, который так нравился ему самому. Он хотел выглядеть уютно. Хотел, чтобы Минхо почувствовал себя здесь дома. Оставалось пять минут. Джисон судорожно заварил свежий чай с бергамотом — две чашки, синяя и серая, поставил их на кухонную стойку. Открыл ноутбук, аккуратно разложил распечатки по социологии, подготовил чистые листы и ручки. Все было готово. Идеально, чисто, правильно. Он сел на край дивана, сложив руки на коленях, и замер. 17:00. Тишина. Джисон затаил дыхание. На этаже послышался приглушенный шум лифта. Плечи Джисона инстинктивно напряглись, он подался вперед, впиваясь взглядом в закрытую дверь. Шаги. Кто-то шел по коридору. Шаги приближались, становились отчетливее, тяжелее… и прошли мимо, затихая у соседней квартиры. Дверь соседей хлопнула, и снова воцарилось мертвенное безмолвие. 17:15. Чай на столе больше не дымился. Тонкая струйка пара, которая еще недавно так красиво поднималась к потолку, исчезла. Джисон встал, подошел к окну, вглядываясь в серые сумерки двора. На парковке не было видно знакомого черного силуэта Ducati. Дождь на улице расходился все сильнее, превращаясь в сплошную серую стену, которая размывала огни города. «Он просто попал под дождь. На мотоцикле опасно ехать в ливень, он наверняка пережидает где-то под навесом», — уговаривал себя Джисон, судорожно сжимая пальцами край кардигана. Чтобы хоть как-то отвлечься, Джисон вернулся к дивану. Он забрался на него с ногами, завернув их в пушистый шерстяной плед. Взял с столика книгу — тяжелый роман, который пытался прочесть последние полгода. Он открыл страницу где-то посередине, уставился в печатные строчки, но буквы расплывались перед глазами, складываясь в одно-единственное имя. Он прислушивался к каждому звуку. Шорох капель по отливу окна казался ему стуком в дверь. Скрип половиц у соседей сверху — шагами на его пороге. Каждый раз его сердце ухало вниз, а затем возвращалось к своему рваному, болезненному ритму. 18:00. Книга выпала из ослабевших пальцев на плед. Джисон даже не пошевелился, чтобы ее поднять. Он смотрел на остывшие чашки чая. На поверхности напитка Джисона уже образовалась тонкая, безжизненная пленочка. Минхо не предупредил. Не написал, что задерживается. Не спросил, дома ли он. Просто тишина. Серые, нечитаемые галочки в чате. Именно в этот момент Джисона накрыло лавиной удушливого, липкого чувства собственной ненужности. Это было то самое старое, хорошо знакомое чувство из детства, когда родители забывали забрать его из школы, оставляя сидеть на холодном крыльце под охраной молчаливого педагога. Чувство, что ты — лишь пустое место. Фамилия на бумаге, ценник на витрине, но не человек, ради которого стоит спешить, ради которого стоит отложить дела или хотя бы написать короткое: «Задерживаюсь». Для Минхо он был просто удобным вариантом. Проектом. Очередным пунктом в списке дел на день, который можно легко вычеркнуть или перенести, если планы изменились. 19:00. Солнечный свет окончательно выцвел, превращаясь из теплого золота в болезненно-бледный, а затем — в густой, пепельный сумрак. По светлому полу, словно лапы невидимого, голодного зверя, медленно поползли длинные, рваные тени, поглощая остатки тепла и уюта его маленькой комнаты. В темноте стеклянные фигурки фурин над окном казались серыми призраками. Они тихо звякали от сквозняка, и этот звук больше не казался Джисону хрустальным — теперь он звучал как жалобный, надрывный плач. Телефон в руке коротко завибрировал, разрезая звенящую тишину квартиры, как острое лезвие. Сердце ухнуло вниз, в ледяную пустоту, даже не успев взлететь. Хёнджин [19:06] На фотографии — яркий зал выставки. Огромная инсталляция из стекла, в которой отражались десятки разноцветных огней, создавая подобие праздника, к которому Джисон так и не прикоснулся. Следом пришло сообщение. Хёнджин [19:08] Если честно, ты многое теряешь. Хёнджин [19:08] Я всё ещё считаю, что ты зря не поехал. Джисон долго смотрел на фотографию, и в груди саднило так сильно, будто он проглотил горсть гвоздей. Хёнджин рассказывал о выставке почти месяц, с таким жаром, с таким предвкушением, что Джисон невольно заразился этим светом. А он отказался. Потому что Минхо… потому что Минхо предложил встретиться именно сегодня. Пальцы, подрагивая, сами напечатали ответ: «Уже начинаю думать, что ты был прав». Сообщение повисло в пустоте чата. Джисон в ужасе смотрел на него. Оно кричало о его тоске. Оно выглядело так жалко, так обнаженно, так отчаянно, что ему стало тошно от самого себя. Он удалил. Нет, не то. Джисон написал заново, стараясь придать словам хоть каплю безразличия:

Хан Джисон [19:11]

Красиво. Потом расскажешь?

Ответ пришёл почти сразу, словно Хёнджин чувствовал эту агонию через тысячи километров проводов. Хёнджин [19:11] Всё нормально? Джисон смотрел на экран, и в горле встал комок — такой горький, что сглотнуть его было невозможно. Хёнджин слишком хорошо его знает. Знает этот почерк, знает эти паузы, знает эту нелепую, детскую верность, которая сегодня превратилась в его личную тюрьму.

Хан Джисон [19:12]

Конечно.

Три точки. Хёнджин печатал. Потом они исчезли. Снова появились. Хёнджин [19:13] Он всё ещё не пришёл? Взгляд Джисона затуманился. Он ведь даже не говорил другу, но Хёнджин… Хёнджин всегда видел его насквозь. Наверное, это было слишком очевидно. Очевидно для всех, кроме самого Джисона, который до последнего, до самой этой секунды, продолжал обманывать себя.

Хан Джисон [19:13]

Нет

Буквы на экране окончательно расплылись, превращаясь в цветные пятна. В комнате стало совсем темно. Джисон прижал телефон к груди, уткнулся лицом в колени и наконец позволил себе заплакать. Тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом под пушистым пледом. Ожидание закончилось, оставив после себя лишь выжженное поле и горькое осознание собственной ничтожности.

***

Время тянулось, как густая смола. На часах было примерно двадцать минут девятого, когда тишину квартиры разорвал резкий, заливистый звон дверного звонка. Джисон вздрогнул, словно от удара током, замерев на диване, не веря собственным ушам. Звонок повторился — на этот раз более настойчиво. Джисон судорожно вскочил. Плед полетел на пол. Он бросился к зеркалу в прихожей, приглушенный свет от уличных фонарей сквозь окно позволял разглядеть его отражение. Лицо было бледным, глаза покраснели от слез, а кончик носа порозовел. Он принялся яростно тереть щеки ладонями, пытаясь скрыть следы своего позора. «Только бы он не заметил. Пожалуйста, пусть подумает, что я просто спал». Он сделал глубокий вдох, натянул на лицо привычную, вежливую маску и открыл дверь. На пороге стоял Ли Минхо. От него веяло уличной прохладой, влажным асфальтом и терпким, горьким запахом табачного дыма, смешанным с его фирменным горьким апельсином. Его темные волосы были слегка влажными от дождя, кожаная куртка блестела от мелких капель, а в руках он держал мотоциклетный шлем. Минхо выглядел уставшим, но абсолютно, до невозможности спокойным. На его лице не было ни тени раскаяния, ни тревоги, ни смущения. Он прошел внутрь квартиры так, словно опоздание на три с лишним часа было самой естественной вещью в мире. — Привет, — лениво бросил Минхо, вешая шлем на крючок в прихожей и скидывая тяжелые ботинки. — Ну и погода на улице. Ливень стеной, еле доехал. Он повернулся к Джисону, окинув его быстрым, оценивающим взглядом. Джисон стоял, вцепившись пальцами в рукава своего кардигана, и молился лишь о том, чтобы его голос не дрогнул. — Привет, хён, — тихо отозвался омега. — Я… я думал, ты уже не придешь. — Да ладно тебе, мы же договаривались, — Минхо прошел в комнату, даже не заметив остывшие чашки чая на стойке и открытый ноутбук. Он по-хозяйски устроился на диване, вытягивая длинные ноги. — Просто на тренировке задержали, а потом телефон разрядился. Бывает. Ну что, продолжим наш проект?

***

Холод заброшенной квартиры уступал место тяжелому, липкому присутствию чужого тепла. Они сидели в этот раз сразу на диване у самого окна. Чай, заваренный Джисоном еще в беспамятстве предвкушения, окончательно умер. На его темной, янтарной поверхности, подернутой сизой пленочкой, отражался тусклый неоновый свет далекой уличной вывески, то и дело моргающей сквозь пелену непрекращающегося дождя. Этот холодный, мертвенный отблеск рассекал полумрак комнаты, ложась на разложенные листы бумаги неровными, ломаными штрихами. Минхо сидел, слегка откинувшись на мягкие подушки. Его кожаная куртка, все еще влажная от мартовской сырости, пахла дождем, бензином и горьким табачным дымом — тяжелым, уличным запахом, который бесцеремонно ворвался в стерильный, пахнущий персиком и бергамотом мир Джисона, была небрежно оставлена у входной двери. Минхо лениво, почти равнодушно перелистывал распечатки проекта по социологии. Его пальцы — небольшие, с аккуратными ногтями и заметными мозолями от спортивных тренажеров — скользили по убористым строчкам текста, оставляя на матовой бумаге едва заметные серые следы. Джисон сидел рядом, подтянув под себя одну ногу. Его тело все еще мелко дрожало — не то от остаточного холода промокших ног, не то от той оглушительной, звенящей пустоты, что образовалась в его груди за три часа мучительного ожидания. Он чувствовал себя призраком в собственном доме. Минхо пришел. Он сидел на расстоянии вытянутой руки. Но эта близость казалась Джисону самой изощренной формой пытки: альфа был здесь физически, но его мысли, его аура оставались бесконечно далекими, запертыми за глухой стеной безразличия. — Вот здесь, хён, — Джисон заставил себя податься вперед. Его голос прозвучал тихо, хрустально-ломко, словно он боялся разрушить это зыбкое, фальшивое перемирие. — Я выделил желтым маркером ключевые тезисы о социальном расслоении в молодежных субкультурах. Посмотри... Это то, о чем говорил профессор Пак на прошлой неделе. Джисон протянул руку, указывая тонким, изящным пальцем на абзац в середине страницы. Его запястье, тонкое и беззащитное, полностью выскользнуло из широкого рукава объемного кремового кардигана. Кожа там казалась почти прозрачной, сквозь нее отчетливо просвечивали тонкие, синеватые ниточки вен, бьющиеся в рваном, испуганном ритме. Минхо не смотрел на текст. Он медленно перевел взгляд на руку Джисона. На эти тонкие, подрагивающие пальцы, испачканные на кончиках чернилами. Затем его взгляд, тяжелый, темный и нечитаемый, пополз выше — по руке, к плечу, скрытому мягким кашемиром, и наконец остановился на шее омеги. Из приоткрытого окна потянул резкий, сырой сквозняк. Тонкая занавеска вздохнула, колыхнувшись, и стеклянные медузы над подоконником отозвались коротким, жалобным звоном. Этот порыв ветра коснулся темных, пушистых волос Джисона, заставив их мягко всколыхнуться и рассыпаться по лбу. На тонкой, изящной шее омеги, прямо в ложбинке между ключицами, тускло блеснуло серебро — тончайшая цепочка с крошечным кулоном в виде полумесяца. Она казалась настолько хрупкой, что, казалось, ее можно было разорвать одним неосторожным выдохом. Минхо смотрел на него, и внутри него, вопреки всей его напускной холодности, медленно закипал темный, густой туман. Джисон был объективно, поразительно красив. В нем не было ни капли дешевого пафоса или высокомерия, несмотря на многомиллионное состояние его семьи. Только эта выверенная, почти болезненная ухоженность: безупречно чистая, мягкая кожа; пухлые, от природы яркие губы, которые Джисон сейчас испуганно прикусывал; и эти огромные, темные, бездонные глаза с рядом длинных черных ресниц. «Зачем ты это делаешь?» — подумал Минхо, чувствуя, как его собственное сердце делает тяжелый, глухой удар. — «Зачем ты смотришь на меня так, словно я — твое единственное спасение? Почему не выгонишь? Почему терпишь это?» Спор с Чхве казался сейчас чем-то бесконечно грязным, уродливым и чуждым в этой чистой, тихой комнате. Но Минхо был альфой, поэтому привык брать то, что хочет. Ли медленно отложил распечатки в сторону. Листы бумаги тихо зашуршали, сползая на край стола. — Хён?.. — Джисон удивленно моргнул, заметив это движение. Минхо не ответил. Он плавно, с хищной, кошачьей грацией подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до минимума. Джисон инстинктивно попытался отпрянуть, но спинка дивана зажала его в тиски. Минхо наклонился ниже. Его горячее дыхание, пахнущее мятой и табаком, коснулось чувствительной кожи за ухом Джисона. Омега затаил дыхание, его глаза расширились от испуга и внезапного, парализующего удовольствия. Минхо медленно, мучительно медленно повел носом вдоль линии его челюсти, опускаясь ниже, к самому углублению шеи — туда, где под тонкой кожей сумасшедшим образом пульсировала сонная артерия. Он вдыхал этот запах, пытаясь сквозь химические блокаторы уловить хоть каплю настоящего Джисона. — Хён, пожалуйста… — прошептал Джисон. Его пальцы судорожно вцепились в край подушки, лежащей рядом, костяшки побелели. Он смутился, зажался всем телом, пытаясь спрятать шею, втянуть голову в плечи. Этот жест был настолько детским, настолько беззащитным, что у Минхо внутри окончательно сорвало все предохранители. Минхо резко, без предупреждения, протянул руки. Его широкие, сильные ладони мертвой хваткой обхватили колени Джисона прямо сквозь ткань домашних штанов. Один мощный рывок — и Джисон, не успев даже вскрикнуть, потерял равновесие, встречаясь с широкой, твердой грудью альфы, обтянутой плотной черной толстовкой. Минхо перехватил Хана в воздухе, его сильные руки скользнули под бедра омеги, помогая ему устроиться удобнее — сверху его собственных коленях. Когда Джисон открыл глаза, его дыхание окончательно сбилось. Они сидели вплотную. Джисон чувствовал бедрами твердость и жар тела Минхо. Его собственные ладони, тонкие и холодные, инстинктивно легли на широкие плечи альфы, судорожно сжимая плотную ткань толстовки, словно это был единственный спасательный круг посреди бушующего океана. Кардиган Джисона распахнулся, открывая вид на его хрупкие ключицы и серебряный полумесяц, который теперь беспокойно дрожал на его груди. — Х-хён… — выдохнул Джисон. В его голосе была такая смесь страха, смущения и безумной, отчаянной надежды, что воздух в комнате, казалось, стал горячим и густым. — Что ты делаешь?.. Зачем это? Мы ведь… мы ведь должны были делать проект… Его нижняя губа мелко подрагивала. Он смотрел в темные, почти черные глаза Минхо, пытаясь отыскать там хоть каплю искренности. Он хотел закричать на него. Спросить, почему тот заставил его ждать три бесконечных, адских часа. Почему не написал. Почему оставил одного в этой темнеющей квартире. Все эти вопросы рвались наружу, душили его изнутри, превращаясь в жгучие слезы, которые уже закипали на ресницах. Минхо смотрел на него снизу вверх. Его лицо, обычно до бесячего невозмутимое, сейчас казалось напряженным. В углу челюсти ходил желвак. Он медленно поднял одну руку, его горячие пальцы бережно, но крепко обхватили Джисона за затылок, запутываясь в его мягких, шелковистых волосах. — Я скучал, — тихо, почти хрипло произнес Минхо. Эти слова упали в тишину квартиры тяжелыми каплями расплавленного свинца. Джисон замер. В его голове мгновенно вспыхнул сумасшедший, разрушительный вихрь противоречий. «Скучал? Ты скучал, но не ответил на мое сообщение? Скучал, но пришел на три часа позже, даже не извинившись? Скучал, но вел себя так, словно я — пустое место?» Его разум кричал о фальши. Разум требовал оттолкнуть Минхо, слезть с его колен, выгнать его вон из этой квартиры и закрыть дверь на все замки. Но израненное, изголодавшееся по любви сердце Джисона предательски затрепетало от этих двух слов. Оно так отчаянно хотело верить. Оно так сильно нуждалось в этом тепле. Джисон открыл рот, чтобы сказать что-то — возможно, выговорить свое первое, слабое «нет», — но не успел. Минхо притянул его к себе за затылок и поцеловал. Это был не тот нежный, робкий поцелуй, о котором Джисон тайком мечтал, засыпая под звон стеклянных фурин. Рот Минхо — горячий, влажный, пахнущий терпкой табачной горечью — накрыл его губы с сокрушительной, голодной силой. Джисон судорожно выдохнул, и этот тихий, надрывный стон мгновенно потерялся в чужом рту. Минхо целовал его глубоко, властно, сминая его мягкие губы с какой-то отчаянной, почти злой жадностью. Его зубы слегка, но ощутимо прикусили пухлую нижнюю губу Джисона, заставляя омегу вздрогнуть от этой сладкой, острой вспышки боли. Из горла Джисона вырвался короткий, задушенный хрип. Его пальцы, до этого просто лежавшие на плечах Минхо, судорожно сжались, сминая плотную ткань толстовки в кулаках. Он чувствовал, как земля окончательно уходит у него из-под ног, как рушатся все его защитные барьеры, которые он так тщательно выстраивал всю свою жизнь. Все его вопросы — тяжелые, болезненные, накопившиеся за этот вечер — тонули в этом горячем, влажном вихре. Минхо целовал его так, словно пытался выпить его до конца, забрать себе все его мысли, его боль, его одиночество. Его язык исследовал рот Джисона с настойчивостью хищника, не оставляя омеге ни единого шанса на сопротивление. Слезы — горячие, соленые — медленно сорвались по его мягким щекам, смешиваясь с их поцелуем, оставляя на губах солоноватый привкус невысказанной обиды. Хан ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел за то, что одно прикосновение этого человека заставляло его забыть обо всем на свете — о гордости, о чувстве собственного достоинства, о том, как больно ему было еще полчаса назад. Но одновременно с этой ненавистью внутри него разгоралось другое, страшное и прекрасное чувство — чистое, концентрированное блаженство. Ему было тепло. Впервые за этот бесконечный мартовский день ему было по-настоящему, обжигающе тепло. Минхо прижал его к себе еще сильнее, его вторая рука скользнула под кардиган Джисона, ложась на его тонкую, горячую талию. Широкая ладонь альфы обжигала кожу даже сквозь тонкую ткань домашней футболки. Джисон полностью обмяк в его руках, его голова откинулась назад, поддаваясь давлению пальцев Минхо на затылке. Он больше не пытался бороться. Он просто растворялся в этом поцелуе, позволяя Минхо вести его за собой. Минхо неторопливо, словно боясь вспугнуть это хрупкое мгновение, увёл поцелуй с его губ. Но не отстранился. Его горячее дыхание скользнуло по подбородку, а затем влажные, мягкие губы принялись бережно выцеловывать щёки Джисона, собирая остатки горьких, солоноватых слёз. Каждое прикосновение было невесомым, как падение лепестка вишни на воду. Минхо целовал его прикрытые веки, заставляя пушистые ресницы омеги трепетать, целовал виски, лоб, кончик носа. Джисон судорожно, со свистом втянул в легкие прохладный воздух комнаты. Его губы были влажными, припухшими и горели от поцелуя, а на нижней губе остался крошечный, темный след от укуса. Он сидел на коленях Минхо, тяжело дыша, и его покрасневшие от слез глаза смотрели на альфу с немым, щемящим вопросом. Горячие, мозолистые пальцы Минхо очертили плавную линию позвоночника, заставляя Джисона сладко выгнуться навстречу, а затем собственнически, крепко сжали его мягкие бока, притягивая омегу еще ближе к своей груди. Минхо уткнулся носом в его щеку, на секунду замер, вдыхая смешанный с бергамотом запах персика, а затем нежно, дразняще прикусил Джисона за бархатную кожу. Омега тихо пискнул, утыкаясь лбом в плечо альфы, а Минхо лишь глухо рассмеялся, обнимая его так крепко, что в груди у Джисона перехватило дыхание. Это было удушающее, но такое необходимое, спасительное объятие. — Поехали покатаемся, — негромко, с мягкой хрипотцой произнес Минхо прямо ему в ухо. Джисон замер. Мотоциклы всегда казались ему ревущими, смертоносными монстрами из вечерних новостей. Он, выросший в мире представительских седанов с личными водителями, панически боялся скорости, двух колес и открытого пространства. Одна мысль о том, чтобы сесть на этот безумный Ducati, заставляла его ладони мгновенно покрываться холодным потом. Но он посмотрел в темные, зовущие глаза Минхо. Отказать сейчас — значило снова вернуться в холодную пустыню ожидания. И Джисон, сглотнув липкий страх, едва заметно кивнул.

***

Минхо действовал быстро и уверенно. Он поднял свою тяжелую, пахнущую бензином, кожей и горьким табаком куртку и бережно накинул её на плечи Джисона. Куртка была огромной — она буквально утопила в себе хрупкую фигуру омеги, рукава свисали далеко за кончики пальцев, но тепло, сохранившееся внутри плотной подкладки, укутало Джисона, как надежная броня. Затем Минхо взял тяжелый матовый шлем. Он аккуратно надел его на голову Джисона, поправив выбившиеся темные пряди волос, и с тихим, герметичным щелчком закрыл темный визор. В ту же секунду мир для Джисона исчез. Внутри шлема воцарилась странная, вакуумная тишина, нарушаемая только его собственным частым, взволнованным дыханием. Звуки квартиры стали глухими, далекими. Они спустились во двор. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь сырую, пахнущую озоном прохладу и зеркальные лужи на черном асфальте. Черный матовый Ducati стоял под фонарем, похожий на затаившегося, хищного зверя. Его металлические бока тускло блестели от влаги. Когда Минхо завел двигатель, Джисон вздрогнул. Земля под его ногами завибрировала от тяжелого, низкого, утробного рокота мотора. Это был не просто звук — это была чистая, необузданная сила. — Садись, Хани. Не бойся, — глухо донесся голос Минхо сквозь шлем. Альфа уже сидел за рулем, уверенно удерживая тяжелую машину ногами. Джисон, дрожа всем телом, перекинул ногу через сиденье. Нащупал подножки. Он чувствовал себя невероятно неуклюжим в огромной куртке. — Держись за меня. — скомандовал Минхо. Джисон не заставил себя просить дважды. Он подался вперед, плотно прижимаясь грудью к широкой, надежной спине Минхо. Его руки в длинных рукавах куртки судорожно обхватили талию альфы, переплетаясь в замок на его животе. Джисон зажмурил глаза, буквально врастая в Минхо, пытаясь стать с ним одним целым. Он уткнулся шлемом прямо между лопаток альфы, вдыхая тяжелый, пьянящий аромат горького апельсина, который пробивался даже сквозь плотную ткань кожи. Байк сорвался с места. Для Джисона эта поездка превратилась в безумный, сюрреалистичный аттракцион. Мир вокруг них превратился в размытые, неоновые полосы синего, красного и белого цвета. Ветер с ревом бился в его шлем, пытаясь сорвать его с головы, но тяжелое тепло спины Минхо оставалось его единственным, непоколебимым якорем. Каждый раз, когда Минхо закладывал байк на поворотах, прижимаясь почти к самому асфальту, сердце Джисона уходило в пятки, и он сжимал руки на животе альфы так сильно, что, казалось, ломал ему ребра. Но Минхо лишь плотнее прижимал его локти к своим бокам. Они летели сквозь засыпающий Сеул, оставляя позади небоскребы, мосты через реку Хан и яркие вывески круглосуточных магазинов. Постепенно серый бетон сменился темными силуэтами деревьев. Воздух становился чище, холоднее и острее. Примерно в десяти километрах к северу от города, среди холмов, у подножия спящего леса, показались серые, полуразрушенные бетонные конструкции. Это был старый, заброшенный стадион, построенный еще в конце прошлого века и давно преданный забвению. Минхо заглушил двигатель. Тяжелый рокот мгновенно стих, и на них обрушилась оглушительная, первозданная тишина пригорода. Джисон не сразу нашел в себе силы разжать пальцы. Его мышцы затекли от дикого напряжения. Минхо мягко накрыл его ладони своими, помогая разжать замок, а затем аккуратно стащил с его головы тяжелый шлем. Прохладный, ночной воздух мгновенно ударил в лицо Джисона, принося пьянящую свежесть. Они стояли посреди старого футбольного поля, заросшего молодой, упрямой травой, которая пробивалась сквозь трещины в разрушенном асфальте беговых дорожек. Бетонные трибуны, покрытые темным мхом и обвитые сухими плетями дикого плюща, казались руинами древнего колизея. Ржавые мачты освещения уходили высоко в небо, похожие на скелеты гигантских стражей, охраняющих это безмолвие. Но самым прекрасным была природа. Она медленно, неохотно просыпалась от тяжелого зимнего оцепенения. В воздухе стоял густой, осязаемый аромат влажной, оттаявшей земли, прелой прошлогодней листвы и смолистой хвои сосен, растущих на склонах холмов. Это был запах весеннего возрождения — сырой, холодный, но обещающий скорое тепло. Из глубины леса доносился тихий, едва слышный шелест просыпающихся ручьев, несущих талую воду к реке. Джисон медленно поднял голову вверх. И его дыхание перехватило. Здесь, вдали от удушливого смога и слепящих неоновых огней мегаполиса, небо казалось невероятно глубоким, чистым и бархатно-черным. На этом бескрайнем куполе, точно алмазная пыль, рассыпанная чьей-то щедрой, безумной рукой, горели миллиарды звезд. Они дрожали, мерцали, переливались холодными голубыми и серебристыми оттенками, создавая причудливые узоры созвездий. Млечный Путь широкой, светящейся рекой пересекал небосвод из конца в конец. Джисон стоял, запрокинув голову, и на его лице отражался этот далекий, холодный звездный свет. Огромная куртка Минхо все еще грела его тело, а сам Минхо стоял рядом, прислонившись спиной к сиденью Ducati, и смотрел не на небо. Он смотрел на Джисона. На то, как в его огромных, сияющих глазах отражалась целая вселенная. На то, как на его губах, все еще хранящих следы его поцелуев, медленно расплывалось искреннее, детское изумление. В эту секунду, посреди этого заброшенного стадиона, окруженного шепотом просыпающегося леса и светом миллиардов древних звезд, Джисон вдруг понял, что весь его страх, вся его боль и все долгие часы мучительного ожидания стоили этого одного-единственного мгновения. Он был здесь. С ним. И небо над ними было бесконечным.

***

Нудный, однообразный бубнеж профессора Юн катился по аудитории мутной медузой слов и терминов — и Минхо даже не пытался сделать вид, что хоть что-то слушает. Да, на пары ходить приходилось: это было частью небольшого театра, в котором приходилось жить, чтобы не слушать упреки родителей, чтобы иметь твердую почву под ногами на будущее, чтобы быть частью этой блядской системы. Но сегодня даже делать вид примерного студента было нелегко — в груди было слишком много другого, слишком много напряжения, горячего предвкушения и аккуратно спрятанной жестокости, о которой он не любил думать в утренних, трезвых часах. В ту ночь, после их первой, такой осторожной и романтичной близости, когда он привёз Джисона домой и затем отказался подняться в тепло дома, Минхо сделал выбор: не ломиться в чужую крепость ласки и сомнений, а выманивать мышку из норы постепенно — с преднамеренной, почти хирургической расчётливостью, если только мышка сама не станет готова залезть в пасть льва. Минхо говорил «выманивать», но на деле уже представлял себя котом, неспешно прижимающим лапы к шёрстке добычи, наслаждающимся каждой минутой её беспомощности. Минхо видел Хана с утра, тот шёл в университет в компании Хёнджина — размеренно, спокойно, и в своей объемной куртке он был похож на пушистого черненького хомячка. Минхо видел их среди сотни других студентов, видел, как у Хана в углу глаз ещё играла тень сна, видел, как Джисон время от времени улыбался чему‑то, не замечая его взгляда, и знал: предмет его желания — здесь и теперь, под рукой. Его взгляд зацепился за мелочь — на нижней губе у Джисона были небольшие синячки, следы вчерашних мокрых поцелуев. Они делали его ещё более уязвимым и, в той самой алчной части Минхо, — ещё желаннее. В животе у Минхо что‑то приятно и по‑детски заурчало: волк внутри, тёплый и грубый, слегка рыкнул. На парте, у угла, лежал телефон — черная прямоугольная плита, всегда полная новостей, сплетен и мелких скандалов. Минхо разблокировал его, едва заметно касаясь иконки чата: цифры непрочитанных сообщений мигнули зелёным раздражающим светом. Он хотел не смотреть и одновременно был втянут в этот поток как мотылёк в лампу. Чат никогда не умолкал. На его экране — мелькание фамилий, фотографий, мемов и картинок, но сейчас там шли только бытовые и рабочие сообщения. Бан, Чанбин, Чхве, Сынмин — их имена всплывали одно за другим. Чанбин [9:46] ну и где видео, секси бой Чхве [9:46] да, все уже заменили новый мейк ап принца Чхве [9:47] вся группа на ушах, задолбали Чанбин [9:49:] Мин, нам нужны подробности Минхо прочитал и медленно прикусил нижнюю губу. Ким [9:50] какие я все скинул Чанбин [9:50] да не ты, другой Мин Чхве [9:52] Минхо, ну рассказывай везде омежка такая нежная, как снаружи Минхо стало грязно от этой шумной, жадной толпы. Он постучал пальцами по парте, раздражение было физически осязаемым.

Ли Минхо [9:59]

с омежкой придется повозиться чуть дольше

Ли Минхо [9:59]

сами понимаете — срывать пленку

с новой приборки дело небыстрое

Собравшиеся в переписке ребята смеялись, подначивали, делали ставки; их банальность вызывала у Минхо отторжение. Хочется отделить Джисона от этой пластмассовой вульгарности, чтобы его светлая чистота не пролилась по чужим карманам. Но тут же, за долю секунды, работала другая, холодная его часть. «Отгородить его?», — прошептал голос совести, и Ли грубо отмахнулся: нельзя. Нельзя быть просто мишенью сентиментальных решений. И потом — уведомления. В шторке вспыхнуло новое сообщение от Джисона, снова до глупого робкое, теплое и искреннее. Хан Джисон [01:20] Будь осторожен, ночью могло подморозить Хан Джисон [01:40] Надеюсь, ты добрался Хан Джисон [01:43] Прости за навязчивость, я переживаю Хан Джисон [02:06] Спасибо, что всё‑таки пришёл Хан Джисон [02:44] Мы сможем увидеться завтра? или в какой другой день тебе было бы удобно? Хан Джисон [10:03] Не уверен, что правильно всё понял, хотел бы поговорить. Если не против В этих строках был запах домашнего чая, трепетной заботы и детской наивности — и это действовало, как белый свет на темное пятно. Минхо чувствовал, как в груди шагнула волна обладания. Это было не столько о теле — это было о том, что кто‑то ждал его, кто‑то ставил на паузу свои дела ради одной встречи. И этот же факт досадно царапал где-то в глубине грудины, мысль, совсем несвойственная Ли, ударила хуже наковальни: «я могу быть тем, кого ждут». Владеть кем-то физически, быть объектом желания стало привычным, но владеть значимостью в чьей-то душе, быть центром микро вселенной слез и улыбок — одновременно приятно и страшно.

Ли Минхо [10:05]

скинь фотку

Минхо не собирался отвечать. Он закрыл бы этот разговор как и прежде, но что-то подтолкнуло его. Даже если просьба проигнорируется, будет хотя бы понимание о том, какие границы сейчас существуют. Существуют ли? Хан Джисон [10:06] Минхо? Ты о чём?

Ли Минхо [10:06]

хочу посмотреть на тебя

Простая, детская фраза, которая даже на экране звучала слишком сопливо. Минхо видел, как три точки появились и тут же исчезли: Джисон колебался. Эти трёх точек было достаточно, чтобы у Минхо всколыхнулась животная торжественность: даже если сейчас перегнул или показался странным, Хан был готов следовать за ним и делать все, как скажет Ли. Неопытность и открытость невообразимо подкупала и разливалась жгучим кипятком по венам. Фотография пришла быстрее, чем он успел дальше разогнать мысли. На ней не было полностью лица — только нижняя губа, слегка прикушенная, с нежным синячком у угла; распахнутый оливковый кардиган, пальцы, кокетливо оттягивающие немного край ворота футболки — и ключицы, тонкие и призывные, как лезвия крыльев. Совершенно не то, что можно было хотя бы отдаленно назвать нюдсом, но... "но" всегда в мыслях Минхо следовало за Джисоном. Его медовая кожа, с нежной родинкой на плече, пунцовые влажные плюши губ, вся его покорность разливалась теплым жаром внизу живота, собираясь клубком в натянутых палаткой джинс. И тут же Минхо, словно на автомате, нажал кнопку «переслать» и отправил фото в групповой чат. Кинув гиенам кость, на время можно было забить на сомнения со стороны друзей. Никаких промашек, все будет сделано четко. И ни одна блядь не посмеет подумать, что что-то для Ли невозможно. Он видел, как парни в чате взревели: смайлики, хохот, вопросы. Первые реплики — восхищение и жажда; затем — подначки; затем — уже обсуждения где и в какой позе было бы удобнее нагнуть принца. Минхо отложил телефон и почувствовал, как в нём что‑то стянуло. Решение, принятое в полумгновении, принесло с собой тяжесть, которую он не ожидал. Ревность стянула грудь, как никогда прежде. Это было чувство не просто собственничества — это было паническое осознание, что кто‑то другой может сейчас смотреть на то, что принадлежит ему и получать от этого удовольствие. Он видел сообщения,и в каждом из них звучал жадный, животный интерес к тому, что он уже считал своим.

***

Джисон задержался на ступенях университета всего на несколько секунд. Вокруг привычно шумели студенты: кто-то торопился к метро, кто-то смеялся так громко, что смех эхом отражался от стеклянных стен корпуса, кто-то уже строил планы на вечер. Мир продолжал двигаться так, словно в нём ничего не изменилось. А у него внутри всё было как-то по-глупому скомкано, словно какой-то умелый мастер вытряс все органы наружу и поигравшись впихнул назад как попало, как запихивают в полный шкаф выпавшие вещи. Он машинально поправил лямку рюкзака и достал телефон. Экран был пуст. В мессенджере висели непрочитанные сообщения в чате группы, в диалоге с Хенджином новая селка с кафетерия, а переписка с Минхо заканчивалась той самой фотографией. Его фотографией. Джисон ещё раз открыл её. Немного увеличил, всматриваясь в пиксель, досконально изучая, будто не рассматривал перед отправкой. Наверное… глупая. Он вновь растянул снимок за уголки, оценивая и отмечая изъяны. Виднелась только часть лица, немного ключиц, край свободного кардигана. Ничего особенного. Хан ведь специально не хотел выглядеть вызывающе. Может быть… Он слишком перестарался? Минхо ведь просто просил фотографию, не уточняя какую. В голову запоздало стали закрадываться мысли, что наверняка парень ждал и хотел совсем иное. Стало до горького досадно. — Глупый… — Шепнул он сам себе. — Конечно, глупый… Джисон никогда раньше не отправлял никому подобных снимков. Даже настолько безобидных. Наверное, стоило улыбнуться. Или убрать волосы. Или… Он медленно опустил телефон. Десятки мелочей, которых раньше не существовало, теперь терроризировали сетчатку глаз: слишком худые плечи, слишком острые ключицы, веснушки вдоль линии роста волос, родинка под шеей, неровная чёлка. Вдруг всё это показалось неправильным. Может, Минхо посмотрел… И просто разочаровался. Эта мысль неприятно кольнула где-то под рёбрами. Автобусная остановка встретила его прохладным вечерним воздухом. Деревья уже почти скрывали солнце, и золотистый свет медленно стекал по асфальту длинными полосами. Джисон сел на лавочку. Телефон снова оказался в руках. Он уже почти решился удалить фотографию из переписки. Хотя понимал, что это ничего не изменит. Именно в этот момент рядом раздался глубокий рокот двигателя. Низкий и до боли узнаваемый. Сердце почему-то дрогнуло раньше, чем он поднял голову. Возле остановки плавно остановился чёрный Ducati. Минхо поднял затемнённое стекло шлема. — Садись. Всего одно слово после стольких часов тишины. Джисон несколько секунд просто смотрел на него. — Ты… — Или на автобус интереснее? — В уголках губ Минхо появилась почти незаметная усмешка. Хан тихо рассмеялся: — Нет. Он быстро подошёл ближе. Минхо уже протягивал второй шлем. — Держи. — Спасибо… Пальцы случайно соприкоснулись. Совсем ненадолго, короткое мгновение тепла на самых кончиках. Но почему-то этого хватило, чтобы тревога, сидевшая внутри весь день, начала понемногу растворяться.

***

Сеул за пределами университетских ворот казался огромной, залитой золотом акварелью. Суматошный, вечно торопящийся куда-то город сейчас, в эти предсумеречные часы, сбавил обороты, подстраиваясь под их собственный, особенный ритм. Город медленно, плавно плыл мимо них. Это не было похоже на те безумные ночные гонки, от которых у Джисона закладывало уши, а сердце испуганной птицей билось о ребра. Сейчас в их движении не было ни капли той яростной, адреналиновой спешки. Без резких, пугающих ускорений, без крутых, закладывающих виражей — черный Ducati скользил по асфальту удивительно спокойно, почти бесшумно, словно большая хищная рыба в теплой воде. Минхо вел байк невероятно бережно. Джисон, спрятанный за широкой спиной альфы, чутко улавливал каждое мимолетное движение его тела. Ему даже начало казаться, что Минхо намеренно удлиняет их путь, осознанно выбирая тихие, пустынные улочки вместо забитых машинами центральных проспектов. Они петляли по зеленым кварталам, где раскидистые кроны вековых кленов и вишен почти смыкались над их головами, образуя живой, шелестящий тоннель. Золотистые, теплые лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву, ложась на асфальт, на матовый пластик мотоцикла и на их одежду длинными, дрожащими полосами жидкого янтаря. Джисон сидел совсем близко. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, но эта близость больше не пугала омегу — она обволакивала его, как теплое одеяло. Джисон прижимался всем телом к Минхо, плотно обхватывая кольцом рук поверх скрипучей кожи куртки, и по телу омеги разливалось сладкое, томительное тепло. Все еще было страшно показаться слишком сентиментальным, слишком ранимым, слишком навязчивым, слишком слишком... Поэтому просто хотелось как можно дольше продлить это тепло. От широкой, сильной спины Минхо исходил ровный, почти осязаемый жар. Джисон чувствовал его даже сквозь плотную подкладку кожаной куртки и свой собственный мягкий пуховик. Этот живой, успокаивающий ритм чужого дыхания, медленный подъем и опускание плеч альфы действовали на Джисона как сильное успокоительное. И запахи. Они смешивались в один удивительный, неповторимый аккорд, который Джисон жадно вдыхал сквозь плотный шлем, уткнувшись головой в воротник куртки Минхо. Пахло прохладным вечерним воздухом, принесенным с реки, влажной листвой и дорогим, тяжелым ароматом самого Минхо — сложной композицией из сандала, горького цитруса и хвои. И даже тонкий резкий, технический запах бензина и разогретого моторного масла нисколько не портило его. Странное, почти дикое сочетание индустриальной грубости и утонченной роскоши. Но сейчас, подрагивая на пассажирском сиденье Ducati, Джисон ловил себя на мысли, что этот сложный, маскулинный запах кажется ему самым уютным, самым безопасным ароматом в мире. Запах Минхо. — Приехали. Хан не сразу понял, что они стоят возле его дома. — Мы… ко мне? — А есть предложения? Джисон покачал головой. — Нет…— Он улыбнулся. — Просто удивился. Лифт привычно гудел где-то в шахте. Они молча поднялись на нужный этаж. Щёлкнул замок. Как только дверь открылась, квартиру встретил тихий звон фурин. Стеклянные подвески лениво качнулись от сквозняка. Тонкий, прозрачный звук будто сразу отделил этот маленький мир от шумного города. Минхо уже не впервые был здесь, и всё равно каждый раз ловил себя на одной мысли. Эта квартира была удивительно живой. Небольшие деревянные книжные полки у стены были забиты до отказа. Книги там не стояли ровными, подобранными по цвету корешков рядами — они теснились, переплетались, лежали плашмя. На полу, прямо у ножки журнального столика, возвышалась небрежная стопка художественных журналов. Некоторые страницы были загнуты, словно Джисон то и дело возвращался к любимым картинам или статьям. А на столе, прямо возле приоткрытого ноутбука, сиротливо стояла большая керамическая чашка из грубого, шероховатого фаянса. В ней оставался недопитый, давно остывший зеленый чай. Тонкий, едва уловимый травянистый аромат сенчи с легкими нотками жасмина смешивался с общим запахом квартиры — запахом чистого белья, сухой бумаги, лавандового кондиционера и сладкого персика. Минхо глубоко вздохнул, позволяя этому теплому домашнему облаку заполнить его легкие. Контраст между его собственным миром — холодным, пропитанным запахом бензина, дешевого пива и цинизма — и этой тихой гаванью был настолько резким, что у альфы физически заныло где-то под ребрами. — Проходи. Джисон привычно снял обувь. — Я сейчас чай поставлю. — Потом. — Минхо кивнул на ноутбук. — Давай сначала посмотрим проект. — Хорошо. Пружины старого, но удивительно мягкого дивана тихо просели под их весом, когда они привычно расселись на нем. Джисон устроился в углу, поджав под себя одну ногу, из-за чего подол его свободного кардигана натянулся на округлом бедре. Он устроил раскрытый ноутбук прямо на своих коленях, создавая между ними крошечный пластиковый барьер, который, впрочем, никого не мог защитить. Минхо сел рядом. Небрежно, по-хозяйски закинув одну руку на спинку дивана — прямо за головой Джисона, почти касаясь пальцами его мягких тёмных волос. От этого жеста по спине омеги пробежала короткая, сладкая дрожь. — Ну, показывай своего «профессора Пака», — негромко произнёс Минхо. Его низкий, бархатный голос завибрировал в непосредственной близости от уха Джисона, заставив того инстинктивно втянуть голову в плечи. Джисон вздохнул, пытаясь унять затрепетавшее сердце, и нажал на клавишу ввода. Экран ноутбука мгновенно вспыхнул, заливая их лица резким, холодным бело-голубым светом. В полумраке комнаты этот искусственный свет выхватил каждую деталь: сосредоточенный профиль Минхо с его прямой линией носа и упрямым подбородком, и Джисона — взволнованного, с расширенными зрачками, в которых дрожали крошечные светящиеся прямоугольники слайдов. В этом сиянии Джисон казался ещё более хрупким, почти прозрачным. На первом слайде презентации крупным шрифтом было выведено название их совместного исследования. Минхо придвинулся ближе, наклоняясь к экрану. Его плечо, обтянутое плотной тканью кофты, прижалось к плечу Джисона. Воздух вокруг них мгновенно нагрелся, пропитавшись ароматом горького апельсина и едва уловимой, пряной свежестью лавандового кондиционера для белья, которым пах кардиган Джисона. — Так... — протянул Минхо, его глаза быстро пробежали по строчкам введения. Он всматривался в текст с неожиданной, цепкой внимательностью. — Слайд хороший, но текста слишком много. Социологи не любят читать простыни на защите, Хани. Им нужны тезисы. Убери второй абзац в заметки, остальное разбей на маркированный список. — Думаешь? — Джисон робко повернул к нему голову. Они оказались так близко, что кончик носа Джисона едва не задел щеку альфы. — Мне казалось, важно сразу обозначить методологию. — Методологию ты расскажешь ртом, — Минхо перехватил инициативу. Его широкая, теплая ладонь легла поверх руки Джисона, управляющей сенсорной панелью ноутбука. — Смотри, — продолжал Минхо, его голос стал чуть тише, глубже. — Вот эту фотографию на третьем слайде. Где ты её взял? На экране было изображение ночного сеульского переулка — контрастное, с резкими тенями от неоновых вывесок и одиноким силуэтом прохожего. — Я сам её снял, — тихо признался Джисон, почувствовав, как щеки предательски заливает румянец.— На прошлой неделе, когда собирал материал у рынка. Мне показалось, она хорошо передает атмосферу отчуждения в мегаполисе. Минхо помолчал, разглядывая снимок. В его взгляде проскользнуло странное, уважительное удивление. Фотография была действительно хороша — в ней чувствовался глубокий, почти осязаемый драматизм и то самое одиночество, которое сам Джисон, видимо, так хорошо знал. — Она слишком темная для презентации, — наконец произнес Минхо, но его тон был мягким, лишенным прежней резкости. — На проекторе в аудитории она превратится в одно черное пятно. Замени её на ту, что с дневным светом. У тебя ведь была папка с исследованиями квартала Мапо? — Да, сейчас найду... — Джисон судорожно застучал пальцами по клавишам, пытаясь скрыть волнение. Его пальцы путались в папках, курсор метался по экрану, и Минхо тихо, снисходительно усмехнулся. Он снова накрыл его руку своей ладонью, останавливая эту хаотичную суету. — Не торопись, Хани. Мы никуда не спешим. Эти слова — «мы никуда не спешим» — повисли в прохладном воздухе комнаты, как обещание. Джисон сглотнул вязкую слюну, кивая. Под чутким руководством Минхо они заменили снимок, подправили шрифт на паре слайдов и убрали лишние формулировки в выводах. Минхо правил текст жестко, профессионально, убирая всю лишнюю воду и оставляя лишь чистую, бьющую в цель суть. Двадцать минут, наполненных тихим шуршанием клавиш, негромкими спорами о терминах и случайными соприкосновениями, и вот, наконец, Минхо протянул руку и мягко, но решительно опустил крышку ноутбука вниз. Раздался негромкий, глухой щелчок закрывающегося пластикового корпуса. Экран погас. — Всё? — Практически. Осталась ерунда. Минхо кивнул. — Отличная работа. — Я переживал. — Джисон облегчённо выдохнул. — Зря. Наступила короткая тишина. Минхо обвёл взглядом комнату: — Почему ты живешь здесь? — тихий, низкий голос Минхо разрезал тишину настолько неожиданно, что Джисон вздрогнул. Этот вопрос зрел в голове альфы давно, с самого первого визита. Но именно сейчас, когда они сидели так близко, укрытые общим сумраком, он сорвался с губ сам собой, лишенный привычной ироничной брони. Джисон удивленно моргнул. В темноте его глаза-бусинки блеснули двумя крошечными влажными отражениями далеких городских огней. Он чуть повернул голову, всматриваясь в затененный профиль Минхо. — В смысле? — Ты же… — Минхо неопределенно повел плечом. — Хан-Групп. Семья Хан. Когда я впервые услышал твою фамилию, я ожидал увидеть что-то… — он сделал короткий, небрежный жест рукой в воздухе, словно пытаясь очертить масштабы пентхауса на вершине какого-нибудь элитного небоскреба в Каннаме. — Огромное. Холодное. С личным лифтом, панорамным видом на весь Сеул и охраной на каждом углу. Джисон на секунду замер, а затем тихо, грудно рассмеялся. Этот смех был мягким, искренним, без капли фальши или обиды. Он подтянул колени ближе к груди, обхватив их руками и утыкаясь подбородком в мягкую ткань. В этом движении было столько уютной, детской беззащитности, что у Минхо внутри снова что-то болезненно потянулось навстречу. — Все ожидают этого, — мягко произнес Джисон, и его взгляд устремился куда-то сквозь пространство комнаты, словно он заново перелистывал страницы своей жизни. — Но наследник компании — мой брат. Старший. Он с детства рос с пониманием того, что однажды займет кресло отца. Его учили этому, его ломали под это. Минхо посмотрел на него внимательнее, его глаза уже достаточно привыкли к полутьме, чтобы различать тонкие черты лица омеги, тронутые синеватым полумраком. — Серьезно? — Угу, — Джисон кивнул, его подбородок мягко потерся о колено. — Это всегда планировалось. С самого начала, сколько я себя помню. В его голосе не было ни капли той ядовитой горечи, которую Минхо привык слышать от обделенных младших наследников богатых семей. Ни зависти к брату, ни обиды на жесткого отца, ни скрытого желания доказать свою состоятельность. Только глубокое, осознанное спокойствие человека, который давным-давно принял правила этой игры и нашел в них свою собственную лазейку для свободы. — Мне никогда особенно не хотелось руководить корпорацией, — продолжил Джисон, и его пальцы принялись лениво перебирать бахрому на диванной подушке. — Я… я плохо подхожу для этого. Слишком сильно привязываюсь, слишком долго думаю. Отец всегда говорил, что в бизнесе нужно уметь резать по живому, принимать решения за доли секунды и не думать о том, кому от этого станет больно. А я… — Он грустно, но тепло улыбнулся своему отражению в темном стекле окна. — Я слишком мягкий. И слишком медленно принимаю решения. Я бы обанкротил Хан-Групп в первый же месяц просто потому, что мне стало бы жалко увольнять сотрудников. Минхо усмехнулся, чувствуя, как внутри него разливается странная, теплая волна. — Самокритично. — Конечно… я не пытаюсь строить из себя бедного сироту. — Джисон пожал плечами, не убирая рук от колен. — Я прекрасно понимаю, что живу гораздо лучше большинства людей. Моя семья помогает мне, у меня есть счет в банке, который позволяет мне не думать о стоимости аренды или продуктов. Я ни в чем не нуждаюсь. Но… — Он на секунду замолчал, обводя взглядом свою маленькую комнату. Его глаза задержались на горшках с монстерой на подоконнике, затем перетекли на стопку журналов у стола и, наконец, вернулись к Минхо. — Здесь всё я выбрал сам. Каждую кружку на кухне. Каждую книгу на полке. Каждую подушку под твоей спиной. Родители предлагали мне нанять дизайнера, привезти итальянскую мебель из кожи и мрамора. Но я отказался. Мне было важно, чтобы это место пахло мной. Чтобы здесь не было ничего чужого, навязанного сверху. Мне спокойно здесь, хён. Действительно спокойно. Минхо молчал. Он слушал этот тихий, размеренный голос, и каждое слово Джисона ложилось ему на душу тяжелым, теплым камнем. Ему, привыкшему выгрызать свое место под солнцем, выросшему в жестких тисках постоянной борьбы за авторитет, эта философия казалась чем-то невероятным. Джисон не защищался. Он просто жил. — Иногда родители приезжают сюда, — Джисон тихо засмеялся, и этот звук заставил стеклянных каланов над окном едва заметно звякнуть. — Мама кривит губы, говорит, что я живу как бедный студент, у которого не хватает денег на приличный шкаф. Отец вообще считает это место моей «глупой причудой», которая пройдет, как только я закончу университет. А мне нравится. — Он повернул голову к Минхо, и в его глазах вспыхнул робкий, мечтательный огонек. — Тут тихо. Можно открыть окно ночью, когда город засыпает, поставить чайник и просто слушать, как дождь стучит по подоконнику. И никто не смотрит, как я сижу на полу прямо в пижаме или ем рамён прямо из кастрюли, потому что мне лень мыть тарелку. — Он снова рассмеялся, смущенно утыкаясь носом в колени. — Не очень похоже на наследника многомиллиардной империи, да? — Нет, — негромко отозвался Минхо. Его голос прозвучал неожиданно хрипло, почти глухо в этой тесной тишине. — Совсем не похоже. — И хорошо, — выдохнул Джисон. На его лице появилось выражение такого облегчения, словно он только что сбросил с плеч тяжелый, невидимый панцирь. Он полностью повернулся к Минхо, устраиваясь на диване поудобнее, и его колени коснулись бедра альфы сквозь плотную ткань штанов. — Знаешь… — Хан замялся на секунду, подбирая слова, и его пальцы сильнее сжали край пледа. — Иногда мне кажется, что большинство людей сначала знакомятся с моей фамилией. С тем, сколько денег у моего отца, какую машину мне могут подарить и в какие рестораны я могу их сводить. И только потом — если вообще до этого доходит — они пытаются увидеть меня. Но к тому моменту они уже всё решили. Они уже построили в своей голове образ капризного, избалованного богатого мальчика, с которым нужно общаться определенным образом. Извлекать выгоду. Льстить. Держать дистанцию. Они решают, какой я, еще до того, как мы успеем поздороваться. Минхо резко отвел взгляд. Внутри него, где-то глубоко под ребрами, словно провернулась тонкая, острая ледяная игла. Боль была мгновенной, режущей и такой неожиданной, что он едва сдержал судорожный вздох. Перед его мысленным взором с пугающей отчетливостью вспыхнул экран его телефона. Тот самый бесконечный, бурлящий грязными шутками чат их компании. «Принц». Наследник Хан-Групп. Золотой мальчик, которого можно использовать как развлечение на одну ночь. Спор на новенький, сияющий Aprilia. Никто из них — ни Ким, ни Чанбин, ни Чхве — никогда не думал о том, что за этой фамилией скрывается живой человек. Человек, который поливает монстеру на подоконнике, пьет остывший чай и мечтает о том, чтобы его просто выслушали. И самое страшное было в том, что Минхо сам был точно таким же. Неприятное, липкое чувство вины, смешанное с глухой, темной яростью на самого себя, снова поднялось со дна его души уродливой волной. Минхо до боли сжал челюсти, так что на щеках проступили острые желваки. Ему хотелось прямо сейчас встать, уйти, выбежать под холодный дождь и никогда больше не возвращаться сюда, чтобы не осквернять эту чистую комнату своим присутствием. Но он оставался сидеть. — Поэтому… Мне нравится, когда люди забывают, кто моя семья. И просто разговаривают со мной. — Хан улыбнулся. — Спасибо. — За что? — Ты почти никогда не вспоминаешь Хан-Групп. — Потому что это скучно, Хани. — Минхо усмехнулся, пытаясь вернуть своему голосу привычный, безразличный тон. — Все эти корпорации, акции, семейные ужины в костюмах… От одного упоминания зевать хочется. — Есть хочешь? — Джисон спросил это, всё ещё улыбаясь, и в его глазах, отражавших слабый свет уличных фонарей, плясали крошечные, живые искорки. — Очень, — честно признался Минхо, ловя себя на том, что его собственный голос звучит непривычно мягко, лишившись своей привычной уличной резкости и ленивой хрипоты. — Тогда закажем что-нибудь? — Давай. Экран телефона Джисона снова вспыхнул, но теперь это не вызывало у омеги тревоги. Они склонились над светящейся панелью вместе, практически соприкасаясь висками. Минхо чувствовал, как пушистые, пахнущие персиком пряди волос Джисона едва заметно щекочут его щеку при каждом движении. В этой физической близости, в общем тепле их тел было столько естественности, что Минхо на мгновение забыл, как дышать. Минут через десять они уже вовсю выбирали между двумя небольшими ресторанчиками в округе, споря исключительно из-за десерта. Джисон, забавно наморщив нос и упрямо выпятив пухлую нижнюю губу, отстаивал нежный, классический чизкейк из пекарни на углу, утверждая, что его воздушная текстура идеально завершит вечер. Минхо же, лениво ухмыляясь и придерживая омегу за плечо, уверенно голосовал за плотный, тяжелый шоколадный торт с вишневой прослойкой. В итоге, устав спорить и поддразнивать друг друга, заказали оба десерта. — Компромисс, — констатировал Джисон, победно нажимая кнопку оплаты. — Нам привезут столько углеводов, что завтра мы не сможем подняться по ступеням университета. — Минхо лишь качал головой, не скрывая улыбки с чуть кривоватыми передними зубами. — Зато это будет самый вкусный торт в твоей жизни, — парировал омега, откладывая телефон на журнальный столик. Когда заказ был окончательно оформлен, в квартире вдруг воцарилось то самое редкое, удивительное безделье, когда делать становится совершенно нечего. И это оказалось неожиданно, пугающе приятно. Джисону не нужно было судорожно придумывать темы для разговора, чтобы занять гостя, а Минхо не испытывал потребности защищаться своей привычной иронией. Джисон первым поудобнее устроился на диване. Он забрался на него с ногами, подтянув под себя мягкий, крупной вязки плед, который лежал на спинке. Плед был огромным, пушистым и пах чем-то очень домашним — сухими травами и чистотой. — Иди сюда, — тихо позвал Джисон, похлопав ладонью по свободному месту рядом с собой. Минхо помедлил всего секунду. Его внутренний хищник, привыкший к постоянному контролю и ожиданию подвоха, глухо заворчал, но Минхо заставил его замолчать. Он сделал шаг вперед и прилег рядом на бок, на уступленное место с краю. Потом, повинуясь какому-то необъяснимому, глубинному порыву, придвинулся еще ближе, так, что его бедро, обтянутое плотной тканью джинсов, прижалось к колену Джисона сквозь шерсть пледа. Джисон не отпрянул. Вместо этого он совершил нечто настолько естественное и простое, что у Минхо на мгновение перехватило дыхание. Омега медленно, доверчиво склонил голову набок и прислонился виском к его широкому плечу. Никто из них ничего не сказал. В этой тишине не было неловкости — она была плотной, теплой и надежной, как стены этого маленького дома. За окном медленно, лениво густела ночь, стирая очертания серых сеульских высоток и превращая их в далекие, темные силуэты на фоне угасающего неба. Фурин время от времени отзывались тихим, хрустальным звоном от легкого сквозняка, пробивающегося сквозь щели приоткрытого окна. Этот тонкий, прозрачный звук плыл по комнате, словно капли чистой воды, оседая на мебели, книгах и лицах парней. Где-то очень далеко, за пределами их квартала, глухо и размеренно проехал поезд метро, его вибрация едва заметной волной отозвалась в стеклах. На кухне тихий чайник негромко, устало щелкнул, окончательно остывая после недавнего кипения. Каждая из этих мелких бытовых деталей складывалась в единый, убаюкивающий ритм, который усыплял бдительность и дарил покой. Джисон прикрыл глаза. От Минхо, лежавшего вплотную к нему, шло ровное, спокойное и удивительно мощное тепло. Оно пробивалось сквозь плотную ткань кофты альфы, сквозь мягкий кашемир его собственного кардигана, согревая Джисона до самых костей. Джисон прислушался. Прямо у его уха, за барьером из ребер и плотной толстовки Минхо, размеренно и сильно билось сердце альфы. Тяжелый, спокойный стук: тук-тук, тук-тук. Хан слышал и его спокойное, ровное дыхание — медленные вдохи и выдохи, которые слегка приподнимали плечо, на котором покоилась его голова. Плед, который Джисон натянул до самого подбородка, оказался неожиданно большим. Он расправил его края, накрывая их обоих почти полностью, создавая под пушистой шерстью их собственную, закрытую от всего мира вселенную. — Удобно? — негромко, почти шепотом спросил Минхо. Его голос прозвучал так тихо, словно он боялся спугнуть эту звенящую, хрустальную тишину комнаты. — Очень, — выдохнул Джисон, и на его губах, все еще хранивших легкий розоватый оттенок вчерашнего дня, расплылась мягкая, сонная улыбка. Он не открывал глаз. Ему казалось, что если сейчас поднимет веки, это волшебство рассеется, превратившись в обычную холодную сеульскую ночь. Джисон вдруг поймал себя на отчаянной, почти детской мысли: он хотел бы остановить этот вечер. Заморозить время, как картинку на экране ноутбука. Чтобы курьер с их заказом заблудился в лабиринтах сеульских переулков и задержался еще на часок. Чтобы мартовское солнце не взошло, оставляя на полу эти длинные, золотистые тени. Чтобы тихий, хрустальный звон фурин вечно растворялся в углах комнат, унося с собой все тревоги. Чтобы Минхо никуда не спешил — не уходил в свою холодную, пахнущую дешевым раменом и бензином общагу, не возвращался к своим шумным друзьям. Чтобы этот маленький, затерянный среди равнодушных небоскребов островок спокойствия существовал еще хотя бы несколько часов. Мягкое, баюкающее тепло пледа и мерный стук сердца Минхо делали свое дело. Джисон чувствовал, как его мысли постепенно становятся вязкими, расплывчатыми, словно акварель под дождем. Сознание медленно, послушно соскальзывало в глубокую, сладкую дрему. Его дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным, а пальцы, до этого крепко сжимавшие край пледа, расслабились, безвольно опустившись на бедро альфы. Последней мыслью, успевшей вспыхнуть в его засыпающем разуме перед тем, как окончательно погрузиться в темноту сна, было простое, робкое и до невозможности искреннее желание: «Пожалуйста… пусть таких вечеров у нас будет еще очень много».

***

Утро подкралось незаметно. Не вошло в квартиру мягким светом, не коснулось стен тёплой полосой солнца, не разбудило Джисона осторожно, как иногда делали редкие хорошие дни. Оно просто оказалось здесь — серое, плоское, холодное, с резким звоном будильника, который врезался в сон, как тонкая трещина в стекло. Джисон вздрогнул. Сначала он не понял, где находится. Тело ещё помнило тепло пледа, тяжесть чужого плеча рядом, ровное дыхание у виска. Сон расползался медленно, цеплялся за ресницы, за спутанные волосы, за мягкую ткань кардигана, в котором он уснул прямо так. Будильник продолжал звенеть, настойчиво и раздражающе. Джисон нащупал телефон под подушкой, промахнулся, уронил его на ковёр, тихо выругался себе под нос и только потом отключил звук. Тишина вернулась слишком резко. И именно в этой тишине он понял. Минхо не было. Несколько секунд Джисон просто лежал, глядя в потолок, будто ожидая, что сейчас со стороны кухни донесётся шум чайника, шаги, сухой голос. Или хотя бы что-то. Любой звук. Любое подтверждение, что вчерашний вечер не закончился вот так — пустотой. Джисон медленно сел на диване. Плед сполз с плеч. В комнате было прохладно. Не просто свежо, как бывало утром после открытого окна, а именно холодно — неприятно, почти сиротливо. На журнальном столике стояли две коробки с десертами, недопитый чай, салфетка, которую Минхо зачем-то сложил в аккуратный квадрат. — Минхо? — Голос прозвучал слишком тихо. Никто, конечно, не ответил. Джисон поднялся. Босые ступни коснулись пола, и от резкого, колючего холода ламината он невольно поджал пальцы, съёжившись под своим просторным кардиганом. Прохлада пробиралась снизу, от самых щиколоток, мгновенно разрушая то сонное, хрупкое блаженство, в котором он пребывал ещё секунду назад. Он заглянул на кухню. Пусто. Ванная. Пусто. Коридор. Только его собственная куртка сиротливо висела на крючке, а кроссовки у стены стояли ровно. Джисон остановился посреди прихожей, глядя на закрытую дверь. Замок был заперт на верхний щелчок. Это означало только одно: Минхо ушёл сам. Наверное, ночью. Или на самом рассвете, когда небо над Сеулом только начинало окрашиваться в грязно-серые, стальные тона. Ушёл тихо, аккуратно, кошачьими шагами, чтобы не скрипнула ни одна половица, не звякнул замок. Сбежал, не разбудив, словно его присутствие здесь было ошибкой, которую нужно было срочно исправить до наступления нового дня. Как будто его здесь и не было. Как будто вчерашний вечер — диван, пушистый плед, тепло сильного плеча, к которому Джисон так доверчиво прислонился, и это размеренное, убаюкивающее дыхание рядом — закончился для Минхо в какой-то определённый момент. Пока Джисон спал, Минхо тихо поднялся, собрал свои вещи и ушёл, оставив после себя лишь остывающую постель и шлейф уличного ветра. Джисон судорожно вздохнул, обхватив себя руками за локти. Он попытался убедить себя, что в этом нет ничего страшного. Абсолютно ничего. Он ведь взрослый парень, в конце концов. Люди уходят утром. Или глубокой ночью. У всех бывают свои дела, да и утренние тренировки у хореографов начинаются неприлично рано. «Может, он просто не хотел меня будить, — уговаривал себя Джисон, возвращаясь в комнату. — Я ведь так крепко спал. Может, он торопился в общежитие, чтобы переодеться перед парами. Или ему написали из дома... мало ли что могло случиться. Может, он оставил сообщение, а сеть в этом районе просто барахлит, и оно до сих пор не дошло». Джисон снова взял в руки телефон, лежавший на прикроватной тумбочке. Экран приветливо моргнул, отражая его бледное, взъерошенное лицо с тёмными кругами под глазами. Нет. Никаких пропущенных. Ни одного нового уведомления в Какао. Их переписка всё ещё сиротливо заканчивалась его вчерашними робкими строчками и теми сообщениями, на которые Минхо так и не соизволил ответить. Серое безмолвие чата, которое теперь казалось бесконечным. Он сглотнул горькую, вязкую слюну. В горле пересохло, а в груди, прямо под рёбрами, заворочался холодный, склизкий ком. Глупо. Боже, как же это глупо. Джисон прижал прохладный лоб к оконному стеклу, глядя на то, как серые тучи медленно ползут над крышами соседних высоток. Он ведь не обязан был оставаться. Минхо — свободный альфа, человек, который не привык отчитываться перед кем бы то ни было. Он не обязан был ничего объяснять. Не обязан был будить его ради дежурного «пока». Они ведь не… Хан остановил эту мысль на полуслове, потому что просто не знал, каким словом её закончить. Они не встречались. Не были парой. Не обещали друг другу ничего, кроме совместного проекта по социологии, который они вчера так успешно закончили. Но почему тогда внутри, в самой глубине души, всё так болезненно сжалось? Почему казалось, что его только что обманули, оставив одного на пепелище безразличия? Он долго стоял у кухонной стойки, бездумно разглядывая синюю чашку Минхо, пока телефон в его руке снова резко и настойчиво не завибрировал. На этот раз это было не сообщение. Напоминание календаря. «Первая пара: Экономика. Через 40 минут». — Чёрт. Джисон резко ожил, словно его ударило током. Утро, которое ещё несколько секунд назад казалось вязким, ленивым и бесконечно серым, вдруг превратилось в короткую, паническую гонку. Он почти бегом бросился в ванную. Включил холодную воду, горстями плеская её в лицо, чтобы смыть остатки сна и эту дурацкую, липкую тоску. В зеркале на него смотрел парень с растрепанными волосами, которые упорно торчали у висков непослушными пушистыми вихрями. Джисон яростно пригладил их мокрыми ладонями, но они всё равно упрямо пружинили обратно. Он заметался по спальне в поисках одежды. Сначала вытащил из шкафа строгую белую рубашку, но пальцы никак не хотели справляться с мелкими пуговицами. Хан раздражённо отбросил её на кровать, надел было тёплый шерстяной свитер, но тут же вспомнил, что в лекционных аудиториях на третьем этаже вечно топят как в не в себя, и там будет невыносимо душно; снова стянул его через голову, взъерошив волосы ещё сильнее. В итоге его выбор пал на проверенную классику: простую белую футболку из мягкого хлопка и тот самый любимый оливковый кардиган крупной вязки, который пах его собственным домом. Джисон торопливо, почти не глядя, складывал вещи в рюкзак: тетради, зарядное устройство, ноутбук, папку с распечатками по их проекту. На секунду он замер посреди комнаты со сжатыми кулаками, судорожно пытаясь вспомнить, выключил ли он плиту, хотя они вчера даже не прикасались к ней. Паника медленно, но верно затапливала разум. Он уже натянул кроссовки в прихожей и потянулся к ручке двери, когда его взгляд случайно зацепился за предмет, лежащий на маленькой деревянной тумбе возле ключницы. Чёрные кожаные мотоциклетные перчатки. Минхо. Они лежали на самом краю, небрежно брошенные друг на друга. Вчера Минхо снял их почти сразу, как только вошёл в квартиру, пока Джисон суетливо искал для него гостевые тапочки. Снял и просто положил на тумбочку, забыв про них до самого своего ночного ухода. Джисон медленно подошёл ближе. Словно боясь, что перчатки могут раствориться в воздухе, он осторожно, едва касаясь, взял их в руки. Кожа была холодной, сохранившей утреннюю сырость прихожей. Но когда Джисон поднёс их ближе к лицу, его буквально накрыло волной чужого присутствия. От перчаток всё ещё отчётливо, ярко пахло Минхо. Тем самым запахом, который Джисон научился узнавать из тысячи других: резким уличным ветром, нотами сандала и горького апельсина, и едва уловимым, техническим запахом бензина и разогретого железа. Сердце в груди болезненно, сладко заныло. Джисон глубоко вздохнул, собирая волю в кулак, и аккуратно убрал перчатки в самое глубокое отделение своего рюкзака, прямо рядом с ноутбуком. Он вернёт их. Обязательно вернёт сегодня в университете. Если, конечно, Минхо соизволит появиться на парах и если он вообще захочет с ним разговаривать. Телефон в кармане кардигана снова коротко и требовательно завибрировал. Джисон достал его. На экране высветилось имя лучшего друга. Хёнджин [8:20] Ты вышел? Джисон посмотрел на время и закрыл глаза. Он катастрофически опаздывал. Пальцы сами набрали ответ.

Хан Джисон [8:20]

Нет. Можешь забрать меня?

Пожалуйста

Хенджин [8:21] Я так и знал Хенджин [8:21] Спускайся через пять минут Джисон почему-то улыбнулся. Совсем чуть-чуть.

***

Машина Хёнджина ждала у подъезда. Белая, чистая, с включённой аварийкой. Сам Хёнджин сидел за рулём с таким лицом, будто одновременно был готов читать лекцию о безответственности и укрыть Джисона пледом с головой. Хан сел на пассажирское сиденье, прижимая рюкзак к груди. — Доброе утро, катастрофа. — Доброе… — Ты выглядишь так, будто всю ночь спасал мир. Джисон пристегнулся. — Почти. Хёнджин бросил на него быстрый взгляд. Слишком внимательный. — Почти? — Мы доделывали проект. — Мы? Джисон уставился в окно. — Я и Минхо. Машина плавно тронулась. Несколько секунд Хёнджин молчал. И от этого молчания Джисону стало тревожнее, чем от любых вопросов. — Ты опять был с ним? — Хёнджин. — Что «Хёнджин»? — Просто не начинай. — Я ещё даже не начал. — Он перестроился в соседний ряд и только потом продолжил. — Где ты вообще пропадаешь последние дни? — Нигде я не пропадаю. — Ты отменил выставку. — Я извинился. — Ты не отвечаешь в чате. — Я занят. — Ты приходишь на пары с таким лицом, будто спал либо два часа, либо тебя слишком хорошо... — Хёнджин! Тот усмехнулся, но взгляд оставался серьёзным. — Ладно. Понял. Не лезу. — Он помолчал секунду. — Но всё-таки лезу. Какие планы на выходные? Джисон растерянно моргнул. — На выходные? — Да. Такие два дня после пятницы. Обычно люди отдыхают. — Не знаю. — Почему? — Проект почти готов, но… — Хан замялся. — Возможно, нам нужно будет ещё встретиться с Минхо. Хёнджин коротко выдохнул носом. — У вас странно проходят подготовки к сдаче проекта. — В каком смысле? — В таком, что раньше ты размеренно делал главу за главой, все равно сдавал первым, потом награждал себя чем-нибудь приятным. — Я и сейчас готовлю заранее. — Ты сейчас живёшь так, будто ждёшь сообщения каждую минуту. Джисон резко отвернулся к окну. Город за стеклом казался размытым. Слишком много машин. Слишком много людей. Слишком много утреннего света. — Это не так. — Джисон. — Хёнджин, правда. — Я не ругаю тебя. — Голос Хёнджина стал мягче. — Просто ты как будто весь сместился в сторону одного человека. — Джисон молчал. — Раньше у тебя были свои ритуалы. Кофе по средам. Библиотека после семинара. Долгие прогулки после дождя. Глупые заметки в телефоне. Выставки, на которые ты мог сходить один, если никто не мог. Ты умел быть с собой. А сейчас… — Он остановился на светофоре. — Сейчас ты будто ждёшь, когда тебя выберут на вечер. Эти слова попали слишком точно. Джисон сжал пальцы на ремне рюкзака. — Это звучит ужасно. — Потому что мне страшно за тебя. — Не надо. — Надо. — Хёнджин посмотрел на него. — Кто-то должен заботиться о тебе, Джисон-а, если ты сам этого не делаешь. — Он не плохой, — тихо сказал Джисон, утыкаясь носом в высокий воротник своего оливкового кардигана. — Я этого не говорил, — моментально отозвался Хёнджин. Его голос стал чуть резче, в нём проскользнула опасная, колючая нота. — Ты думаешь так. — Я думаю, что не знаю его, — Хёнджин плавно нажал на педаль тормоза. Машина остановилась у широкого перекрёстка. Загорелся красный сигнал светофора, и его глянцевый, рубиновый свет растёкся по мокрому капоту купе, похожий на каплю свежей крови. — Вот именно, — Джисон отвернулся к боковому стеклу, делая вид, что его безумно интересует выцветшая вывеска круглосуточного магазина на углу. — Ты его не знаешь. Не знаешь, какой он… когда один. Без своих друзей. — Но я знаю тебя, — мягко, но с какой-то непреклонной, пугающей силой перебил его друг. Светофор переключился. Изумрудный свет сменил рубиновый, и машина снова плавно двинулась вперед, вливаясь в сонный поток утреннего транспорта. — И знаю, как ты выглядишь, когда начинаешь искать в себе проблему, Джисон. Эти слова попали точно в цель. Джисон невольно вздрогнул и опустил взгляд на свои колени, чувствуя, как щёки начинает обжигать запоздалый, стыдный румянец. Хёнджин был прав. Как и всегда, когда дело касалось его внутренних шрамов. Джисон умел это делать лучше всего на свете — препарировать собственную душу, выискивать в себе изъяны, из-за которых люди уходили. Из-за которых отец смотрел сквозь него, словно на пустое место. Из-за которых брат общался с ним с высоты своего будущего величия. Из-за которых теперь… Минхо просто поднялся среди ночи и ушёл, не посчитав нужным оставить даже короткое слово на клочке бумаги. Жалко. До тошноты жалко. — Он просто ушёл ночью, — сказал Джисон тихо, почти беззвучно. Его пальцы судорожно вцепились в ткань рюкзака, проминая его до самых металлических замков. Хёнджин почти незаметно напрягся. Его плечи под стильным оверсайз-пальто затвердели, а челюсти сжались так, что на безупречном лице проступили острые, упрямые линии. — Что? — его голос упал на несколько тонов. — Ничего такого, — Джисон поспешно, испуганно добавил, стремясь загладить свою оговорку, пока Хёнджин не развернул машину обратно к его дому. — Я уснул на диване. Мы ждали доставку, и я, наверное, просто задремал. От него шло такое тепло, хён. Мне было так спокойно. А утром его уже не было. — Он ничего не написал? — спросил Хёнджин. В его интонации больше не было злости — только какая-то бездонная, утомлённая грусть. — Наверное, не хотел будить, — Джисон упрямо, отчаянно цеплялся за это единственное, хрупкое оправдание, которое придумал себе на кухонном полу. — Я ведь очень крепко сплю. Ты же знаешь. Он просто тихо собрался и ушёл. Всё нормально. — Джисон. — Правда, — омега повернулся к другу, заглядывая ему в лицо своими огромными, полными мольбы глазами. — Всё нормально. Проект готов… точнее, оформили. Минхо помог мне. Он был очень милым. Хёнджин больше ничего не сказал. Но именно это молчание оказалось самым тяжёлым, самым удушающим за всю их поездку. Оно давило на плечи Джисона сильнее, чем любые упрёки. Хёнджин не верил ни единому его слову. Он видел Джисона насквозь — видел его испуг, его отчаянную попытку защитить человека, который этого не заслуживал, видел эту глупую, жертвенную любовь, которая всегда приносила Джисону только боль. И от этого молчаливого сочувствия Джисону хотелось закричать, открыть дверцу машины на ходу и выпрыгнуть прямо под колёса проезжающих мимо грузовиков.

***

Привычная утренняя оглушительная суета казалась неуместным в серости сегодняшнего дня. Слишком громко, назойливо и хаотично: шарканье подошв по влажному асфальту, резкие шорохи нейлоновых курток, бесконечный гул приглушённых голосов и скрип тяжёлых входных дверей, которые то и дело впускали и выпускали людей. В воздухе висел плотный, влажный туман, смешанный с едким запахом дешёвого растворимого кофе из автомата у входа и тонким, едва уловимым ароматом мокрых зонтов. Этот утренний холод моментально забрался под полы кардигана Джисона, заставляя его зябко повести плечами, все таки зря он не взял пуховик. Джисон вышел из машины, бережно прижимая к себе лямки рюкзака — так, словно внутри лежало нечто хрупкое, стеклянное, готовое разбиться от малейшего неосторожного движения. Хан на секунду задержался у дверцы, пока Хёнджин обходил машину сзади, поправляя воротник своего безупречного пальто. — Ты же не будешь сейчас вести себя как моя мама? — тихо спросил Джисон, пытаясь придать своему голосу хотя бы тень шутливости. Получилось плохо — голос прозвучал тускло и надтреснуто. — Буду, — Хёнджин остановился рядом, его взгляд, обычно мягкий и тёплый, сейчас был сосредоточенным и строгим. — Хёнджин. — Немного, Джисон-а. Совсем чуть-чуть. — Пожалуйста, не надо. Хёнджин вздохнул, его плечи слегка опустились, и он поднял руки в примирительном, сдающемся жесте. — Ладно. Прости. Они двинулись к широким ступеням главного корпуса. Джисон старался смотреть исключительно под ноги, изучая серые трещины на бетонных плитах, но взгляд сам собой, повинуясь какому-то глухому, неосознанному инстинкту, скользнул к главному входу. Туда, где у массивных колонн, облицованных серым гранитом, всегда собиралась одна и та же компания. Альфы громко смеялись, переговаривались, лениво крутя в руках стаканчики с кофе, который, кажется, никто из них толком и не собирался пить. Чанбин стоял ближе всех к ступеням, опираясь бедром о гранитный парапет. Он что-то оживленно рассказывал, широко и рвано жестикулируя свободной рукой. Чхве стоял чуть позади, время от времени взрываясь коротким, хриплым смехом. Сынмин, прислонившись спиной к колонне, лениво листал ленту в телефоне с абсолютно безучастным лицом. Минхо среди них не было. Джисон почувствовал, как в груди мгновенно разлилось странное, колючее разочарование. Оно было настолько быстрым, почти физически ощутимым, что ему самому стало за него стыдно. Он ведь ещё несколько минут назад убеждал себя, что не хочет его видеть, что боится этой встречи больше всего на свете. Но его глаза всё равно упрямо, лихорадочно продолжали искать знакомую чёрную кожаную куртку и тёмные, растрёпанные ветром волосы. Сначала он осмотрел площадку у входа. Потом — пространство между колоннами. Потом — толпу студентов, поднимающихся по ступеням. Нигде. Только серая, безликая масса людей. — Пойдём? — негромко спросил Хёнджин, осторожно коснувшись его локтя. Он заметил этот блуждающий, полный отчаянной надежды взгляд друга и почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. — Подожди, — Джисон остановился на нижней ступени. — Что такое? Хан сильнее сжал пальцами лямку рюкзака, чувствуя, как кожаный ремешок больно врезается в ладонь. — Он забыл у меня кое-что. Хёнджин медленно, очень медленно повернул голову к Джисону. Его глаза сузились, а в глубине зрачков вспыхнуло опасное, холодное пламя. — Минхо? — Да. — Напиши ему. Пусть сам забирает, если ему нужно. — Он не отвечает, — тихо признался Джисон, опуская голову. Эти слова дались ему с трудом, они словно обнажили всю его утреннюю беспомощность. — Телефон выключен. Или он просто игнорирует мои сообщения. Я… я не знаю. — Лицо Хёнджина изменилось. Совсем чуть-чуть — едва заметно дрогнули уголки губ, а на переносице залегла жесткая, складка, но Джисон слишком хорошо знал своего друга, чтобы понять: Хёнджин сейчас находится в шаге от того, чтобы устроить грандиозный скандал прямо здесь, на глазах у половины университета. — Я просто спрошу у ребят, где он, — быстро проговорил Джисон, делая шаг вперед, прежде чем Хёнджин успел его перехватить. — Джисон, стой. Не смей к ним подходить. — Всё нормально, хён. Я быстро. Джисон сам не понимал, какая сила толкала его вперед, заставляя спускаться назад по этим серым, холодным ступеням прямо к компании альф. Возможно, ему просто нужно было сделать хоть что-то. Какое-то действие, которое прервало бы это мучительное, вязкое ожидание. Он не мог больше смотреть на пустой экран телефона, не мог прокручивать в голове детали их вчерашнего вечера, этот теплый плед, остывший чай и ту жуткую, звенящую тишину, которая встретила его утром в пустой квартире. Ему нужна была определенность. Любая. Пусть даже самая болезненная. Компания заметила его приближение не сразу. Парни были слишком увлечены разговором, но когда Джисон подошел ближе, Чанбин обернулся первым. Улыбка расползалась по его лицу слишком медленно, приобретая какой-то странный, пожирающий и неприятный оттенок. — О, смотрите-ка, — негромко произнес Чанбин, прерывая свою речь на полуслове. Чхве тут же поднял взгляд от телефона, и на его лице появилось точно такое же выражение — смесь удивления и чего-то грязного, от чего Джисону сразу захотелось вымыть руки. — Принц собственной персоной, — протянул Чхве, лениво оглядывая Джисона с ног до головы. Джисон остановился на расстоянии двух шагов от них. Хёнджин шел следом — Хан чувствовал его тяжелое, защитное присутствие за своей спиной. Хёнджин не подходил вплотную, чтобы не нагнетать обстановку, но его аура, готового в любую секунду вцепиться в горло любому, кто посмеет обидеть, ощущалась почти физически. — Доброе утро, — тихо сказал Джисон, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно. — Доброе, доброе, — Чанбин чуть заметно качнулся вперед, сильнее опираясь плечом о каменную колонну. — Какими судьбами на нашей половине? Ты к кому-то конкретному? — Вы не знаете, где Минхо? — спросил Джисон, решив не ходить вокруг да около. Парни переглянулись. Это движение было слишком быстрым, слишком синхронным и заметным, чтобы Джисон мог его пропустить. Между альфами словно проскочила какая-то невидимая, понятная только им искра. — А что такое? — с легкой, издевательской усмешкой спросил Чхве, делая глоток из своего стаканчика. — Потерялся наш Минхо-я? Или ты его уже разыскиваешь с утра пораньше? — Он забыл у меня вещь, — Джисон постарался проигнорировать этот тон, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Наступила секундная тишина. Она была тяжелой, душной, несмотря на холодный утренний ветер, гуляющий между колоннами. А затем Чанбин тихо, выразительно присвистнул, и этот звук показался Джисону пощечиной. — Вещь? — переспросил Чанбин, приподнимая бровь. Чхве усмехнулся, покачав головой. — Интересно. Какую же вещь Ли Минхо мог забыть в твоей квартире, Джисон-а? Сынмин наконец оторвался от своего смартфона. Его взгляд, обычно такой скучающий и равнодушный, сейчас скользнул по лицу Джисона с холодным, препарирующим любопытством. Уголок его губ едва заметно дрогнул в циничной полуулыбке. — Может, какую-то очень… личную вещь? — Кто-то из парней, стоявших за спиной Чанбина, не сдержал короткого, глухого смешка. Джисон почувствовал, как земля медленно уходит у него из-под ног. Он не сразу понял, что именно в их тоне изменилось. Слова, которые они произносили, были самыми обычными, простыми. Но под этими словами, в самих интонациях, в том, как они переглядывались и как скользили взглядами по его фигуре, было что-то невероятно липкое. Взгляд Чхве на секунду задержался на его шее, скрытой высоким воротником кардигана, а затем опустился к его губам — тем самым губам, на которых всё ещё синели крошечные, едва заметные следы от неистовых ласк Минхо. Альфы смотрели на эти синяки с таким плотоядным, грязным знанием, что Джисону показалось, будто его прямо сейчас облили ледяной, вонючей водой из лужи. В горле мгновенно пересохло, а в груди стало так холодно, что дышать сделалось физически больно. Джисон сжал пальцы на лямке рюкзака с такой силой, ногти больно впились в ладони, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той бездной унижения, которая разверзлась перед ним. — Мотоциклетные перчатки, — заставил себя произнести Джисон. Его голос прозвучал удивительно ровно, но в нем больше не было жизни. Он был мертвым, сухим, как осенний лист. — А-а-а… — Чанбин протянул это междометие слишком выразительно, слишком наигранно, переглядываясь с Чхве. — Перчатки. Ну конечно. — Ну да, перчатки, — закивал Чхве с таким видом, будто ему только что рассказали самую смешную шутку за это утро. — А мы-то уж бог весть что подумали. Минхо ведь у нас такой…забывчивый парень, когда дело касается хорошеньких омег. Джисон почувствовал, как за его спиной опасно, тяжело сдвинулся Хёнджин. Он сделал шаг вперед, его плечо коснулось плеча Джисона, и Хан понял: еще секунда — и блондин просто ударит Чанбина по его ухмыляющемуся лицу. — Что вы подумали? — тихо спросил Джисон, глядя прямо в глаза Чанбину. В его взгляде больше не было страха. Была только глубокая, бесконечная усталость человека, который только что понял, что вся его жизнь, его доверие и его хрупкие чувства были просто раздавлены грязными ботинками этих людей. — Ничего, — Чанбин примирительно поднял свободную ладонь, но его улыбка осталась прежней — скользкой и торжествующей. — Не бери в голову, принц. Это наши внутренние шутки. Минхо сегодня будет? Кто знает. Он у нас птица вольная, захочет — придет, захочет — уедет на своем Ducati в закат. Он ведь никому ничего не должен, верно? Каждое слово Чанбина было наполнено скрытым, ядовитым подтекстом. Они словно забавлялись его неведением, его чистотой, смакуя каждую секунду этого дешевого спектакля. — Передайте ему, пожалуйста, что они у меня, — Джисон заставил себя кивнуть. Он больше не хотел слышать ни единого слова. — Обязательно передадим, — Чхве улыбнулся своей самой приторной, фальшивой улыбкой. — Как только увидим нашего секси-боя, сразу скажем: «Минхо, ты кое-что очень важное забыл у Джисона. Он ждет тебя с твоими… перчатками». Снова смех. Негромкий, приглушенный, но от этого еще более мерзкий. Он эхом отразился от каменных колонн корпуса, заползая под одежду Джисона, как холодные, склизкие насекомые. Хан коротко, деревянно кивнул. — Спасибо. Развернулся на каблуках и быстрым, почти бегущим шагом направился к стеклянным дверям входа. Он не смотрел по сторонам, не замечал испуганных лиц первокурсников, уступавших ему дорогу. В его голове стоял плотный, белый шум, сквозь который пробивался лишь этот тихий, зловещий смех альф у колонн. Хёнджин догнал его сразу, как только они переступили порог холла. Он ухватил его за плечо, заставляя остановиться у стены, подальше от людского потока. — Джисон! Солнце, посмотри на меня. — Не надо, Хёнджин, — Джисон судорожно выдохнул, зажмуривая глаза. Он прижал рюкзак к груди обеими руками. — Пожалуйста, ничего не говори. — Они идиоты, Джисон-а, — голос Хёнджина дрожал от едва сдерживаемой, глухой ярости. Его пальцы на плече друга сжимались до боли. — Обычные, грязные, тупые ублюдки, которые не стоят даже твоего мизинца. Забудь их. Забудь всё, что они сказали. — Я знаю, — прошептал Джисон. — Тогда почему у тебя такое лицо? Джисон не ответил. В груди действительно остался осадок. Тяжёлый, мутный, неприятный. Он не понимал, почему. Ведь ничего не произошло. Они просто пошутили. Наверное, альфы часто так разговаривают. Наверное, он слишком остро реагирует. — Пойдём на пару, — сказал он. Хёнджин посмотрел на него ещё секунду, но спорить не стал.

***

День тянулся бесконечно, вязко, словно сырая мартовская смола. Сначала лекция по экономике, на которой Джисон не записал ни единой строчки, бессмысленно глядя на то, как пылинки кружатся в узком луче света. Потом семинар по политологии. Потом короткий перерыв, на котором Джисон почти не притронулся к остывшему, горькому кофе из бумажного стаканчика. Он проверял телефон так часто, что в какой-то момент Хёнджин мягко, но твердо отобрал у него и убрал его в самый дальний карман его собственного рюкзака. Это не помогло. Джисон всё равно физически чувствовал его там — как маленький, тяжелый холодный камень, который тянет его вниз, к самой земле. Минхо не писал. Не появлялся. Не ждал у дверей аудитории, прислонившись спиной к стене. Не проходил мимо в коридоре, обдавая его волной запаха горького апельсина и бензина. Не сидел на своем привычном месте возле окна в общей зоне отдыха на втором этаже. Джисон ловил себя на том, что каждый раз, услышав в коридоре глубокий, низкий голос или характерный скрип кожаной куртки, он инстинктивно, судорожно поднимал голову. И каждый раз ошибался, натыкаясь взглядом на незнакомых людей. К обеду тревога перестала быть острой. Она стала тихой, ровной и постоянной. Не такой, от которой хочется плакать или кричать, забившись в угол подсобки. А почти привычной. Как монотонный гул вентиляции в лекционном зале. Как тесная, неудобная обувь, которая натирает пятки при каждом шаге, но к этой боли постепенно привыкаешь. Как неприятная, липкая мысль, которую невозможно полностью отодвинуть на задворки сознания. Он честно пытался заниматься. Делал какие-то механические пометки в тетради, переписывая слайды презентации. Отвечал на вопросы преподавателя, когда его вызывали по списку. Даже один раз удачно пошутил во время обсуждения курсовых работ, и Хёнджин одобрительно, тепло толкнул его плечом в бок. Но всё это происходило будто не с ним. Где-то очень глубоко внутри Джисон продолжал неподвижно стоять на той самой автобусной остановке у университета. С телефоном в руках. С одной-единственной фотографией, оставшейся без ответа. С вопросом, который с каждой минутой становился только громче, превращаясь в удушающий набат: «Что я сделал не так? Почему он ушел?» После третьей пары он всё-таки не выдержал. Пока Хёнджин отвлекся на разговор со старостой группы, Джисон быстро достал телефон из его рюкзака и открыл чат с Минхо. Пальцы мелко дрожали, зависая над виртуальной клавиатурой. Он напечатал: «Ты забыл у меня перчатки». Посмотрел на строчку. Слишком глупо. Слишком требовательно, словно он ищет повод для встречи. Стер. Написал снова, стараясь придать словам как можно больше безразличия.

Хан Джисон [15:40]

Твои перчатки у меня.

Могу отдать, когда тебе удобно.

Это звучало лучше. Спокойнее. Без лишних эмоций. Просто констатация факта. Он нажал стрелочку отправки. Сообщение ушло. Одна серая галочка. Потом, через несколько секунд, вторая. Прочитано? Или просто доставлено? Джисон смотрел на экран почти минуту, не мигая, затаив дыхание. Ничего. Никаких «печатает…», никаких встречных сообщений. Экран оставался серым и равнодушным. Он заблокировал телефон. Через пять минут разблокировал снова, надеясь на чудо. Ничего. Только блеклые цифры. К концу дня, когда сумерки начали медленно окрашивать небо над Сеулом в грязно-фиолетовые тона, Хёнджин подошел к его парте и твердо предложил: — Пойдём зайдём куда-нибудь поесть, Джисон-а. Я знаю одно тихое место с отличной лапшой. — Я не голоден, хён, — тихо ответил Джисон, складывая тетради в рюкзак. — Ты не ел с самого утра. — Поем потом. Дома. — Джисон. — Правда, потом. Всё нормально. Хёнджин устало, раздраженно провел рукой по своим безупречным длинным волосам, вздыхая. — Хорошо. Тогда я отвезу тебя домой. — Не надо, я на автобусе доеду. Мне нужно проветриться. — Я отвезу тебя, — повторил Хёнджин тоном, не терпящим возражений. — Хёнджин… — Пошли в машину, Джисон. Спорить у него просто не было сил. Физических и моральных. Они молча вышли на парковку, сели в купе, и машина плавно выехала в вечерний город. Дорога обратно прошла почти в абсолютном молчании. Город за тонированными стеклами был уже совсем вечерним, суетливым. Окна магазинов и уютных кафе светились мягким, жёлтым светом, обещая тепло тем, кто был внутри. Люди на тротуарах спешили домой после тяжелого рабочего дня. Кто-то нес яркие пакеты с продуктами из супермаркета, кто-то весело смеялся, прижимая трубку телефона к уху, у кого-то уже начинались долгожданные выходные. Джисон сидел, положив тяжелый рюкзак на колени и крепко обхватив его руками. Он чувствовал внутри себя странную, звенящую пустоту. Она не была драматичной, громкой или болезненной. Просто пустота. Такое серое, холодное пространство, где еще вчера жило теплое, глупое ожидание чуда. Хёнджин остановил машину у его дома, аккуратно припарковавшись у тротуара. — Позвони мне вечером, — тихо сказал он, не глуша мотор. — Зачем? — Просто так. — Я буду дома, хён. Со мной ничего не случится. — Вот и позвони, раз все равно нет планов. Джисон повернулся и посмотрел на него. — Ты действительно так сильно волнуешься? — Да, — это было сказано так прямо, открыто и искренне, что спорить и строить из себя сильного стало окончательно невозможно. — Хорошо. Я позвоню. — И поешь обязательно. — Хёнджин грустно улыбнулся. — Хорошо. Джисон быстро отвернулся к двери, чувствуя, как горло снова сдавливает судорога. Омега вышел из машины, впуская в салон порцию сырого уличного воздуха. Перед тем как Джисон успел закрыть дверь, Хёнджин тихо, но с какой-то особенной, тяжелой силой произнес: — Ты заслуживаешь человека, который отвечает, Джисон. Помни об этом. Джисон замер на секунду, держась за ручку двери. Его пальцы дрогнули. А потом он всё-таки закрыл дверь с глухим, плотным щелчком. Не потому, что хотел закончить этот разговор грубо или показать свою обиду. А просто потому, что не знал, что ответить на эту очевидную, режущую сердце правду. Квартира встретила его тем же леденящим, вымороженным холодом, что и утром. За весь длинный день она не стала теплее ни на один градус. Джисон медленно снял кроссовки, повесил кардиган на деревянный крючок, бережно поставил рюкзак у стены в прихожей. Стеклянный фурин над окном тихо, жалобно звякнул от движения воздуха, и этот хрупкий звук показался Джисону слишком пустым. На тумбе возле ключницы больше не было черных мотоциклетных перчаток. Теперь они лежали в его рюкзаке, как маленькое, чужое присутствие, нарушающее его одиночество. Джисон достал их из рюкзака. Медленно прошел в комнату и положил на журнальный столик — прямо рядом с ключами, на самое видное место. Чтобы не забыть. Чтобы вернуть при первой же возможности. Чтобы… был хоть какой-то повод увидеть Минхо еще раз. Он не стал включать верхний свет. Вся эта яркая люстра сейчас казалась ему слишком безжалостной. Он включил только маленькую настольную лампу возле дивана, и комната сразу стала мягче, уютнее, наполнившись глубокими бархатными тенями. Но в ней не было того тепла, что вчера. Джисон убрал коробки с заветренными десертами в мусорное ведро, тщательно помыл чашки, вытер их сухим полотенцем, сложил плед на диване ровной, аккуратной стопкой. Потом посмотрел на него, вздохнул и снова небрежно разложил его по спинке — потому что аккуратно сложенный плед почему-то выглядел слишком сиротливо. Телефон лежал на диване экраном вверх. Молчал. Джисон честно пытался заняться статьей, чтобы отвлечь мысли. Он открыл ноутбук, проверил последние слайды презентации, поправил список источников в конце, сохранил файл на флешку. Снова проверил телефон. Ничего. Ни одного нового уведомления. Он написал ещё одно сообщение только через час, чувствуя, как гордость окончательно покидает его.

Хан Джисон [17:48]

Если хочешь, я могу оставить

их у охраны на входе

в университет.

Он сразу же пожалел об этом. Сообщение выглядело слишком сухим. Слишком обиженным. Слишком явно кричало о том, как сильно он ждет хоть какого-то ответа, хоть малейшего знака внимания. Но удалять было уже поздно. Две серые галочки мгновенно появились под текстом. Ответа не последовало. Джисон со вздохом отложил телефон в сторону. Поднялся с дивана и медленно подошел к окну. Внизу, за стеклом, шумела вечерняя сеульская улица. Автобусы с шипением останавливались у светофора, высаживая усталых пассажиров. Люди с серыми зонтами переходили дорогу по пешеходному переходу. В окнах соседнего дома одно за другим загорались мягкие, теплые огни кухонь. Это был самый обычный вечер. Совершенно обычный для всех в этом городе. Только он почему-то снова упрямо стоял у холодного стекла. Джисон крепко обнял себя за плечи, чувствуя, как холод пробирается сквозь футболку к груди. Ему отчаянно, до боли хотелось верить, что всё это как-то объяснится. Что Минхо просто был безумно занят на тренировке. Что у него действительно разрядился телефон. Что их лекционные потоки просто разошлись по разным корпусам университета. Что та компания альф у входа — просто грубые и глупые идиоты, которые неудачно пошутили. Что его утренний бесшумный уход ничего не значит. Хан очень хотел верить. Потому что иначе… иначе пришлось бы признать, что вчерашнее хрустальное тепло принадлежало ему одному. Он сам придумал эту нежность. Фурин у приоткрытого окна тихо, лениво качнулся от слабого порыва ветра. Тонкий, прозрачный стеклянный звук прозвенел в пустой комнате — почти невесомый, жалобный. Джисон закрыл глаза, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. Вчера этот чистый перезвон казался ему домашним, уютным оберегом. Сегодня он звучал пусто. Одиноко. Но он всё равно остался стоять у окна. Не потому, что действительно ждал Минхо. Конечно, нет. Он ведь взрослый парень и всё прекрасно понимает. Просто оттуда, сквозь ветви старых деревьев, было лучше всего видно темную, мокрую дорогу.

***

Неделя без Минхо шла не как Шекспировская трагедия. В ней не было патетичных заламываний рук, надрывных рыданий в подушку или громких сцен. В конце концов Джисон жил как то "до", как то будет жить и "после". Сначала это было просто утро среды — серое, блёклое, пахнущее подгоревшей яичницей у соседей и сырым асфальтом. Джисон проснулся, почистил зубы, глядя на ровную струю воды из-под крана, и поехал в университет. Потом наступил день. Обычный, заполненный монотонным бубнежом преподавателей, шелестом конспектов и сухим стуком мела по доске. Потом — еще один вечер. Точно такой же, как предыдущий. Джисон сидел на подоконнике, поджав под себя колени, грел ладони о фаянсовый бок чашки с давно остывшим чаем и слушал, как фурин у приоткрытого окна тонко, надрывно звенит от случайных, резких порывов сквозняка. Минхо не пришёл, не написал ни одного слова, не приехал за своими забытыми кожаными перчатками, которые так и продолжали лежать на тумбочке в прихожей, не появился у дверей лекционной аудитории, лениво прислонившись спиной к косяку и крутя в пальцах зажигалку. Его не было у главного входа среди шумной толпы альф, он не сидел на своем излюбленном месте у окна в общей зоне отдыха на втором этаже, где обычно пил горький американо. Он вообще не мелькал в толпе студентов своей неизменной чёрной курткой, широкими плечами и этой ленивой, слишком уверенной походкой хищника. Поначалу Джисон отчаянно пытался сохранять остатки здравого смысла и хладнокровия. В первый день он убеждал себя: «Он просто занят. У него тяжелые тренировки, зачеты, разборки в мастерской с Чаном». Во второй день, глядя на серую полоску непрочитанного чата, он думал: «Возможно, дома что-то случилось. В его семье или с его мотоциклом». Но на третий день тревога перестала подчиняться логике. Она зажила в его теле своей собственной, независимой от мыслей жизнью. Она превратилась в физический орган — тяжелый, холодный и колючий, расположившийся где-то чуть ниже ребер. Эта тревога теперь просыпалась раньше него. Едва Джисон открывал глаза в утренних сумерках, она уже сидела рядом — невидимым, удушливым призраком на краю его дивана. Она шла с ним в ванную, стояла за его спиной у зеркала, пока он чистил зубы. Джисон замирал с щеткой во рту, подолгу вглядываясь в собственное бледное отражение, в эти темные круги под покрасневшими глазами, словно надеялся найти на своем лице ответ на невысказанный вопрос. «Может быть, я сделал что-то не так?» — эта мысль возвращалась к нему чаще остальных. Она не была громкой или истеричной. Это была тихая, липкая, унизительно настойчивая пытка. Джисон прокручивал в голове каждую секунду их последнего совместного вечера, препарируя воспоминания с хирургической жестокостью. «Может, я уснул слишком быстро, показавшись ему скучным? Может, Минхо стало со мной неинтересно? Может, я сказал во сне какую-то глупость или неловко потянулся к нему? Может, я выглядел слишком нуждающимся? Может, я просто был жалок в этом дурацком кардигане? Может, Минхо проснулся посреди ночи, посмотрел на меня спящего в тусклом свете уличного фонаря и понял, что вся эта нежность… была огромной, нелепой ошибкой?» Джисон ненавидел себя за эти мысли. Презирал за эту рабскую, лакейскую готовность взять всю вину на себя, оправдать чужую жестокость собственной неполноценностью. И всё равно думал. Снова. И снова. До тех пор, пока в висках не начинало пульсировать тупой, изнуряющей болью. Иногда ему становилось страшно совсем по-другому. Не за себя. За него. А вдруг с Минхо действительно той мартовской ночью что-то случилось на холодной, скользкой дороге? Мотоцикл. Скорость. Черный Ducati, растворяющийся в пустых, залитых неоном переулках Сеула. Поздний час, влажный асфальт, на котором заморозки оставили тонкую корку невидимого льда. Поворот, который оказался слишком крутым. Джисон мог видеть это физически, закрывая глаза: тусклый свет фары, мгновенная потеря сцепления, скрежет металла по бетону разделительной полосы и тишина. Хан представлял это против своей воли, в мельчайших, леденящих кровь деталях, а потом резко, с силой зажимал рот ладонью, подавляя судорожный вздох, словно этот жест мог остановить его собственное обезумевшее воображение. Он писал ему.

Хан Джисон [15:28]

Ты в порядке?

Хан Джисон [10:26]

Перчатки всё ещё у меня.

Лежат в прихожей

Хан Джисон [8:40]

Проект я доделал.

Слайды проверил.

Если хочешь посмотреть

перед сдачей,

могу отправить на почту.

А потом, на четвертый день, он просто не выдержал. Гордость, правила приличия, советы Хёнджина — всё это полетело в бездну, когда он судорожно набивал пальцами по экрану:

Хан Джисон [2:53]

Минхо, пожалуйста,

просто ответь,

что с тобой всё нормально.

Мне ничего не нужно,

просто напиши одну букву.

Сообщения оставались прочитанными далеко не всегда. Иногда они висели с двумя бездушными серыми галочками часами, сутками. Иногда — только с одной, и эта одинокая полоска тянулась так долго, что Джисон начинал судорожно проверять настройки домашнего роутера, перезагружать телефон, выходить из приложения и заходить снова. Он обманывал себя. Пытался поверить, что эта мертвая тишина — всего лишь техническая ошибка. Сбой сети. Проблемы с сервером. Что угодно, кроме очевидного, бьющего наотмашь факта. На пятый день он перестал писать. Не потому, что ему стало легче или он всё понял. Просто внутри что-то окончательно устало и перегорело. Тревога, как любой маленький дикий зверек, запертый в тесной железной клетке, не могла бесконечно и яростно биться головой о прутья. В какой-то момент силы иссякли. Она просто свернулась серым комком в самом темном углу его груди и начала дышать — тихо, неровно, но уже без прежней разрушительности. Джисон продолжал жить на автопилоте. Ходил на пары, аккуратно переписывал лекции с доски, послушно отвечал преподавателям, если его вызывали. Он вежливо кивал Хёнджину, пил обжигающий кофе из автомата, вкуса которого совершенно не чувствовал — теплая, горькая вода, не более того. Иногда Хан даже заставлял себя улыбаться или тихо смеяться, когда кто-то из одногруппников отпускал очередную глупую шутку. Но каждый раз после этого вымученного смеха ему становилось невыносимо, до тошноты стыдно перед самим собой. Как будто этим коротким смешком он предавал собственное беспокойство. Как будто существовала какая-то мистическая, страшная связь: если он перестанет волноваться и страдать хоть на секунду, с Минхо точно случится что-то непоправимое на его мотоцикле. К концу недели Джисон научился жить так, словно внутри него на постоянной основе звенел крошечный, невидимый фурин. Не громко. Не красиво. А тревожно, тонко, на самой грани слышимости. Стеклянный, вибрирующий зуд под кожей. Дома, в его пустой квартире, этот звук становился реальным. Подвески у приоткрытого окна лениво качались от теплого весеннего ветра, и каждый их хрустальный перезвон безжалостно возвращал его в тот самый вечер. Туда, где всё казалось таким удивительно простым и правильным. Где Минхо лежал совсем рядом на диване. Где один плед укрывал их колени. Где Джисону казалось, что тепло чужого сильного плеча — это не просто минутная слабость, а что-то настоящее. Теперь фурин звенел и по ночам, нарушая его рваный, полузабытый сон. В открытое окно уже вовсю тянуло ночным воздухом, в котором весна стремительно, упрямо перерождалась в раннее лето. В этом ветре было больше городской пыли, густого запаха распускающейся зелени и сухого, плотного тепла. Сеул за стеклом становился шумнее, ярче, живее. Он готовился к сезону ночных вечеринок и долгих прогулок у реки. А в Джисоне всё, наоборот, затихало. Сворачивалось, замерзая изнутри. В какой-то момент он действительно смертельно устал беспокоиться. Не отпустил эту ситуацию, не забыл эти горячие поцелуи в темноте, не стер из памяти запах горького апельсина. Просто устал. Устал каждое утро просыпаться с одной и той же удушающей мыслью о чужом молчании. Устал натыкаться взглядом на черные кожаные перчатки, сиротливо лежащие на тумбочке у зеркала. Устал вздрагивать от каждого резкого рокота мотоциклетного двигателя на проспекте за окном. Устал быть тем жалким, ненужным человеком, который смиренно ждет объяснений от того, кто, возможно, никогда в жизни и не собирался их давать. И в следующий понедельник, когда последняя пара наконец завершилась, Джисон впервые за эти бесконечные дни вышел из душной аудитории почти со спокойным сердцем. В руках у него была плотная картонная папка с готовым проектом по социологии. В рюкзаке за спиной привычно лежал тяжелый ноутбук. На экране телефона — ни одного нового уведомления, кроме дежурной рассылки от оператора связи. Это уже почти не болело. Хёнджин ушёл с занятий на час раньше — у него была важная встреча с куратором крупного выставочного проекта в галерее искусств. Перед уходом он долго, пытливо всматривался в осунувшееся лицо Джисона, словно хотел сказать что-то, но в итоге лишь крепко, ободряюще сжал его плечо через ткань худи и велел обязательно написать, как только тот окажется дома. Джисон послушно пообещал. Хан шёл по длинному коридору третьего этажа медленно, не торопясь. К вечеру университет стремительно пустел, погружаясь в ленивое предвыходное безмолвие. В огромных панорамных окнах, выходящих на западную сторону, отражались сочные, багрово-оранжевые полосы заката. Мелкая пыль, кружащаяся в воздухе над старым паркетом, светилась в этих лучах мягко, тепло и почти красиво. Где-то на нижнем этаже глухо, эхом хлопнула тяжелая входная дверь. Кто-то беззаботно смеялся в конце коридора у лифтов. Из приоткрытых окон тянуло сухим, нагретым за день воздухом и сладким ароматом цветущих деревьев во дворе. И Джисон, глядя на этот пылающий закат, почему-то подумал, что, возможно, это к лучшему. Некоторые вещи в этой жизни должны заканчиваться вовремя. Даже если они так и не успели по-настоящему начаться. Он уже почти дошёл до широкой мраморной лестницы, ведущей к выходу, когда его руку чуть выше запястья перехватили пальцы. Сильные, жесткие, горячие. Рывок был настолько резким и неожиданным, что Джисон не удержал равновесие. Картонная папка выскользнула из его ослабевших пальцев, и белые листы презентации с тихим шелестом веером разлетелись по пыльному полу коридора. Джисон не успел даже вскрикнуть, как его буквально втянули в узкую деревянную дверь сбоку — туда, где находилась старая, давно заброшенная кладовка для уборочного инвентаря. В нос мгновенно ударил резкий, удушливый запах застоявшейся пыли, старой бумаги, хлорированных моющих средств и сырого дерева. Минхо. Живой. Целый. Без единой царапины. Но он был злой. До такой степени яростно, безумно злой, что то первое, слабое облегчение, которое искрой вспыхнуло в груди Хана при виде него, не успело даже расправиться — его тут же безжалостно смяло глухим, леденящим страхом. — Минхо… С самого начала, едва за ними захлопнулась дверь, отрезая их от гудящего университетского коридора, Минхо не оставил ему шанса. Ещё до того, как Хан успел произнести его имя полностью, его впечатали спиной в деревянные полки стеллажа. Шкаф жалобно, предупреждающе скрипнул, когда широкая, горячая ладонь альфы резко взлетела вверх и легла прямо на шею омеги. Минхо не душил его, но его пальцы — мозолистые, сохранившие уличный холод — сжали горло Джисона настолько ощутимо и властно, что внутри у омеги всё инстинктивно замерло. Тяжёлая ладонь Минхо перекрывала любые пути к бегству, фиксируя хрупкую шею у деревянной стойки. Кожа под его пальцами казалась тончайшим шёлком, сквозь который сумасшедшим, раненым стрижом бился частый, испуганный пульс. Этот животный страх, смешанный с болезненным вожделением, парализовал Джисона. Он стоял, едва дыша, чувствуя, как от Минхо исходит удушливый, плотный запах горького, почти ядовитого апельсина, смешанный с табачным перегаром. — Ещё раз, — сказал Минхо тихо, — подойдёшь к моим друзьям. — Он наклонился ближе. Глаза у него были тёмные. Узкие. Неподвижные. — И тебе не поздоровится. Джисон смотрел на него и не мог найти в этом лице ничего от того человека, который лежал рядом с ним под пледом. Ни тепла. Ни усталой усмешки. Ни спокойного голоса. Только злость. И что-то ещё. Что-то нервное, острое, почти испуганное, тщательно спрятанное под грубостью. — Я просто хотел вернуть перчатки, — сказал Джисон. Голос дрогнул. Он возненавидел это мгновенно. — Я не… — Не что? — Пальцы на его шее стали тяжелее. — Не собирался с ними говорить? —Джисон поднял руку и попытался надавить на запястье Минхо. Не сильно. Скорее инстинктивно. Но Минхо не отпустил. — Больно, — тихо сказал Джисон. — Ты не должен был к ним подходить, — процедил Минхо прямо в его приоткрытые губы. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости — низкий, рокочущий, опасный. Пальцы на шее Джисона слегка сжались, заставляя омегу немного приподнять подбородок. — Ты не отвечал, — шёпотом, но на удивление твердо возразил Джисон. Его горло сдавливало, слова давались с трудом, но он отказывался ломаться прямо сейчас. — И что? — в голосе Минхо скользнула холодная, циничная усмешка. Он чуть сильнее надавил на шею, лишая Джисона возможности отвернуться. — Я волновался. Минхо смотрел на него, не моргая. Его пальцы на шее омеги едва заметно дрогнули, но хватка не ослабла. — Волновался? — переспросил Минхо. Вопрос прозвучал тихо, почти лениво, но Джисон почувствовал, как рука альфы на его горле стала горячее, а дыхание — прерывистым. Джисон судорожно сглотнул, чувствуя, как кадык упирается в чужую ладонь. — Ты ушёл ночью, — прошептал он, и в этом шёпоте скопилась вся горечь его утреннего пробуждения в холодной постели. — И? — Ничего не написал. — Я должен был? — спросил Минхо. Этот вопрос был тихим. Почти ласковым в своей жестокости. И от этого он ранил глубже и больнее, чем если бы альфа ударил его или накричал. — Нет, — выдохнул Джисон, и его плечи бессильно опустились. — Не должен. Минхо усмехнулся, но его усмешка вышла злой, кривой и какой-то изломанной, словно он сам только что порезался об эти слова. Его ладонь наконец соскользнула с шеи омеги, оставляя на бледной коже яркие, горящие красные отпечатки пальцев. Но уйти он не дал — его предплечье тут же легло на стеллаж над головой Джисона, по-прежнему блокируя его в углу. — Вот и умница. Джисон снова попытался отвести его руку. — Отпусти. — Сначала запомни. — Раздельно, с нажимом произнес Минхо, и в его голосе звякнула настоящая сталь. — Ты не ходишь к ним. Не спрашиваешь обо мне. Не говоришь им ничего. Вообще ничего. Понял меня, Джисон? Омега судорожно кивнул. Джисон чувствовал, как сквозь этот гнев и жестокость от Минхо исходит странное, лихорадочное возбуждение. Альфа тяжело дышал ему прямо в губы, и его взгляд то и дело соскальзывал к пухлым, дрожащим губам Джисона. — Понял, — прошептал Джисон, закрывая глаза. — Пусти меня, хён. Пожалуйста. Минхо не отпустил. Вместо этого он издал тихий, утробный рык, окончательно теряя контроль. Его рука с стеллажа переместилась на затылок Джисона, пальцы грубо запутались в мягких темных волосах, фиксируя голову омеги, а вторая рука собственнически, резко легла на его талию, притягивая хрупкое тело вплотную к своей жесткой груди. И вдруг — грубо, отчаянно поцеловал. Губы Минхо были горячими, сухими и шершавыми от уличного ветра. В их давлении чувствовалось сумасшедшее, лихорадочное нетерпение. Он не пытался быть нежным. Он брал то, что считал своим по праву сильного, сминая податливые, дрожащие губы Джисона с какой-то отчаянной, почти карающей жадностью. Из горла омеги вырвался тихий, задушенный всхлип — короткий вдох, который Минхо тут же поймал, всосал в себя, не позволяя звуку вырваться за пределы их общего, безумного пространства. Минхо углубил поцелуй, сминая чужие губы, заставляя Джисона приоткрыть рот под его настойчивым давлением. Запах табачного дыма, мятной свежести и горького цитруса заполнил всё существо Джисона. Его голова кружилась так, словно он падал со скалы в бушующее море. Глаза омеги, сначала испуганно распахнутые в темноте, медленно, бессильно прикрылись, а ресницы задрожали, влажные от подступивших слёз. Ему было стыдно. До безумия, до дрожи в коленях стыдно за то, что его собственное тело предавало его в эту секунду. Вместо того чтобы оттолкнуть Минхо, ударить его, закричать — Джисон чувствовал, как его пальцы судорожно цепляются за плотную кожу куртки альфы, как белье намокает от грубых, почти животных ласк, как самому хотелось притереться ближе, впитывая чужое тепло каждой клеткой тела. Минхо целовал его так, словно пытался выпить его душу, стереть всю его хрупкую индивидуальность и превратить в часть себя. Его язык — влажный, обжигающе горячий — бесцеремонно проник за зубы Джисона, исследуя нёбо, дразня, заставляя омегу мелко, судорожно вздрагивать от каждого движения. Запах Минхо затапливал и обволакивал, стирая все мысли о гордости, обиде и одиночестве. Хан падал в эту бездну, понимая, что его недельная боль сейчас безжалостно сгорают в этом безумном, порочном огне чужого обладания. Руки Ли на теле Джисона были слишком горячими, слишком требовательными. Они сжимали его бока сквозь худи, приподнимая край, обжигая кожу под ней своим лихорадочным теплом. Когда Минхо наконец отстранился, между их губами на секунду протянулась тонкая серебристая нить. Прохладный, пыльный воздух кладовки показался Джисону ледяным. Он стоял, тяжело дыша, опираясь спиной о поскрипывающий стеллаж. Его губы были влажными, припухшими и горели от поцелуя. Минхо тяжело дышал ему в лицо, его глаза в полумраке блестели диким, неукротимым пламенем. Он медленно отпустил затылок Джисона, но его ладонь осталась лежать на талии омеги, большим пальцем нежно, почти умоляюще поглаживая его пульсирующую кожу. — Ты сводишь меня с ума, Хани, — хрипло, почти тихо произнес Минхо, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала та самая, пугающая Джисона уязвимость. Джисон стоял, тяжело и хрипло дыша, прислонившись спиной к стеллажу. Его губы, теперь распухшие, влажные и ярко-красные от прилившей крови, беззащитно приоткрылись, а грудь ходила ходуном. В его глазах, затуманенных слезами и внезапным, греховным желанием, отражался слабый свет из-под двери. Он выглядел полностью разрушенным, подчиненным, но в этой покорности была такая сокрушительная, святая чистота, от которой Минхо захотелось завыть. Ли тяжело дышал ему в лицо. Его взгляд — темный, дикий, — скользнул по искусанным губам Джисона вниз, к его шее, где все еще горели красные отпечатки его пальцев. На мгновение воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их прерывистым, общим дыханием, которое медленно растворялось в душном полумраке кладовой. Джисон не сразу открыл глаза. Его ресницы, влажные от выступивших слез, судорожно подрагивали. Ему казалось, что если он продолжит держать веки плотно прикрытыми, если откажется возвращаться в эту суровую, режущую глаза реальность кладовки, то сможет продлить это мгновение. Сможет удержаться на самой грани, в зыбкой, спасительной невесомости между тем временем, когда он ещё имел право надеяться на чудо, и тем, что наступило сейчас — когда все иллюзии были разбиты, как хрустальные подвески на его полу. Но Минхо никуда не ушёл. Он был всё ещё здесь. Слишком близко. Слишком реально. Джисон чувствовал его тяжелое, прерывистое дыхание на своем лице. Минхо медленно, с какой-то пугающей, гипнотической неторопливостью повёл носом вдоль щеки Джисона, поднимаясь выше, к виску. Это движение было почти нежным. Невесомым. Похожим на робкую ласку зверя, который на секунду забыл о своей свирепости. И именно от этой призрачной, неуместной нежности Джисону стало по-настоящему страшно. Горло сдавила судорога. Нежность в руках Минхо всегда ощущалась предвестником самой жестокой боли. — Поехали домой, — негромко произнес Минхо. Его голос, всё ещё хриплый после поцелуя, прозвучал удивительно спокойно. Обыденно. Словно они просто засиделись в библиотеке и теперь решали, на каком автобусе лучше добраться. Джисон ошалело, непонимающе распахнул глаза и посмотрел на него. Домой. Это слово в устах Минхо сейчас прозвучало чуждо, неправильно. Почти кощунственно. Словно Минхо имел хоть какое-то право произносить его вот так, между делом. Словно ничего не произошло за эту бесконечную неделю мёртвого молчания. Словно не было тех грязных шуток его друзей у колонн, тех липких взглядов и той леденящей пустоты, которая вымораживала квартиру Джисона все эти дни. — Минхо… — выдохнул Джисон. Его голос прозвучал как шелест сухих листьев. Он сам не знал, что именно хотел сказать этим тихим, сорвавшимся обращением. Спросить, почему он так поступил? Попросить оставить его в покое и дать наконец собрать рассыпанные бумаги? Все слова казались одинаково бесполезными, тяжелыми и пустыми. Но Минхо не стал дожидаться, пока омега соберется с мыслями. Ли просто протянул руку и взял Джисона за запястье. Хватка была крепкой, непреклонной. Пальцы альфы сомкнулись вокруг тонкого сустава железным кольцом, блокируя пульс. И в ту же секунду Джисон почувствовал жар. Но это был совсем не тот живой, успокаивающий жар, который исходил от спины Минхо во время их первой поездки на Ducati. Не то мягкое, сонное тепло, которое укутывало их обоих под пушистым пледом на диване, Это было сухо, опасно, на грани лихорадки. Такое тепло не согревает замерзшие пальцы — оно способно испепелить всё на своем пути, оставить от хрупкого деревянного дома лишь горсть черной, обугленной золы. Дверь кладовки резко открылась. Яркий, безжалостный оранжевый свет заката, бивший сквозь огромные окна коридора, мгновенно ударил по глазам, заставив Джисона зажмуриться и прикрыть лицо свободной рукой. После густого полумрака подсобки этот свет казался почти физически болезненным. Джисон машинально опустил взгляд в пол. Листы их проекта действительно лежали там — беззащитные белые прямоугольники на темном, покрытом царапинами паркете. Несколько страниц, на которых он так аккуратно выводил заголовки, безжалостно помялись от падения. Одна страница — та самая, со списком использованных источников, над которой он корпел в среду вечером, — застряла в узкой щели у плинтуса, сиротливо загнувшись углом. Минхо даже не посмотрел на них. Альфа упрямо, не оборачиваясь, вел Джисона вперед. Они шли по длинному, пустеющему коридору третьего этажа. Шаги Минхо — тяжелые, уверенные, разносившиеся под высокими потолками гулким эхом — заставляли Джисона едва ли не бежать следом, чтобы не упасть. Они двигались мимо пыльного, золотого света заката, который окрашивал стены корпуса в багровые тона. Мимо чужих, приглушенных голосов, доносившихся откуда-то с нижних этажей. Мимо того самого места у окна, где еще несколько минут назад Джисон, глядя на угасающее солнце, почти поверил, что научился жить заново.

***

Одинокая лампочка на лестничной клетке под серым бетонным потолком слегка, ритмично мигала, издавая едва слышный, сухой треск — будто никак не могла решиться, держаться ей за эту тусклую жизнь дальше или наконец с тихим хлопком перегореть, погрузив подъезд в кромешную тьму. Где-то этажами ниже глухо, со скрежетом хлопнула тяжелая раздвижная дверь лифта. По стенам, покрытым шершавой штукатуркой, ленивым эхом потянулся влажный звук чужих шагов, но вскоре и он затих, растворившись в вечерней пустоте дома. Всё снова погрузилось в звенящее, давящее безмолвие. Джисон стоял перед своей собственной дверью и никак не мог совладать с замком. Пальцы плохо слушались, они казались чужими, окоченевшими, словно он долго держал их на морозе. Рука всё ещё отчетливо помнила недавнюю хватку Минхо — ту самую, которой альфа волок его по коридору. Глубокий, пульсирующий след на коже, горячий, тревожный, неприятно живой. Джисон смотрел на замочную скважину сквозь пелену выступивших от усталости слез и вдруг очень ясно, кристально понял: ему страшно. Страх перед собственной беспомощностью. «Зачем мы приехали сюда?» — стучало в его висках. Проект ведь был полностью готов. Файл сохранен на флешку, слайды выверены до последнего пикселя под жестким руководством Минхо, список источников оформлен в строгом соответствии с академическими правилами. У них не было ни единой рациональной причины встречаться сегодня. Тем более — ехать к нему домой. Им не нужно было снова входить в эту маленькую квартиру, где ещё недавно пушистый плед хранил призрачные остатки чужого тепла, а утром Джисона встретила лишь леденящая, звенящая пустота запертых комнат. Но рядом стоял Минхо. Молчаливый. Неподвижный, словно изваяние из темного гранита. Слишком близкий, обдающий его своим тяжелым, будоражащим запахом горького апельсина и ветра. И какая-то другая, иррациональная часть Джисона — глупая, упрямая, слабая, но отчаянно, судорожно живая — всё равно больше всего на свете хотела открыть эту дверь. Хотела впустить его. Хан отчаянно нуждался в ответах. Ему хотелось понять, почему Минхо исчезает без предупреждения, оставляя после себя лишь выжженную пустыню, а потом появляется так резко, бесцеремонно, будто имеет полное право вырывать его из любого дня, ломать любые его планы и границы. Почему он тянется к нему с такой голодной, обжигающей страстью, но в следующую секунду делает больно, бьет наотмашь своим равнодушием? Почему смотрит на него так, словно Джисон — его спасательный круг в этом грязном мире, но при этом не позволяет подойти достаточно близко, чтобы это наконец стало правдой? «Может быть, если мы просто поговорим в тишине… — робко шептал внутренний голос.— Может быть, если этот вечер будет спокойным, без недомолвок… Может быть, если Минхо просто останется на ночь не потому, что лень, а потому, что сам этого хочет…» Джисон наконец, с третьей попытки, вставил ключ в скважину. Металл тихо, согласно звякнул. Замок щёлкнул, сдаваясь. Дверь плавно открылась. Квартира встретила их привычным, сонным полумраком. Внутри было тихо, прохладно и пахло лавандовым кондиционером для белья. Слабый свет уличных фонарей ложился на ламинат длинными, серо-синими полосами, похожими на тени спящих деревьев. Фурин у приоткрытой створки окна лениво качнулся от легкого порыва ветра и звякнул — так осторожно, хрустально и тонко, будто сам боялся нарушить эту хрупкую, зыбкую тишину их внезапного возвращения. Джисон привычным движением скинул кроссовки у порога. Минхо молча прошёл следом, его тяжелые ботинки тихо скрипнули по полу. На деревянной тумбе в прихожей, прямо возле ключницы, всё ещё лежали его черные мотоциклетные перчатки. Джисон краем глаза заметил, как скользнул по ним тяжелый, нечитаемый взгляд Минхо. Но альфа ничего не сказал. Он просто снял свою тяжелую кожаную куртку и медленно повесил её на свободный крючок — прямо рядом с мягким кардиганом Джисона. Почему-то от этого простого, обыденного соседства двух совершенно разных вещей сердце омеги болезненно, сладко дрогнуло. Куртка Минхо — жесткая, пахнущая бензином, дорожной пылью и табаком, — слегка накрыла своим краем его мягкий, пушистый кардиган. Будто квартира снова, вопреки всей логике, начинала притворяться их общим, уютным домом для двоих. — Я поставлю чай, — тихо, почти шепотом сказал Джисон, не зная, куда деть свои дрожащие ладони. Минхо не ответил, лишь слегка склонил голову набок, провожая его взглядом в темноте коридора. Джисон прошёл на кухню, чувствуя себя так, словно ступает по тонкому, трещащему под ногами льду. Он протянул руку и включил маленькую, точечную лампу над рабочей поверхностью столешницы. Пространство кухни тут же преобразилось, став мягче, теплее, уютнее: матовое дерево, керамическая кружка, оставленная у раковины, круглая банка с листовым зеленым чаем и кухонное полотенце с маленькими вышитыми серыми котами. Джисон открыл навесной шкафчик, достал тяжелый металлический чайник и набрал в него холодную воду из-под крана. Это было такое простое, механическое, спасительное действие. Когда ты совершенно не знаешь, что делать с человеком, который стоит в твоей квартире, — можно просто поставить чай. Можно занять руки. Можно сосредоточенно слушать, как упругая струя воды с шумом наполняет металлическую емкость. Можно сделать глубокий вдох и притвориться, что твое сердце не бьется в сумасшедшем, рваном ритме. Джисон уже поставил чайник на электрическую подставку и протянул руку, чтобы нажать кнопку включения, когда Минхо подошел сзади. Он двигался абсолютно бесшумно, как дикий кот. Без прежней резкости. Без той пугающей, давящей агрессии, которой веяло от него в кладовке. Его широкие, горячие ладони медленно, уверенно легли Джисону на талию, и Хан мгновенно замер, перестав дышать. Его пальцы так и застыли в паре миллиметров от кнопки конфорки. Минхо медленно, с тяжелым вздохом опустил голову ему на плечо. Тяжесть его тела была теплой, почти домашней. И до невозможности, до слез нереальной после всего того кошмара, что случился между ними час назад. Джисон чувствовал кожей своей шеи горячее, влажное дыхание альфы. — Давай что-нибудь приготовим, — тихо произнес Минхо прямо ему в ухо. Его голос был низким, глубоким и невероятно усталым. В нем больше не было той колючей, издевательской насмешки, что резала Джисона без ножа у университетских колонн. Это был голос того самого Минхо, который посреди ночи целовал его щеки. Джисон медленно, шумно выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах начинает постепенно, капля за каплей, таять под воздействием этого тепла. — У меня… у меня не так много продуктов в холодильнике, хён, — тихо ответил он, не шевелясь, боясь разрушить это хрупкое объятие. — Посмотрим, — Минхо мягко убрал руки с его талии, но не отстранился далеко, заглядывая через его плечо в недра открывшегося холодильника. — Есть кимчи. Домашнее. — Уже достаточно, — в голосе Минхо скользнула легкая, теплая усмешка. Джисон повернул голову чуть в сторону, так что его кончик носа почти коснулся виска альфы. — Кимчичиге? — Умеешь? — Минхо приподнял бровь, и в его глазах наконец вспыхнул тот самый живой, лукавый огонек. — Немного, — смущенно улыбнулся Джисон. — Бабушка научила. — Значит, приготовим его. И Минхо почему-то улыбнулся. Это была маленькая, почти незаметная, удивительно мягкая улыбка, которая полностью разгладила жесткие складки у его губ. И Джисон почувствовал, как внутри него, в самой глубине души, всё окончательно и опасно размягчилось, сдаваясь без боя. На маленькой кухне сразу стало тесно. Но эта теснота больше не была душной или угрожающей, как в кладовке. Она была уютной. Минхо уверенно, по-хозяйски открыл холодильник и начал доставать продукты так, словно жил здесь уже много лет: пластиковый контейнер со спелым, пахучим кимчи, плотную упаковку мягкого тофу, пучок зеленого лука, половину репчатой луковицы, баночку с острой пастой кочудян и небольшой кусок свиной грудинки, которую Джисон изначально берег для жарки с рисом. — У тебя правда есть всё необходимое, — заметил Минхо, раскладывая продукты на деревянной столешнице. — Я люблю готовить что-то простенькое, — Джисон достал из нижнего ящика тяжелую кастрюлю с толстым гранитным дном и поставил ее на плиту. — Это успокаивает. — Кимчи чиге — это не простая еда, Хани, — Минхо тем временем нашел в сушилке деревянную разделочную доску, тяжелый шеф-нож и кивнул на кусок мяса. — Резать? — Можешь нарезать тонкими, небольшими кусочками? Чтобы они быстро обжарились. — Окэй, малыш, — Минхо тихо отозвался, полностью поворачиваясь к доске. Джисон принялся тщательно промывать стебли зеленого лука под струей прохладной воды. Брызги с тихим шипением разлетались по металлу раковины, оседая мелкими каплями на его запястьях. Рядом Минхо уверенно и быстро нарезал свинину. Страшно стало вновь обмануться этим домашним уютом. Настоящим, осязаемым будущим, в котором можно было просто стоять рядом у плиты и готовить ужин после тяжелого дня. Джисон нарезал белоснежный тофу крупными, аккуратными кубиками, стараясь не помять его нежную текстуру. Потом — репчатый лук тонкими, полупрозрачными полукольцами. Как только он открыл крышку контейнера с кимчи, всю кухню мгновенно заполнил резкий, кислый, острый и невероятно аппетитный, живой запах ферментированных овощей. — Хорошее кимчи, — Минхо повел носом, оценивая аромат. — Правильно выдержанное. — Бабушка прислала из Чолладо, — с гордостью улыбнулся Джисон. — Она сама его делает каждую осень. Закапывает чаны в землю, всё как положено. — Тогда точно хорошее. Настоящее сокровище. Джисон удивленно посмотрел на него. — Ты ведь его даже не пробовал еще, хён. — Бабушки из Чолладо физически не умеют присылать плохое кимчи, — абсолютно серьезно, без тени улыбки констатировал Минхо. Это было сказано с таким авторитетным видом, что Джисон не выдержал и звонко, заливисто рассмеялся. Этот смех, чистый и теплый, заставил стеклянных медуз в комнате снова качнуться. Минхо замер, поворачивая голову к нему. На этот раз он смотрел на Джисона без своей привычной хищной жадности. Он просто смотрел на его смеющееся, раскрасневшееся лицо с какой-то тихой, затаенной нежностью, которую, кажется, сам от себя не ожидал. И Джисону стало так тепло, словно его укутали в пуховое одеяло. Он поспешно, смущенно отвернулся к плите, чтобы скрыть вспыхнувшие щеки. — Так, ладно… Сначала нужно немного обжарить мясо прямо на дне кастрюли. В кастрюле с тихим, сердитым шипением заигрывало кунжутное масло. Розовые кусочки свинины легли на горячее гранитное дно, мгновенно наполняя кухню умопомрачительным, мясным ароматом. Минхо стоял совсем рядом, почти касаясь своим плечом плеча Джисона, но теперь эта близость не давила на омегу, не лишала его воздуха. Напротив, она казалась необходимой. Альфа молча, без лишних слов протянул ему деревянную лопатку, будто заранее, интуитивно понял, что Джисону она сейчас понадобится. — Спасибо, — тихо сказал Джисон, забирая лопатку. Его пальцы на секунду скользнули по теплой ладони Минхо. — Угу, — отозвался тот. Когда мясо слегка подрумянилось, пуская сок, Джисон аккуратно вывалил в кастрюлю кимчи вместе с луком. Шипение стало в разы громче. Вверх поднялся густой, плотный пар — острый, пряный, обжигающий глаза. Минхо забавно сморщил нос, слегка отстраняясь. — Остро? — с лукавой улыбкой спросил Джисон, помешивая содержимое лопаткой. — Еще нет, — упрямо ответил альфа, хотя его глаза уже слегка заблестели от остроты. — Обнадёживает. — Думаешь, я боюсь острого? — Ты? Никогда в жизни, хён. Ты ведь у нас самый свирепый хищник. — Вот именно. Джисон добавил в кастрюлю пару половников насыщенного сока от кимчи, большую ложку пасты кочудян для густоты и цвета, и маленькую щепотку сахара — чтобы сбалансировать кислоту. Затем залил всё фильтрованной водой и аккуратно размешал. Бульон на глазах стал ярко-красным, густым, бурлящим и невероятно аппетитным. Минхо наблюдал за каждым его движением с неподдельным, почти детским интересом. — Ты всегда так готовишь? — тихо спросил он, облокотившись о край столешницы. — Как «так»? — Так сосредоточенно. Выверяешь каждую ложку. Джисон на секунду задумался, глядя на поднимающийся над кастрюлей пар. — Наверное, — мягко сказал он. Он убавил огонь на плите до минимума. — Мне просто нравится, когда всё идет по порядку, правильно. Сначала достать все ингредиенты, разложить их. Потом аккуратно нарезать. Потом соединить и просто ждать, пока закипит, впитывая запахи. В этом есть какой-то контроль над хаосом. — Звучит немного скучно, — Минхо усмехнулся, но его взгляд оставался удивительно теплым. — Нет, — Джисон покачал головой и посмотрел прямо на него. — Просто… спокойно. Минхо ничего не ответил на это. Но его плечи заметно расслабились, а сам он стал тише, словно эти слова Джисона попали в какую-то его собственную, тщательно скрываемую мишень внутри. Когда суп закипел, они вместе добавили в него кубики тофу и перья зеленого лука. Рис в рисоварке на краю стола уже давно дошел, издав короткий, уютный щелчок переключения в режим подогрева. Кухня окончательно наполнилась плотным, белым паром, сквозь который свет маленькой лампы казался приглушенным. За окном совсем стемнело, превращая стекло в темное зеркало, в котором отражались их размытые силуэты. Фурин время от времени отзывался с улицы коротким, прозрачным звоном, и теперь этот звук больше не казался Джисону одиноким. Он звучал ласково. Приветливо. Минхо вдруг медленно протянул руку и подушечкой большого пальца аккуратно, невесомо провел по щеке Джисона, убирая невидимую каплю воды или пара. Джисон замер, его дыхание снова прервалось от этого неожиданного прикосновения. — Что? — шепотом спросил он, глядя на сосредоточенное лицо альфы. — Ничего, — так же тихо ответил Минхо, не убирая пальца от его скулы. — Там… там было что-то? — Может быть. — Ты просто так это сделал? Минхо слегка пожал плечами, и в его глазах проскользнула едва заметная, робкая растерянность. — Ты просто грязнулька. Джисон опустил взгляд в пол, чувствуя, как его губы сами собой растягиваются в счастливой, глупой улыбке, которую он был не в силах скрыть. И в то же время ему стало по-настоящему страшно. Страшно от того, как легко эта улыбка вернулась на его лицо. Как ничтожно мало, оказывается, было нужно его израненной душе, чтобы снова поверить. Один спокойный, тихий голос. Одна горячая ладонь на его щеке. И одна бурлящая кастрюля кимчи чиге на плите. И вот он уже снова, вопреки всей логике и гордости, хотел верить этому человеку. Хотел отдать ему всё без остатка. Они ели за маленьким круглым столом, за котором казалось бы вечность назад начинали проект. Джисон аккуратно расставил две глубокие пиалы с белоснежным, дымящимся рисом, две широкие тарелки с густым, ароматным супом, поставил маленькую плошку с маринованной редькой данмуджи и два стакана ледяной воды с кубиками льда — чтобы тушить пожар во рту. Минхо устроился напротив него. Он взял деревянную ложку, зачерпнул немного красного бульона вместе с кусочком тофу и свинины и молча отправил в рот. Джисон замер, сжав палочки в руке. Он ждал его вердикта слишком внимательно, едва ли не затаив дыхание. Для него эта оценка сейчас казалась важнее любого университетского экзамена. — Ну как? — робко спросил он. Минхо прожевал медленно, прикрыв глаза, словно смакуя каждый оттенок вкуса. А затем медленно, уважительно кивнул головой. — Вкусно. Действительно очень вкусно, Хани. — Правда? Не слишком кисло? Бабушка говорила, что если кимчи перезрело, нужно класть больше сахара… — Очень вкусно, — повторил Минхо, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — Бульон получился наваристым, мясо мягкое, а острота — как раз так, что нужно. Джисон буквально просиял, открыто, радостно, по-детски, так, что на его щеках снова появились те самые очаровательные округлости. Минхо на секунду даже опустил взгляд в свою тарелку, словно этот чистый, слепящий свет чужой радости был для него слишком непривычным. — Я же говорил тебе, что немного умею, — победно улыбнулся омега, отправляя в рот порцию риса. — Врёшь, — Минхо усмехнулся. — Что? — Умеешь ты гораздо больше, чем «немного». С таким супом можно смело открывать свой ресторан в центре Сеула. Я бы стал твоим постоянным клиентом. Джисон тихо, счастливо рассмеялся, утыкаясь носом в свою пиалу. Они ели медленно, никуда не торопясь. Передавали друг другу бумажные салфетки, когда острота становилась слишком невыносимой, спорили о том, стоит ли добавлять в суп сырое яйцо в следующий раз, и иногда подолгу, уютно молчали. И это молчание за столом было совершенно другим — почти хорошим. Почти таким же надежным и безопасным, как тогда, под теплым пледом. Джисон осторожно посмотрел на Минхо поверх своей тарелки. Альфа сосредоточенно отправлял в рот кусочки тофу, и его лицо сейчас казалось удивительно мягким, лишенным той жесткой брони. — Хён… — тихо позвал Джисон. — Завтра ведь суббота. — Угу, — отозвался Минхо, не поднимая глаз от еды. — Я подумал… — Джисон помедлил секунду. Сердце почему-то снова сделало бешеный, испуганный кульбит под ребрами. — Может быть… мы могли бы завтра куда-нибудь сходить вместе? Минхо медленно поднял глаза от тарелки и внимательно посмотрел на него. — Куда, например? — Не знаю, — Джисон поспешно, робко улыбнулся, пытаясь скрыть свое волнение. — В городской парк. Там сейчас как раз цветут вишни. Или в какое-нибудь маленькое, тихое кафе на окраине. Можно просто зайти в книжный магазин, купить новые журналы. Или прогуляться у реки Хан вечером, когда зажгутся огни. Минхо смотрел на него с искренним, неподдельным удивлением в глазах. Словно Джисон только что предложил ему совершить полет на Луну. — А зачем? — тихо спросил он. Джисон замер с палочками в руке, его улыбка на секунду погасла. — В смысле… «зачем»? — Зачем нам куда-то идти? — Минхо отложил ложку в сторону и откинулся на спинку стула, складывая руки на груди. — Мы можем провести все эти два дня здесь. В твоей квартире. Тихо. Спокойно. Закажем еду, если этот суп закончится. Посмотрим какое-нибудь глупое шоу по телевизору. Поспим подольше. Зачем тащиться на улицу, где полно людей? Он говорил это так просто, так естественно, с такой мягкой убежденностью, словно предлагал Джисону самое очевидное, самое идеальное счастье на свете. А Джисон почувствовал, как внутри него, в самом центре его согретой супом души, снова что-то тихо, болезненно укололо. Не сильно. Но невероятно точно. Ему отчаянно хотелось выйти с Минхо на улицу. Не потому, что его маленькая квартира была плохой или ему здесь не нравилось. А просто потому, что ему до безумия, до дрожи в коленях хотелось быть с Минхо где-то там, за пределами этих закрытых, душных стен. В месте, где они были бы не постыдной тайной, не случайностью, не быстрым ночным визитом после. А двумя обычными людьми. Парой. Которые могут просто идти рядом по залитой солнцем улице, держать друг друга за руки, смеяться и не прятать свои лица под глубокими капюшонами куртки. Но Минхо уже смотрел на него из-под своей темной челки, ожидая ответа. В его взгляде не было злости — только тихая, ленивая уверенность в своей правоте. И Джисон снова улыбнулся. Мягко. Почти безупречно, пряча свою боль за этой привычной, послушной маской. — Да, хён, — тихо сказал он, утыкаясь взглядом в свою тарелку. — Ты прав. Так даже лучше. Он снова взял палочки и принялся за рис. — Конечно лучше, — закивал Минхо, возвращаясь к еде. — Гораздо уютнее. Здесь никто не мешает. Никто не смотрит. — Уютнее, — эхом повторил Джисон, заставляя свой собственный разум поверить в это слово. «Всё хорошо. Мы просто побудем вдвоем. Как два котенка в тепле, завернутые в один плед. Мы будем есть вкусный суп, слушать хрустальный звон фурин за окном. Может быть, за эти два дня Минхо наконец доверится мне, расскажет что-нибудь о своем детстве или о том, почему он так сильно злится на весь мир. Может быть, его сердце оттает, и он станет мягче. Может быть, если я не буду тянуть его наружу слишком резко, он сам однажды… захочет выйти со мной на свет». Джисон посмотрел на его руки. На сильные пальцы, уверенно удерживающие ложку. На широкое запястье, которое еще час назад казалось таким непреклонным, жестоким и чужим в темной кладовке, а теперь просто спокойно лежало на краю деревянного стола. Совсем рядом. — Тогда завтра я приготовлю для нас особенный завтрак, хён, — мягко сказал Джисон, заглядывая ему в лицо. — Что именно? — Минхо приподнял бровь. — Не знаю пока. Что-нибудь простое, но вкусное. Минхо негромко усмехнулся, качая головной. — Ладно. Договорились. Джисон улыбнулся ему в ответ. На улице под окном ветер снова лениво качнул стеклянную подвеску, и фурин отозвался чистым, прозрачным звоном. На кухне пахло острым кимчи чиге, парным рисом и теплом. В маленькой комнате было темно, мягко и уютно.

***

Джисон проснулся не сразу. Сначала в его сознание медленно, теплыми волнами влилось ощущение абсолютного, плотного тепла. Такого ленивого, еще сонного, когда разум не спешит возвращаться в реальность, позволяя человеку несколько драгоценных, благословенных минут просто существовать где-то на самой границе между сновидением и утром. Потом до его слуха донеслось мерное, тихое тиканье настенных часов на кухне. Знакомый, приглушенный шум проезжающей где-то далеко внизу машины. Фурин за окном негромко, хрустально качнулся, приветствуя первый, прохладный утренний ветер. И только тогда Джисон медленно открыл глаза. В ту же секунду его сердце болезненно, судорожно сжалось. Настолько резко и сильно, что он даже задержал дыхание, а в глазах на мгновение потемнело. Перед мысленным взором с пугающей отчетливостью вспыхнуло воспоминание другого утра. Холодная, вымороженная квартира. Пустой, измятый диван. Ровно закрытая на верхний замок входная дверь. Оглушительная, мертвая тишина пустых комнат. Тот самый ужас одиночества, когда он проснулся один, брошенный посреди своего маленького мира. Страх вернулся так быстро, так яростно, будто всё это случилось только что. «Сейчас я обернусь… — в панике подумал Джисон, чувствуя, как ладони мгновенно покрываются холодным потом. — Снова увижу пустую серую подушку со следом чужого затылка. Снова почувствую этот леденящий сквозняк. Снова начну судорожно искать оправдания его уходу…» Эта удушливая мысль длилась всего одну короткую секунду. Потому что в следующее мгновение Джисон отчетливо почувствовал, как чья-то широкая, невероятно горячая ладонь чуть сильнее прижала его к себе за талию. Большая. Тяжелая. Она покоилась на его животе, упираясь пальцами в ребра, словно во сне её владелец совершенно не собирался никуда его отпускать. Прямо за его спиной размеренно, глубоко поднималась и опускалась чужая широкая грудь. Теплое, ровное дыхание Минхо едва заметно щекотало его затылок у самой границы роста волос. Он был здесь. Не ушёл посреди ночи. Не исчез бесшумно на своем Ducati. Не растворился в предрассветном тумане Сеула, оставив после себя лишь запах куртки на вешалке и звенящую недосказанность. Он действительно спал рядом с ним, обнимая его со спины, как нечто очень ценное. Джисон медленно, шумно выдохнул, чувствуя, как из его тела уходит всё скопившееся напряжение. Сам того не замечая, он полностью расслабился, буквально врастая спиной в теплую грудь альфы. Его плечи опустились, а бешено колотившееся сердце постепенно вернулось к своему спокойному, ровному ритму. Стало удивительно, невероятно спокойно. До такой степени, что Джисону захотелось закрыть глаза еще на часок и просто лежать вот так, неподвижно, не меняя ни единой детали. Значит… всё это был не сон. Не его глупая, воспаленная утренней тоской выдумка, которую он потом будет долго и мучительно разбирать на приеме у психотерапевта. Минхо правда остался. Пусть временами грубый, пугающий своей яростью. Пусть совершенно непонятный, закрытый за сотней циничных масок. Пусть исчезающий без объяснений на целую неделю. Но сейчас, в это тихое субботнее утро, он был здесь. Рядом с ним под одним пледом. Джисон осторожно, стараясь не шуметь, повернулся в кольце его сильных рук лицом к альфе. Минхо недовольно, забавно нахмурился во сне от этого движения, его брови сошлись у переносицы, но руку с талии омеги он так и не убрал, лишь притянул его к себе еще на пару сантиметров ближе. Несколько непослушных прядей его темных волос хаотично упали ему на лоб. Длинные ресницы отбрасывали мягкие, ровные тени на его бледные щеки. Без своей привычной ленивой, насмешливой улыбки, без этого прищуренного, препарирующего взгляда и вечно напряженных скул Ли Минхо выглядел сейчас совсем иначе. Моложе. Спокойнее. Почти беззащитно. Джисон никогда бы не признался в этом вслух, даже под пытками, но именно сейчас Минхо казался ему удивительно, невероятно милым. Совсем не похожим на того опасного человека, который мог одним холодным взглядом заставить замолчать половину университета. Будто на самом деле существовало два совершенно разных Ли Минхо. И сейчас Джисону повезло — ему позволили увидеть того, которого все остальные никогда не знали. Омега осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, убрал с его лба непослушную прядь волос. Веки Минхо едва заметно дрогнули. Один глаз лениво, прищуренно приоткрылся, мутно всматриваясь в пространство. Несколько секунд Минхо явно пытался сообразить, где находится и почему вокруг так светло и пахнет персиками. А затем его взгляд сфокусировался на лице Джисона. Уголок его губ едва заметно дрогнул в сонной, мягкой улыбке. — Доброе утро… — его голос после сна был неприлично низким, хриплым и бархатным. Таким, что у Джисона по спине мгновенно побежали мурашки, а на лице сама собой расцвела робкая улыбка. — Доброе, хён, — тихо ответил омега. — Который час? — Не знаю. Наверное, уже поздно. — Отлично, — Минхо удовлетворенно закрыл глаза обратно, утыкаясь носом в макушку Джисона. — Тогда спим дальше. До понедельника. Джисон тихо, звонко рассмеялся, упираясь ладонями в его плечи. — Эй, хён, вставай! Нас ждет завтрак. — Значит… — Минхо лениво, с силой притянул его обратно вплотную к себе, укрывая пледом до самого носа, — завтрак тем более подождет. — Логика у тебя очень странная. — Отличная логика. Рациональная. — Вставай, ты вчера сам согласился на мой кулинарный шедевр, — Джисон попытался высвободиться из его захвата, но это было всё равно что пытаться сдвинуть с места бетонную плиту. Минхо снова приоткрыл один глаз и несколько секунд молча, пытливо всматривался в его лицо. А затем тихо, неожиданно спросил: — Ты всегда столько улыбаешься по утрам, Хани? Джисон мгновенно смутился, чувствуя, как щеки обжигает румянец. Он уткнулся подбородком в край пледа. — Нет… не всегда. Только когда… — Опять обманываешь меня, — тепло усмехнулся альфа, мягко щелкнув его пальцем по кончику носа. — Потому что сейчас ты улыбаешься так, словно выиграл миллион в лотерею. И Джисон даже не пытался с ним спорить. Потому что внутри него действительно пело лето. В итоге они всё-таки выбрались из-под теплого одеяла только через полчаса.Точнее, сначала Джисон предпринял героическую попытку встать, но Минхо лениво поймал его за запястье и одним легким движением утянул обратно на подушки. Потом Джисон театрально заявил, что если они сейчас же не поедят, он просто умрет от голода прямо на этой кровати. Минхо со вздохом констатировал, что тогда ему придется готовить завтрак самому, а это чревато катастрофой. На этом их сонный спор благополучно завершился. Завтрак оказался удивительно простым, но невероятно вкусным в этой своей простоте. Джисон быстро приготовил пышную яичницу-болтунью на сливочном масле, поджарил в тостере несколько ломтиков пшеничного хлеба до золотистой корочки, крупно нарезал спелые помидоры и достал из холодильника баночку с ароматным клубничным джемом. И, конечно же, заварил свежий зеленый чай в синей кружке Минхо. — Ты ведь обещал приготовить что-то особенное, Хани, — с напускным разочарованием заметил Минхо, разглядывая тарелку со своего места за столом. — Это и есть самое особенное, хён, — мягко ответил Джисон, присаживаясь напротив него. — И почему же? — Потому что мы едим его вместе. Минхо ничего не ответил на это. Но почему-то его взгляд на секунду стал удивительно глубоким, и он молча, сосредоточенно съел всё до последней крошки, аккуратно собрав остатки джема кусочком тоста. После завтрака они снова перебрались в спальную зону. Джисон притащил большой пушистый плед и расстелил его прямо на полу перед диваном, накидав сверху кучу подушек. Он принес ноутбук и устроился в самом центре этого импровизированного гнезда. — Что будем смотреть, хён? — спросил он, открывая браузер. — Что-нибудь максимально глупое и бессмысленное, — Минхо устроился рядом, бесцеремонно укладывая голову на колени Джисона. — Чтобы мозг окончательно отключился и не пытался анализировать происходящее. Джисон долго листал список развлекательных передач. В итоге они остановили свой выбор на каком-то популярном корейском шоу, где знаменитые актеры пытались готовить сложные блюда в походных условиях, постоянно всё роняли, путали соль с сахаром и шумно спорили из-за каждой мелочи. Минхо сначала лишь скептически усмехался, комментируя кулинарные потуги звезд с высоты своего опыта. Потом начал тихо хмыкать. А через двадцать минут уже вовсю смеялся вместе с Джисоном над очередной нелепой ситуацией на экране. Его смех… Джисон ловил себя на том, что то и дело украдкой посматривает на него вместо экрана. Минхо невероятно шел этот искренний, открытый смех. Без привычных ядовитых колкостей, без напряжения в скулах, без постоянного, выматывающего желания казаться сильнее, жестче и опаснее всех остальных вокруг. В эти минуты он казался обычным, счастливым двадцатилетним парнем, у которого нет никаких забот, кроме подгоревшего на костре мяса в телевизоре. Иногда Минхо комментировал происходящее на экране с таким серьезным, аналитическим видом. И Джисон начинал смеяться еще до того, как Минхо заканчивал фразу, просто потому, что знал: сейчас альфа снова скажет что-то совершенно невозможное. Около обеда они проголодались снова и заказали большую коробку острой жареной курицы в панировке. Курьер приехал на удивление быстро. Коробки с едой так и перекочевали прямо на плед в гостиной. Они ели руками, устроившись на подушках и подложив между собой небольшой пластиковый поднос. В какой-то момент Минхо, увлеченно рассказывая какую-то историю из своей байкерской юности, случайно капнул густым соусом прямо на светлую простыню пледа. Джисон театрально округлил глаза, замирая с зажатым в зубах кусочком курицы. — Ну всё, хён. Это катастрофа. — Что такое? — Минхо недоуменно нахмурился. — Теперь мне придется полностью перестирывать этот плед. Это мое любимое одеяло. — Из-за одной крошечной капли соуса? — Минхо демонстративно посмотрел на пятнышко размером с копеечную монету, а затем перевел взгляд на Джисона. — Ты слишком драматизируешь, Хани. — Ничего не драматизирую! — Очень серьезная, невосполнимая трагедия мирового масштаба, — Минхо покачал головой с самым скорбным видом, но в его глазах уже плясали смешинки. — Не смейся над моим пледом! — Я не смеюсь. Я глубоко соболезную твоей утрате. Через секунду он уже вовсю смеялся — громко, заразительно, запрокидывая голову назад. Джисон не выдержал и присоединился к нему, запуская в Минхо маленькой диванной подушкой. Весь этот день удивительно легко, плавно складывался из таких вот крошечных, незначительных вещей. Из кружек с чаем, которые постоянно оказывались раскиданы по самым неподходящим местам. Из мягких подушек, которыми они шутливо толкались в полумраке комнаты. Из ленивых попыток отобрать друг у друга последний, самый хрустящий кусочек курицы из коробки. Из ленивых, сонных разговоров ни о чем и обо всем на свете одновременно. Из того восхитительного ощущения, что сегодня абсолютно никто и никуда не торопился. В какой-то момент Джисон с удивлением поймал себя на мысли, что уже несколько часов вообще не смотрел на экран своего телефона. Ему впервые за долгое, долгое время отчаянно не хотелось, чтобы этот день заканчивался. Ему казалось, что само время в этой квартире стало мягче, тягучее, словно мед. Ближе к вечеру они приоткрыли окно пошире. Теплый, предлетний ветер ворвался в комнату, принося с улицы густой запах распускающейся зелени и цветущих деревьев. Фурин над подоконником снова тихо, хрустально зазвенел. — Красивый звук, — тихо заметил Минхо, прислушиваясь к этому переливу. Джисон улыбнулся, прислонившись головой к его плечу. — Мне кажется, этот звон напоминает моей квартире о том, что в ней действительно кто-то живет. Что она не пуста. Минхо ничего не ответил на это. Он лишь молча, осторожно переплел свои пальцы с тонкими пальцами омеги, согревая его ладонь своим ровным теплом. К вечеру вся квартира окрасилась в невероятно мягкий, густой золотистый свет. Солнце медленно, плавно опускалось за крыши соседних многоэтажек, оставляя на стенах и полу длинные, багрово-оранжевые полосы заката. Этот день растворялся незаметно, бесшумно, словно кто-то невидимый и бережный переворачивал исписанные страницы красивой книги. Джисон первым пошел в душ. Горячие, упругие струи воды быстро смыли с его тела остатки дневной лени и запах жареной курицы. Он долго стоял под душем, прикрыв глаза, чувствуя себя абсолютно, невероятно счастливым. Потом долго вытирал влажные волосы пушистым полотенцем, натянул чистую домашнюю футболку и свободные серые штаны. Когда он наконец вышел из ванной, всё еще ощущая на коже приятную прохладу и сладкий запах лавандового шампуня, его сердце было удивительно легким. Почти невесомым. Наверное… это действительно были самые лучшие выходные в его жизни, которые он только мог вспомнить. И вовсе не потому, что произошло что-то невероятное или яркое. Наоборот. Потому что ничего особенного не происходило. Они просто были рядом. И этого простого, человеческого присутствия оказалось более чем достаточно, чтобы полностью залечить все его душевные раны. Джисон уже открыл рот, чтобы спросить у Минхо, будет ли тот зеленый чай с бергамотом перед сном, когда на журнальном столике в гостиной резко, требовательно завибрировал телефон. Звук показался в этой тишине слишком громким, почти агрессивным. Экран телефона вспыхнул ярким белым светом. Минхо, сидевший на диване, медленно потянулся к нему и посмотрел на имя на дисплее. В ту же секунду его лицо мгновенно изменилось. Вся та мягкость, расслабленность и сонная нежность, что копились в нем весь этот день, исчезли за долю секунды, словно их никогда и не было. Скулы снова хищно заострились, а в глазах вспыхнул холодный, привычный огонь контроля. — Да, — Минхо поднял трубку, прижимая телефон к уху. Его голос снова стал прежним — сухим и низким. — Чан. Джисон машинально отвел взгляд в сторону, чувствуя, как внутри всё начинает медленно, болезненно сжиматься от нехорошего предчувствия. Он не хотел подслушивать чужой разговор, но его маленькая квартира была слишком тесной, чтобы скрыть этот диалог. — Да, я помню, — коротко бросил Минхо в трубку. Наступила небольшая пауза, во время которой на том конце провода Чан что-то быстро, настойчиво объяснял. — Сейчас? — Минхо нахмурился, его пальцы сильнее сжали корпус телефона. Снова короткая пауза. — Хорошо. — Еще секунда тишины. — Через сорок минут буду на месте. Разговор закончился так же быстро, как и начался. Минхо нажал кнопку отбоя и несколько секунд молча, неподвижно сидел на краю дивана, глядя в потемневший экран. А затем он резко поднялся. Подошел к прихожей и начал целенаправленно искать свою тяжелую кожаную куртку на вешалке. Джисон стоял посреди комнаты, чувствуя себя так, словно его только что со всего маху ударили под дых. — Хён… ты… ты уезжаешь? Минхо уже застегивал молнию на своей куртке. Он не смотрел на Джисона. — Мне нужно ехать, Хани. Появились дела в мастерской у Чана. Привезли новые детали для байка, нужно срочно собрать двигатель до завтрашнего утра. — Сейчас? В субботу вечером? — Джисон сделал шаг к нему, его голос предательски дрогнул. — Но мы ведь… мы ведь договаривались провести все эти выходные вместе. Ты сам сказал, что нам никуда не нужно спешить. Минхо наконец повернулся к нему. На его лице не было злости или раздражения. Скорее — глубокая, непреодолимая усталость человека, который снова вынужден возвращаться в свою суровую, грязную реальность. — Появились дела, детка. Так надо, — сухо ответил он. — Ты… ты вернешься завтра? — Не знаю. Скорее всего, нет. Эти слова — «не знаю» — прозвучали из его уст так легко, так равнодушно, словно они не перечеркивали всю ту хрупкую магию, что они кропотливо выстраивали весь этот день. Словно этот уютный мир был для Минхо лишь временной остановкой, станцией пересадки, которую можно легко покинуть в любой момент, как только позовут дела. Джисон медленно опустил взгляд в пол, чувствуя, как к горлу подступает знакомый, горький ком. Он прижал руки к груди, судорожно сжимая пальцами край своей домашней футболки. Он очень постарался, приложил все свои силы, чтобы его голос прозвучал как можно более обычно. Не обиженно. Не жалобно. Не как у брошенного, капризного ребенка. Просто спокойно. По-взрослому. — Понятно, — тихо сказал он, заставляя себя натянуть на лицо блеклую улыбку. — Тогда… тогда будь осторожен на дороге, хён. Ночью обещают туман. Минхо посмотрел на него долгим, тяжелым и странно колеблющимся взглядом. В его глазах на секунду снова промелькнуло то самое дикое, загнанное отчаяние. Он сделал полшага к Джисону, словно хотел обнять его на прощание, но в последний момент остановил себя. — Пока, Хани. — Пока, хён. Минхо уверенно натянул свои черные кожаные мотоциклетные перчатки — те самые, что всю неделю сиротливо лежали у Джисона на тумбочке, как единственный залог его возвращения. Теперь они вернулись к своему хозяину. Ремешок на запястье затянулся с сухим, плотным щелчком липучки. Дверь прихожей открылась, впуская в теплую квартиру струю сырого уличного воздуха, и закрылась. Негромко. И в ту же секунду вся квартира мгновенно изменилась. Будто кто-то посреди суровой зимы настежь распахнул все окна в доме. В комнатах стало ощутимо прохладнее, тише и пустее. Это была та самая мертвая, вакуумная тишина, которую Джисон так отчаянно пытался забыть всю эту неделю. Фурин над подоконником качнулся от сквозняка, издав короткий, одинокий звон. Этот стеклянный звук прозвенел в пустой гостиной так жалобно, словно плакал по ушедшему теплу. Джисон еще очень долго, неподвижно стоял посреди прихожей, уставившись пустым взглядом в закрытую дверь. Он прислушивался к звукам за стеной. Слышал, как где-то в глубине подъезда постепенно, затихая, удаляются тяжелые шаги Минхо. Потом — как на улице, на парковке, раздался знакомый, низкий и угрожающий рокот двигателя Ducati. Этот звук набрал силу, взревел на прощание и стремительно растаял в шуме ночного проспекта. И наконец наступила абсолютная, ледяная тишина. Джисон медленно прошел в комнату. На диване всё еще лежал пушистый плед, хранящий форму их тел. На журнальном столике сиротливо стояли две грязные кружки из-под чая. На подушке осталась небольшая, теплая вмятина от затылка Минхо. Будто физическое присутствие человека не способно испариться мгновенно, а еще какое-то время отчаянно, судорожно цепляется за окружающие вещи. Джисон медленно опустился на край кровати. Он провел ладонью по смятому, всё еще хранящему чужое тепло покрывалу. И вдруг с ужасом понял одну простую вещь: за это короткое время он совершил самую страшную ошибку. Он успел привыкнуть к тому, что рядом кто-то дышит. Успел поверить, что он больше не один в этой вселенной. А теперь его квартира снова дышала в полном одиночестве. Он поднял глаза к темному окну. Фурин тихо, надрывно звенел на ветру, и этот хрустальный звук казался Джисону бесконечным. Он слушал его очень долго, почти не шевелясь, чувствуя, как холод ночи медленно, но верно заполняет все комнаты его дома. И Джисон больше всего на свете боялся, что эта новая тишина снова окажется гораздо длиннее, чем его хрупкая, израненная душа сможет выдержать.

***

Дорога от уютного, согретого вечерним паром дома Джисона до окраины Сеула, где располагалась промышленная зона, заняла у Минхо чуть больше тридцати минут. Ночной ветер хлестал лицо сквозь приоткрытый визор шлема, выдувая из легких остатки сладкого персикового тепла и лавандового уюта. Город вокруг ревел, слепил неоновыми вывесками, заставляя Минхо глубже вжимать ручку газа Ducati. Он ехал быстро, агрессивно, на пределе возможностей своего байка, словно пытался убежать от того невидимого, но упрямого чувства вины, которое уже вовсю пустило корни в его душе. Автомастерская Чана встретила его привычным, мрачным безмолвием. Это был огромный, угрюмый кирпичный ангар, затерянный среди заброшенных складов и тупиковых железнодорожных путей. Когда Минхо заглушил двигатель, тяжелый рокот мотоцикла мгновенно оборвался, и на него обрушилась сырая, холодная тишина пригорода. В самом ангаре было темно. Огромные силуэты разобранных автомобилей, поднятых на гидравлических подъемниках, казались в этой темноте скелетами вымерших доисторических чудовищ. Пахло машинным маслом, старым ржавым железом, жженой резиной, бензином и застоявшейся сыростью — привычный, грубый маскулинный коктейль, который всегда возвращал Минхо в чувство. Но сегодня этот запах почему-то вызвал у него лишь глухую, раздраженную тошноту. Единственное светлое пятно во всем ангаре находилось в глубине — за стеклянной перегородкой администраторской горел тусклый, желтый свет офисной лампы. Минхо снял шлем, повесил его на зеркало байка и медленно, волоча ноги от усталости, направился к кабинету. Его тяжелые ботинки гулко стучали по бетонному полу, и этот звук эхом разносился под высокими сводами ангара. За стеклом, развалившись на старом, потертом кожаном диване, сидел Кристофер Бан. Он лениво потягивал пиво прямо из темной стеклянной бутылки, уставившись бессмысленным, утомленным взглядом в большой экран телевизора на стене, где без звука транслировался какой-то футбольный матч. Чан выглядел как человек, который провел за ремонтом двигателей последние тридцать часов без сна: его рабочая футболка была покрыта черными пятнами мазута, волосы растрепаны, а на лице залегла глубокая, серая тень усталости. Дверь администраторской открылась с тихим скрипом. Чан даже не повернул головы, лишь лениво приподнял бутылку в знак приветствия. — Приехал-таки, — негромко произнес он. Его голос, обычно хриплый и глубокий, сейчас звучал совсем глухо. — А я уж думал, ты решил окончательно поселиться в своем новом… гнездышке. Минхо молча прошел внутрь, закрыл за собой дверь и буквально рухнул на свободное кресло у стола. Он откинул голову на спинку, закрывая глаза руками. Тело ныло после дня ленивого диванного полузабытья, но еще сильнее выла голова. — Ты совсем пропал с радаров, Ли, — Чан сделал еще один глоток, наконец переводя на него свой пытливый, умный взгляд. — Всю неделю телефон выключен. Ребята в мастерской уже начали делать ставки, не разбился ли ты где-нибудь на объездной. Или… не влюбился ли случайно. Минхо внутренне напрягся, но заставил свое лицо остаться непроницаемым. Он медленно опустил руки. — Был занят, — сухо ответил он, стараясь, чтобы голос звучат как можно более равнодушно. — Отец устроил мне веселую неделю. Пришлось торчать дома, разгребать его бесконечные дела по бизнесу, выслушивать нотации о моем будущем. Ты же знаешь, какой он бывает, когда не в духе. Чан тихо, скептически хмыкнул. Он поставил бутылку на деревянный стол, и этот глухой стук показался Минхо слишком громким. Чан подался вперед, упираясь локтями в колени, и внимательно, препарирующе всмотрелся в осунувшееся лицо друга. — С отцом, значит? — протянул он, качая головой. — Красивая сказка, Минхо. Действительно красивая. Жаль только, что я в нее не верю ни единой секунды. Как и твои друзья. Минхо приподнял бровь, изо всех сил удерживая маску безразличия. — О чем ты? — Я не знаю, правда ли этот мальчик, Хан Джисон, заслужил стать ставкой в вашем идиотском споре на мотоцикл, — тихо, но с какой-то особенной, тяжелой силой произнес Чан. — Но я… честно говоря, переживаю. Минхо словно ледяной водой окатили. Он ошарашенно замер в кресле, его зрачки сузились до размеров булавочных головок, а челюсти сжались так, что на щеках проступили острые желваки. — Откуда… откуда ты знаешь? — хрипло спросил он. — Ты серьезно думаешь, что твоя стая гиен умеет держать язык за зубами? — Чан горько усмехался. — Чанбин и Чхве растрепали мне всё еще в среду вечером, когда приехали забирать резину. Они светились от восторга, обсуждали ту фотографию, которую ты им скинул в чат. Минхо почувствовал, как к горлу подступает удушливая, горячая волна ярости и стыда. Ему хотелось прямо сейчас вернуться в университет, найти Чанбина и выбить из него всю эту грязную, похотливую дурь. Как они смели? Как он сам смел позволить им обсуждать Джисона? — Чан, это просто игра, — сквозь зубы процедил Минхо, сжимая кулаки так, что ногти больно впились в ладони. — Обычный спор. Ты же знаешь наши правила. Кто первый уложит золотого мальчика — тот забирает куш. Ничего личного. — Я никогда не учился в вашем элитном университете, Минхо, — тихо сказал Чан, переводя взгляд на экран телевизора, где футболисты продолжали бессмысленно бегать по зеленому полю. — И никогда не вертелся в этих ваших золотых кругах, где люди измеряют свои чувства стоимостью отцовских акций. Я простой автомеханик. Но вы с ребятами снимаете у меня часть этого ангара под свои байки уже больше трех лет. Мы делили с вами последний кусок хлеба, когда у нас не было денег на аренду, чинили технику ночами. Вы для меня — не чужие люди. Ты для меня — не чужой. — Он снова посмотрел на Минхо, и в его глазах больше не было прежней ленивой усталости — только глубокая, взрослая тревога старшего брата. — И поэтому я вижу, как сильно тебя штормит, Ли. Ты ведь сам на себя не похож. Ты приехал сюда бледный, как призрак, у тебя руки дрожат. Расскажи мне. Какой он? Этот парень из Хан-Групп. Он действительно такая избалованная стерва, как о нем треплют твои друзья? Минхо молчал. В администраторской повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь тихим, монотонным гудением старого системного блока под столом. Он закрыл лицо ладонями, глубоко, судорожно вдыхая прохладный воздух. Все его защиты, вся его тщательно выстроенная броня циничного уличного волка сейчас рушились под этим прямым, честным взглядом Чана. Ему больше некому было открыться. Некому было отдать ту удушающую правду, которая выжигала его изнутри все эти дни. — Он… он совсем другой, Чан, — тихо, почти неслышно произнес Минхо, опуская руки. Его голос дрожал от с трудом сдерживаемых эмоций. — Вообще не такой, как они думают. Не капризный. Не избалованный. Он… удивительно мягкий. Домашний. От него пахнет персиками и чистым бельем. Ты бы видел его квартиру… Там нет этой пафосной роскоши, там куча подушек, дурацкие растения на подоконнике и стеклянные колокольчики над окном, которые звенят от ветра. — Минхо сглотнул горький комок в горле, его взгляд устремился куда-то сквозь стену ангара, заново прокручивая в памяти их ленивое субботнее утро. — От него веет такой… такой нежностью, Чан. И такой глупой, чистой, бескорыстной любовью, которую я за всю свою жизнь никогда и ни в ком не встречал. Он смотрит на меня своими огромными глазами-бусинками так, словно я — центр его вселенной. Словно я его единственный спаситель. Он приготовил для меня этот чертов суп вчера, радовался как ребенок, когда я сказал, что это вкусно… Он доверяет мне всё. Просто так. Не требуя ничего взамен. — Минхо судорожно вздохнул, и его пальцы вцепились в обивку кресла. — А я… я сижу в его квартире, укрываюсь его пледом и знаю, что в моем кармане лежит телефон с чатом, где мои друзья обсуждают, в какой позе я его трахну ради того, чтобы забрать этот гребаный байк. Я чувствую себя последней, самой грязной тварью на этой планете, Чан. Каждый раз, когда он улыбается мне, мне хочется выть от собственной низости. Чан слушал его молча, не перебивая, лишь его пальцы медленно, задумчиво барабанили по стеклу бутылки. На его лице не было осуждения — только глубокое, печальное понимание. Он слишком хорошо знал Минхо. Знал, как сильно этот парень, выросший в жестких тисках родительского безразличия и уличных законов, нуждался в настоящем, безусловном тепле. И как сильно он теперь боялся этого чувства, принимая его за слабость. — Минхо, — тихо произнес Чан, когда омега наконец замолчал, обессиленно откинувшись на спину. — Тут только два пути. — Каких? — Первый — ты выходишь из этой игры, — Чан пожал плечами. — Отдаешь Чанбину ключи от своего Ducati, признаешь поражение в споре. Говоришь парням, что этот омега тебе дорог, и закрываешь эту тему раз и навсегда. Да, они будут ржать. Да, они будут подкалывать тебя еще очень долго, называть слабаком и подкаблучником, который променял крутой байк на персиковый кардиган. Твой авторитет среди них пошатнется, это точно. Но зато ты сохранишь Джисона. Минхо резко качнул головой, его глаза опасно блеснули. — Я не могу проиграть, Чан. Ты не понимаешь. Если я отдам байк, если покажу им свою слабость — они меня сожрут. В нашем кругу слабаков не прощают. Отец только и ждет повода, чтобы ткнуть меня носом в мою несостоятельность и запереть в своем душном офисе. Чанбин, Чхве… они перестанут меня уважать. Я три года выстраивал эту репутацию Ли Минхо — человека, для которого нет ничего невозможного. Я не могу всё это потерять из-за… из-за минутной слабости к какому-то нежному омеге. — Тогда есть второй путь, — голос Чана стал холодным, почти безжалостным. — Ты доводишь это дело до конца. Быстро. Жестко. Безжалостно. Снимаешь это чертово видео, выкладываешь его в чат, забираешь Aprilia и празднуешь победу со своей стаей гиен. Обрываешь с Джисоном все контакты, возвращаешься к своей прежней, привычной жизни. Но тогда… — Чан сделал паузу, заглядывая в самую глубину испуганных глаз Минхо. — Тогда ты должен понимать, что полностью уничтожишь этого мальчика. Ты разобьешь его хрупкий стеклянный мир на такие мелкие осколки, которые он уже никогда в жизни не сможет собрать обратно. И себя ты тоже убьешь, Минхо. Каждое слово Чана ложилось на плечи Минхо неподъемным, свинцовым грузом. Он понимал, что друг абсолютно прав. Середины не было. Нельзя было остаться чистым, играя в грязные игры. Ему нужно было выбрать: его гордость, авторитет и статус — или Джисон, его тепло и его глупая, бескорыстная любовь. И самое страшное было в том, что Минхо… Минхо всё еще не был готов пожертвовать своим авторитетом ради этой нежности. Гордость, взращенная годами борьбы, оказалась сильнее его зародившихся чувств. — Я… я не могу проиграть, Чан, — глухо, мертвым голосом повторил Минхо, утыкаясь взглядом в пол. — Не могу. Чан тяжело вздохнул, и в его глазах погас последний огонек надежды. Он понял его выбор. Выбор, который принесет только боль им обоим. — Я понял тебя, Минхо, — тихо сказал он, поднимаясь с дивана. Он подошел к маленькому холодильнику в углу кабинета, открыл его и достал тяжелую, запотевшую бутылку дешевого виски. — Тогда у нас остался только один выход на сегодня. — Какой? — Напиться, — Чан поставил бутылку на стол перед Минхо и достал два тяжелых стеклянных стакана. — Напиться так, чтобы отключить твою ебанную совесть. Чтобы тяжелое решение далось легче. Наливай. Минхо посмотрел на бутылку темного, янтарного алкоголя. Налил полный стакан, не разбавляя колой или льдом. Его рука мелко дрожала. Он поднес стакан к губам и сделал один большой, обжигающий глоток. Виски потек по пищеводу огненной лавой, выжигая остатки персикового тепла, запаха лаванды и тихой, сонной субботней нежности. Минхо пил, закрыв глаза, отчаянно надеясь, что этот алкоголь поможет ему наконец забыть лицо спящего Джисона, который так доверчиво прижимался к его плечу всего пару часов назад. Тяжёлое стекло стакана глухо стукнуло о деревянную поверхность стола, покрытую мелкими царапинами и въевшимися тёмными пятнами от машинного масла. Янтарная жидкость внутри качнулась, оставляя на прозрачных стенках маслянистые, медленно сползающие дорожки. В администраторской пахло пылью, застарелым табачным дымом и дешёвым освежителем воздуха с резким химическим запахом хвои, который безуспешно пытался заглушить тяжёлый, удушливый дух моторного отсека, тянущийся из темноты ангара. Минхо сделал ещё один глоток. Виски был дешёвым, резким, он обжигал горло сухим, сивушным жаром, заставляя внутренности сжиматься в тугой, горячий узел. Но именно этого Минхо сейчас и хотел. Ему нужно было это грубое, нещадное пламя, чтобы выжечь, стереть, уничтожить до последней молекулы призрачный, нежный аромат персика и лаванды, который всё ещё упрямо преследовал его, цепляясь за кожу, за волосы, за мысли. Чан сидел напротив, глубоко откинувшись на спинку дивана. Его широкие, покрытые тёмными татуировками руки лениво покоились на коленях. Он не торопился. Он пил медленно, мелкими, размеренными глотками, словно это был не крепкий алкоголь в грязной автомастерской на окраине города, а дорогой коньяк в закрытом клубе для избранных. На его лице, освещённом тусклым, колеблющимся синеватым свечением телевизора, застыло странное, отрешённое выражение. — Чанбин сегодня звонил днём, — негромко произнёс Чан, не переводя взгляда с экрана, где беззвучно бегали крошечные фигурки футболистов. — Спрашивал, не заезжал ли ты. Сказал, что ты не отвечаешь на звонки уже третьи сутки. Они там у себя в группе совсем с ума посходили. Чхве уже вовсю планирует, как они заберут твой Ducati на следующей неделе. Минхо хмыкнул, крутя стакан в пальцах. Лёд, который Чан выудил из маленького, дребезжащего холодильника в углу, уже почти растаял, превратившись в тонкую, мутную плёнку воды на поверхности виски. — Пусть планируют, — сухо ответил он. — Мечтать не вредно. Этот байк принадлежит мне. И останется моим. — Они думают иначе, — Чан повернул голову, его тёмные, умные глаза блеснули в полумраке. — Чанбин уверен, что ты сломался. Что этот «принц» оказался тебе не по зубам, и ты просто затаился в своей норе, чтобы не признавать поражение. Он ведь тебя знает, Минхо. Знает, как сильно ты ненавидишь проигрывать. И то, что ты замолчал, для них — самый верный признак того, что ты пасуешь перед трудностями. Минхо почувствовал, как внутри него, где-то под рёбрами, начинает медленно, но верно закипать глухая, уродливая злость. Она была направлена не на Чанбина, не на Чхве и даже не на Чана. Она была направлена на самого себя. На эту свою внезапную, позорную слабость, которую он позволил себе проявить. На эти два дня, проведённые в мягком, сонном коконе чужого уюта, где он на мгновение забыл, кто он такой и по каким законам устроен его мир. — Я не пасую, — сквозь зубы процедил он, делая ещё один большой глоток. Алкоголь уже вовсю шумел в его голове, приятно притупляя остроту мыслей, делая их вязкими, тяжёлыми, словно моторное масло на морозе. — Всё идёт по плану, Чан. — Ну-ну. Рассказывай это Чанбину, Ли. Может, он и поверит. Но я видел твоё лицо, когда ты вошёл сюда. Минхо промолчал. Он уставился на тёмную янтарную жидкость в своём стакане, чувствуя, как комната вокруг начинает медленно, едва заметно покачиваться. Это было хорошее, спасительное онемение. Разум постепенно сдавал свои позиции, прекращая эту выматывающую, бесконечную внутреннюю дискуссию. Чтобы сбить это удушливое, давящее напряжение, Чан перевёл разговор на более привычные, приземлённые темы. Он начал неторопливо, в деталях рассказывать о клиенте, который притащил сегодня утром старую, разбитую Хонду CB400. — Этот долбаеб умудрился залить в бак какую-то дешёвую херню вместо нормального бензина, — лениво рассказывал Чан, вертя в пальцах пустой стакан. — Карбюраторы забились так, что мне пришлось три часа выковыривать оттуда эту липкую, серую грязь. Он ещё и спорить со мной пытался. Орал, что я специально накручиваю цену за ремонт. Я ему говорю: «Друг, если ты не умеешь ухаживать за своей техникой, ходи пешком. Автобусы как раз для таких, как ты, созданы». Он в итоге плюнул, бросил ключи на стол и ушёл. Сказал, что вернётся с деньгами в понедельник. Минхо слушал его вполоборота, лениво кивая в нужных местах. Этот простой, технический разговор о забитых карбюраторах, изношенных прокладках и неадекватных клиентах сейчас казался ему лучшим лекарством. Железо не умело лгать. Оно не смотрело на тебя огромными, полными безграничного доверия глазами. Оно не пахло сладким сочным персиком. Если ты ломал его — ты просто покупал новую деталь и ставил её на место. — Надо будет свечи на твоём Ducati проверить, — как бы между делом заметил Чан, делая глоток пива. — Ты в последнее время гоняешь на нём как сумасшедший. Нагар на электродах наверняка уже такой, что искра через раз бьёт. Не ровен час — заглохнешь посреди шоссе ночью. — Свечи нормальные, — глухо отозвался Минхо, не поднимая головы. — Я проверял на прошлой неделе. Зазор в порядке. — Ну смотри сам. Моё дело — предупредить. Ты ведь у нас летать любишь, а про тормоза вспоминаешь только тогда, когда стена перед носом вырастает. —Нахуй тормоза, — привычно, на автомате отпустил Минхо старую уличную шутку, но в его голосе не было прежнего задора. Только глухая, свинцовая усталость. Они выпили ещё. Бутылка виски стремительно опустела больше чем наполовину. В ангаре за стеклом было по-прежнему темно и тихо. Лишь изредка где-то в глубине под потолком раздавался сухой, металлический щелчок — остывали после дневной работы гидравлические подъёмники. Этот звук, резкий и короткий, каждый раз заставлял Минхо вздрагивать. Ему казалось, что это хрустит стеклянный фурин у окна в квартире Джисона. Что этот прозрачный, чистый перезвон преследует его даже здесь, среди мазута и ржавого железа. Он закрыл глаза, пытаясь избавиться от навязчивого образа. Но темнота под веками мгновенно заполнилась деталями, которые он так отчаянно пытался забыть. Вот Джисон стоит у плиты, его худые плечи под футболкой смешно подрагивают, когда он помешивает суп деревянной лопаткой. На его щеке — крошечное пятнышко от пара. Вот он оборачивается, его лицо озаряет эта невероятная, чистая и такая беззащитная улыбка, от которой у Минхо внутри всё переворачивалось. Минхо судорожно вздохнул, его пальцы сжали стакан с такой силой, что кожа на костяшках побелела, а по стеклу пошла тонкая, едва заметная вибрация. Он чувствовал себя ублюдком. — Чан, — хрипло позвал он, не открывая глаз. — М-м? — отозвался тот. — Как ты думаешь… бывают люди, которых просто нельзя трогать? Ну, то есть… которые слишком хрупкие для всего этого дерьма. Чан долго молчал. Слышно было только, как он медленно ставит свою бутылку на стол. Когда он заговорил, его голос прозвучал удивительно мягко и грустно. — Бывают, Минхо. Конечно, бывают. Но самое паршивое в том, что именно такие люди чаще всего и притягивают к себе таких ублюдков, как мы с тобой. Мы ведь как мотыльки на свет летим. Нам хочется погреться у этого тепла, почувствовать себя нормальными хоть на секунду. Но мы забываем, что наше тепло — это огонь. И мы просто сжигаем их дотла, даже не замечая этого. А потом летим дальше, оставляя после себя только пепел. Минхо медленно открыл глаза. Комната плыла перед ним в мутном, желтоватом тумане. Алкоголь наконец-то сделал своё дело — эмоции притупились, превратившись в ровный, глухой шум на заднем плане. Боль ушла, оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту. — Я не хочу его сжигать, — тихо произнёс он, глядя на свои руки. Пальцы, испачканные в мазуте, казались ему чужими, грязными. — Но и проиграть этот спор я тоже не могу. — Тогда ты сделаешь ему больно, — констатировал Чан, поднимая свой стакан. — Сделаешь так, что он больше никогда в жизни ни одному альфе не поверит. Это твоё решение, Ли. И тебе с этим жить. Наливай ещё. Часы на стене администраторской показывали половину второго ночи, когда первая бутылка виски окончательно опустела. Чан без лишних слов поднялся, покачиваясь, подошел к металлическому шкафу у стены и достал оттуда еще одну бутылку — на этот раз дешевого, крепкого рома. — Будем понижать градус эстетики, — хмуро пошутил он, свинчивая пластиковую крышку. — Всё равно завтра голова будет раскалываться так, словно по ней проехал товарный поезд. Одним грехом больше, одним меньше — какая теперь разница. Минхо молча протянул свой стакан. Ром полился густой, темной струей, распространяя по комнате приторный, удушливый запах пережженного сахара и дешевого спирта. Этот запах показался Минхо отвратительным, но он послушно поднес стакан к губам и сделал несколько крупных, обжигающих глотков. Его мозг уже окончательно сдался под напором алкоголя. Мысли текли медленно, лениво, словно сквозь густое сито. Всё вокруг потеряло свои резкие контуры и цвета: тусклая лампа на столе казалась расплывчатым желтым пятном, а беззвучный телевизор на стене — холодным синим прямоугольником, транслирующим какие-то невнятные тени. Чан снова развалился на диване, закинув ноги на журнальный столик. Он начал лениво, бессвязно вспоминать их старые уличные гонки на окраине Инчхона, когда они еще только начинали собирать свои первые байки из ворованных запчастей. — Помнишь, как мы в девятнадцатом году улетели в кювет на трассе у порта? — Чан тихо, хрипло рассмеялся, прикрыв глаза. — Ты тогда только-только купил свой первый подержанный байк, гордый был как черт. Орал, что обойдешь меня на первом же повороте. А в итоге мы оба зацепились подножками на мокрой гальке и полетели кувырком прямо в кусты шиповника. Я тогда всю спину себе ободрал, а ты три дня ходил с распухшей, синей рожей. Минхо слабо, уголком губ улыбнулся. Эти воспоминания — далекие, пахнущие соленой морской водой, дешевым пивом и молодой, безумной свободой — сейчас казались ему кадрами из чужой, давно забытой жизни. Того Минхо, который летел кувырком в кусты шиповника на старой Хонде, больше не существовало. Тот Минхо был чистым. Глупым, бедным, но чистым. У него не было этого удушающего груза ответственности перед отцом, не было этой выматывающей необходимости постоянно доказывать свой статус перед стаей гиен, и у него не было… Джисона. «Джисон…» — это имя снова, вопреки его воле, беззвучным эхом отозвалось в его сознании. Минхо достал из кармана куртки свой телефон. Экран вспыхнул блеклым, холодным светом, отражаясь в его затуманенных алкоголем глазах. На дисплее горели два новых уведомления из Какао. Каждая буква, набранная Джисоном на экране его телефона, сейчас казалась ему крошечным, острым осколком того самого фурин. В его словах никогда не было злости. Не было упреков или требований. Только эта бесконечная, робкая и такая жалобная покорность омеги, который готов был смириться с любой грубостью, лишь бы сохранить хотя бы призрачную связь со своим. Он перевел взгляд на групповой чат их компании. Цифры непрочитанных сообщений там давно перевалили за сотню. Минхо лениво пролистнул ленту вверх. Парни продолжали шутить, скидывать какие-то пошлые мемы, обсуждать предстоящие гонки и… делать ставки на Джисона. Чанбин [2:28] Ну что, Минхо, когда покажешь нам свой триумф? Байк уже ждет своего нового владельца. Чхве [2:31] Да ладно тебе, Чанбин, наш секси-бой наверняка уже вовсю расстягивает принца Чанбин [2:32] Главное — не забудь сделать видео, Ли. иначе Aprilia останется у меня. Минхо почувствовал, как к горлу подступает ледяная, удушливая волна тошноты. Он заблокировал телефон и швырнул его на стол. Тот с сухим, пластиковым стуком отлетел в сторону, едва не сбив пустой стакан из-под виски. — Ублюдки, — тихо, сквозь зубы выдохнул он, утыкаясь лбом в свои сложенные кулаки. — Какие же они все ублюдки. И я… самый первый среди них. Чан приоткрыл один глаз, посмотрел на валяющийся на столе телефон, а затем перевел взгляд на сгорбленную фигуру друга. — Телефон — это просто железка, Минхо, — негромко сказал он, делая глоток рома прямо из горла бутылки. — Не он делает тебя ублюдком. А твои собственные решения. Ты ведь сам выбрал эту компанию. Сам согласился на этот спор. Ты сам захотел доказать им всем, что ты — лучший. Что ты можешь взять всё, что захочешь. Ну так вот, бери. Чего же ты теперь скулишь, как побитый пес? Эти слова Чана — прямые, жесткие, лишенные всякого сочувствия — ударили Минхо под дых со всей силы его пьяной честности. Они сорвали с его души последнюю, жалкую маску жертвы обстоятельств. Чан был прав. Абсолютно прав. Никто не заставлял его ввязываться в этот спор. Это была его собственная, добровольная сделка с дьяволом ради удовлетворения своей непомерной гордости и амбиций. Он сам захотел трахнуть этого нежного, чистого омегу только для того, чтобы забрать этот чертов Aprilia и утереть нос Чанбину. Они пили почти до трех часов ночи, пока бутылка рома не опустела больше чем наполовину, а сознание обоих не превратилось в сплошной, тяжелый серый туман. Разговоры окончательно затихли, уступив место монотонному, хриплому дыханию и тихому, беззвучному мерцанию экрана телевизора на стене. Чан уже вовсю спал на диване, тихо, размеренно похрапывая, уткнувшись лицом в кожаную подушку. Его рука с зажатой в ней пустой бутылкой безвольно свисала до самого пола, и на бетонные плиты медленно, капля за каплей, стекали остатки темного рома. Минхо сидел в кресле у стола, не шевелясь. Его голова казалась невыносимо тяжелой, наполненной жидким свинцом, а перед глазами всё плыло и кружилось в медленном, безумном хороводе. Он чувствовал себя абсолютно, мертвенно пьяным. Тот самый предел, за которым мысли окончательно отключаются, уступая место первобытным, животным инстинктам. Он медленно, покачиваясь, поднялся со своего кресла. Его ноги были ватными, непослушными, словно чужими. Он подошел к стеклянной перегородке администраторской и прижался лбом к холодному стеклу, глядя в темноту огромного ангара. Там, в этой густой, пахнущей машинным маслом и сыростью темноте, сиротливо стоял его черный Ducati. Его гордость. Его статус. Его свобода. Сейчас, в тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь грязные окна под потолком, матовый пластик мотоцикла казался холодным, мертвым и совершенно ненужным. Минхо посмотрел на свои руки. На пальцы, которые еще вчера бережно, с затаенной нежностью поглаживали мягкие темные волосы Джисона на диване. «Я должен закончить это, — застучало в его пьяной, раскалывающейся от боли голове. — Быстро. Жестко. Как сказал Чан. Снять это чертово видео, выложить его в чат и закрыть этот спор раз и навсегда. Забрать байк и вернуться к своей привычной, безопасной жизни». Но где-то очень глубоко внутри него, в самом темном и тщательно скрываемом уголке его израненной души, в ответ на эту циничную мысль вдруг раздался тихий, стеклянный звон. Этот чистый, прозрачный звук прозвучал в его голове так отчетливо, так болезненно, словно стеклянная медуза разбилась прямо у него под ребрами, оставляя в сердце глубокие, кровоточащие раны. Минхо медленно отстранился от стекла, вытер лицо рукавом куртки и, покачиваясь, побрел к выходу из администраторской. Он не стал будить Чана. Он просто тихо закрыл за собой стеклянную дверь, вышел в холодную темноту огромного ангара и направился к своему байку. Ему нужно было ехать. Домой.

***

Ночь разорвала тишину настойчивой трелью домофона, ровный, нарастающий колокольный стук, будто кто‑то внизу держал палец намертво прижатым к кнопке и не собирался отпускать. Звук врезался в сон как режущий нож, вытаскивая из теплой воронки одеяла и рассыпая остатки полусна по комнате. Джисон бормотнул что‑то невнятное, уткнувшись лицом в подушку. Он на мгновение честно пытался убедить себя: это сон, как в фильмах, где достаточно закутаться в одеяло с головой, и надоедливый звон утихнет сам собой. Но он не кончался. Хан с кислой усмешкой вытащил голову из под одеяла и раздражённо сел на кровати. Волосы кололись жесткой щетиной, расплывались по лбу — он провёл ладонью, пытаясь пригладить их, но пальцы лишь растрёпали их сильнее. Холодная плитка пола будто ударила его по босым ступнями. — Иду… — хрипло пробормотал он себе под нос, едва слышно. Он на ходу натянул длинную домашнюю футболку — та была великовата, спадала с плеч и почти прикрывала бедра; Джисон натянул ее ниже, больше по привычке, чем по необходимости. В зеркале в прихожей мелькнул его смутный силуэт, и он в недоумении сглотнул: кто бы мог сейчас стоять и звонить так настойчиво? Бра в коридоре отбросил прерывистую тень в щель у двери, он щурился от яркого света, когда поднял трубку домофона. — Да?.. — голос дрогнул на задыхающемся выдохе. Было слышно, что он только что проснулся. Ответ пришёл мгновенно и был таким знакомым, что весь остаток сна улетел в один момент. — Это я. — Низкий голос, почти без обычной лукавой усмешки. — Минхо. Слышание этого имени в ночной тишине действовало на Джисона как резкое включение света. Сразу в голове забегали вопросы: который сейчас час? почему Минхо приехал? — Откроешь? — спросил голос. — Да… конечно, — Джисон едва слышно ответил и повесил трубку. Щелчок домофона прозвучал неожиданно громко в пустом коридоре. Он стоял несколько секунд, держа трубку у уха, словно на автомате ожидая продолжения, как будто все еще надеялся, что это сон и вот‑вот проснётся окончательно. Пять минут — ровно столько потребовалось, чтобы подняться альфе на тринадцатый этих. За это время Хан успел пригладить волосы, потереть глаза и мельком глянуть на своё отражение. — Господи… — выдавил он, глядя на блеклое лицо в зеркале. Оно было бледным, мягким от сна, с красными краями век и крошечным отпечатком от подушки на щеке. Впрочем, так он и выглядел — он только что вылез из-под одеяла. Стук в двери прозвучал тихо, но от него пошла дрожь по всему телу. Джисон открыл. Минхо стоял в дверном проёме, руки в карманах куртки. Он замер минутой раньше Джисона — потому что увидел его. И в этот момент всё, что было у Минхо до этого как будто развалилось. Джисон был не «идеальным» — не образец аккуратности, который Минхо привык видеть в стенах университета. Перед ним был другой человек — длинная, великоватая футболка, обнажённые округлости ног, тонкие голые щиколотки; чуть припухшие веки, след от подушки на щеке; губы, которые только что пришли в движение во сне. Он прижал руки к себе, обнимая локти, словно стыдясь. Минхо замер, потому что его собственное тело было готово подвести его в любой момент. Нога дрогнула, губы сжались, а взгляд — тот самый его хищный, пожирающий взгляд — вдруг мягко затуманился. Он не мог сразу произнести ни слова. Внутри у него что‑то странно, тупо отозвалось. — Что‑то случилось? — Джисон спросил робко, и в голосе слышался тот же сонно‑включённый тон. Он слегка поежился от холода, обняв себя, и его плечи задрожали. Это движение — скромное, детское — укололо Минхо глубже, чем любая похоть. Именно эта беззащитность выбивала почву из‑под ног у Минхо: она разрушала все его заранее выстроенные позиции: быть сильным, дерзким, опасным и неприступным — и из этого строить свою власть. Его горло пересохло, и поэтому вместо слов вырвался какой‑то короткий, почти неслышный звук — смесь ничего и «ладно». Потом, медленно, он снял с плеча кожаную куртку, повесил на ближайший крючок. — Окей, — проговорил Джисон и уже поспешил в кухню, чтобы занять руки и время. Его шаги были неловкими, неуверенными. Минхо пошел следом, загипнотизированный мягким покачиванием чужих ели скрытых футболкой пышных ягодиц. — Холодно? — спросил он тихо, не отводя глаз от ног Джисона, которые всё ещё стояли босыми на плитке. — Немного, — ответил Джисон, поймав на себе взгляд. Его улыбка была маленькой и настоящей, и она разлилась по комнате мягким теплом, как вдруг разгоревшийся жар в камине. Минхо опустился на стул, наблюдая, как Джисон аккуратно заливает чайник, расставляет чашки, по привычке ставит одну из них ближе к себе, другую — чуть левее. Темный взягод неотрывно следил за медовой кожей длинных ног, растерянных электронным светом настенной лампы. Альфа гулко сглотнул обводя аккуратные упругие ягодицы, которые приоткрывись, когда Хан встал на носочки, пытаясь до чего то дотянуться с верхней полки. Десна наступально свело, насколько сильно хотелось впечататься зубами в эту мягкую плюшевую задницу. Минхо подошёл сзади почти бесшумно, как это умел делать всегда, притягивая омега за талию к себе и упираясь стоящим членом в его зад. От трения от ткань белья и штанов, стало легче, но недостаточно, чтобы сдержать тяжелые вздох, который потерялся в смоляных волосах Джисона. Нос Минхо прошёл по основанию шеи, к скуле, и он чуть задержался — вдыхал, глубоко, как будто пытался заново усвоить собственный мир через запах чужого и не дать ему ускользнуть. Джисон рвано простонал — коротко, с каким‑то невнятным страхом и одновременно облегчением — и прижался ближе спиной к твёрдой, тёплой спине Минхо.. Алкогольное дыхание Ли пахло горечью и мятой; запах пьянил и смущал. Но тепло — чужое, живое — звало, придавало мягкости. Податливость Джисона походила на прохладную глину в руках умелого мастера: он не сопротивлялся, он примыкал, доверял. Минхо поцеловал его за уголок губ, ладонями скользя чуть ниже, под низ футболки: сначала они смяли ткань и ощутили мягкость бедер — молочные, нежные. До боли хотелось выцеловывать мед кожи омеги, вдыхать его стоны, пить досуха. Минхо развернул его к себе, и его горячий рот накрыл плюшевые, припухшие от сна губы Джисона, сразу же с силой разливая их и проникая языком в глубь, лаская нежное небо. Ли подхватил его под ягодицы, и отнёс на диван, навалившись сверху, между разведённых колен. Альфа внутри довольно рычал: ему хочется обладать, хочется пометить, чтобы больше не посмел посмотреть на то, что его. Минхо терзал укусами нежную шею, пока горячие ладони исследовали мягкое тело, обводя грубыми подушечками пальцев стоящие соски. Член невыносимо ныл, и даже неконтролируемые потирания о чужую плоть не спасали. Ли отстранился и заметил, как его спортивки блестят от смазки, что припадала их от мокрой задницы омеги, в которую он так заполошно толкался. Минхо развел колени Джисона шире, открывая вид на насквозь мокрое белье, заворожено очерчивая пальцем то место, где влажность скапливалась крупными каплями прям на ткани, слегка надавливая. Он перевел взгляд на лицо Джисона. Его губы были призывно приоткрыты и он тяжело дышал, отзываясь на каждое прикосновение, но в глазах застыл настоящий неподдельный страх. И именно этот испуг — как удар, как холодная вода — остановил Минхо. Он буквально увидел свою руку со стороны, почувствовал чужую уязвимость под своей ладонью и понял, что он может быть насколько угодно ублюдком, но точно не ебанным животным. Джисон непонимающе перевел взгляд на альфу, прикусил губу, будто пытаясь вернуть безвозвратно утраченную страсть. — Стоп, — прошептал Минхо, тихо, даже не веря себе до конца. — Стоп. Подожди. Джисон зажмурился, грудь его тяжело вздернулась, а затем он аккуратно улыбнулся. Его губы дрожали, но голос казался еще более слабым: — Я... я не хочу, чтобы было больно. Этот голос — честный и прозрачный — ударил Минхо сильнее любого кулака. Ли положил ладонь на ладонь Джисона и бережно произнёс: — Я не сделаю ничего, что тебе не понравиться, просто почувствуй удовольствие, хорошо? Минхо дождался короткого кивка и коротко, пьяно улыбнувшись, поцеловал в уголок губ, поднимаясь руками выше по бокам, задирая легкую ткань футболки под горло. Он примкнул ртом к темному соску, сначала длинно облизав его. Раздался в тишине квартире громкий чмок, когда Минхо начал его посасывать и дразнить мелкими скользящими движениями языка. Дорожка поцелуев спускалась от темных бисерин груди к мягкому животику, и уже двумя руками Минхо помог стянуть боксеры Джисона с его ватных ног. Ли стал покрывать мягкие, медовые бёдра поцелуями, иногда присасываясь к коже пухлыми губами. Хан уже извивался как змея, так что, откинув голову на подушки, он решил себя не сдерживать, и, слегка нахмурившись, стал сладостно стонать. — У тебя такие порнушные стоны, — заметил Ли, слегка опаляя стенки сфинктера своим дыханием. — Не сдерживай себя, детка. Минхо обильно смочил проход своей слюной, облизывая колечко мышц несколько раз. Джисон пытался свести ноги, но альфа, находящийся между ними, с напором расставил их назад, крепко удерживая на месте, дабы узреть ещё лучше вид. Наконец он умело примкнул пухлыми губами, и толкнулся кончиком языка в сочащуюся дырочку, иногда дразня у входа. Джисон непроизвольно положил свою руку на макушку брюнета, зарываясь пальцами в эти чёрные, как воронье крыло , волосы. Неосознанно он протолкнул его голову ближе к себе, также слегка прижавшись к чужому холодному кончику носа. Ли теперь уже с упоением вылизывал парня. Он полностью протолкнулся мышцей в покрасневшую, от стимуляции, дырочку. Услышав яркие и возбуждающие стоны омеги, он слегка прикрыл глаза, слизывая с внутренних узких стенок капельки сочной природной смазки. Слегка ускорив темп, он стал активнее двигать языком, пока не почувствовал, как горячие стенки пытаются сжаться вокруг него. — Хен, хен,— Джисон выгнулся, впечатывая лицо Минхо в свою дырочку и сдавливая голову альфы своими бедрами, обильно кончая на мягких живот. Утро началось не с привычного громкого раздражающего будильника и не с тошнотворного хруста похмелья, хотя после столько выпитого алкоголя это было весьма ожидаемо. Сначала было теплое и ленивое дыхание у шеи, потом – легкое движение рук, шорох ткани и потрескивание ветвей с улицы. Минхо открыл глаза медленно, мир ещё не успел врезаться острыми краями, и первое, что он увидел — это беспорядок тёмных волос на подушке рядом и мягкий профиль, весь в следах сна. Джисон спал, и его лицо было… до щемящего нежным: ресницы, которые немного дрожали, губы чуть приоткрыты, рука прижатая к мерно вздымающейся груди. Футболка его ото сна чуть задралась, обнажая волны выступающих ребер и тазовы косточек и мягкий медовый животик, с чуть сейчас более заметной линией темных волос, уходящих неровной дорожкой за кромку трусов. Минхо, как-то больше бессознательно, мягко поднёс ладонь к затылку Джисона, провёл пальцами по мягкой шелковистой шевелюре. Звук фурин с окна — маленькие стеклянные колокольчики — синхронизировался с его дыханием: один, два три... Сердце у него ёкнуло так внезапно, что он прижал голову к щеке Джисона, вдыхая его нежный запах — сочный летний персик, аромат чая и что‑то невероятно родное. Они лежали так, и мир вокруг будто сжал губы, давая им пару минут, чтобы быть простыми людьми, без ролей, без внешних масок. Минхо поцеловал Джисона в макушку — сначала один поцелуй, как у маленького ребёнка, потом ещё, чуть ниже, к ушку, потом коснулся губами его виска. Поцелуи были спокойные, не требовательные; в них не было хищной решимости, только желание остаться и больше не причинять вреда. Джисон застонал, проснулся, смешно промаргиваясь заспанными глазами — и улыбнулся, ещё не до конца понимая, где он, и почему рядом столько тепла. Он повернулся лицом к Минхо и ещё сонно прошептал: — Доброе утро… хён. — Доброе, — ответил Минхо так же тихо. Они не обсуждали то, что было ночью: слова, которые остались невысказанными, нашли себе место в пространстве между ними, в ленивом поцелуе, от которого Минхо все таки не смог удержаться, вылизывая податливый рот и шаря горячей ладонью по разнеженному телу. — Я поставлю чай, — произнёс Джисон, все таки выворачиваясь из крепких рук альфы. В кухне загорелась лампа, и жёлтый свет сделал всё вокруг домашним до трепета: деревянная столешница, стопка журналов, вязаный плед на спинке дивана. Минхо встал вслед за ним. Тот редкий момент, когда утро медленно перетекает в день, казался ему слишком ценным, чтобы его растерять. Он помог Джисону, не навязываясь: поставил чайник, вынул тарелки, аккуратно подрезал хлеб. Даже на такой маленькой кухне они почти никогда не сталкивались. Каждое движение удивительным образом дополняло другое — будто они жили вместе уже не один десяток лет. Всё происходило было как давно выученный танец. Лишь изредка Минхо позволял себе небольшую шалость: под предлогом достать что-нибудь с верхней полки он прижимался к пышным ягодицам Джисона утренним стояком, шумно выдыхая на алеющее ушко омеги от приятного трения. Тот лишь тихо фыркал, закатывал глаза, но даже не пытался отодвинуться. — Ты спал хорошо? — спросил Минхо, разломав на двоих кусочек хлеба. — Прекрасно, — сказал Джисон, и в его улыбке была некая облегчённая мечтательность. — Честно, я думал, что проснусь один. А так… — он пожал плечами и лёгко рассмеялся. — Это приятно. — Мне тоже, — ответил Минхо, и его голос был более хриплым, чем обычно. В нём слышалась усталость и какая‑то нежность, от которой у Джисона защемило сердце. Они ели молча, иногда обменивались смехом по пустякам. Минхо наблюдал за Джисоном; за тем, как тот берет ложку, как корчит нос от остроты супа, как всматривается в окно, куда молодые кроны деревьев играли светом. — Я договаривался сегодня встретиться с Хенджином, — неловко начал Хан, размешивая сахарные песчинки в горячем чае. — Ничего если отъеду? Буквально на пару часов? Минхо посмотрел на него с немым удивлением. Конечно, не хотелось никуда выбираться из тепла дома, но было логично, что Джисон мог назначить какие-то планы после того, как сам альфа сбежал вчера. — Я отвезу, — сказал он. Джисон вскинул голову, торопливо пытаясь возразить, что всё в порядке и до торгового центра он спокойно доберётся на автобусе. Но Минхо лишь коротко улыбнулся, поцеловал его в тёмную макушку и, не говоря ни слова, принялся собирать со стола посуду, ясно давая понять, что спорить бесполезно. После почти часа дурашливых сборов они всё же добрались до торгового центра вместе. День выдался душным и влажным. Воздух был настолько насыщен влагой, что казалось, будто крошечные капли дождя застыли прямо в нём, окутывая город лёгкой дымкой. На парковке Хёнджин вышел из своей машины как раз в тот момент, когда они подъезжали — он увидел их с расстояния: силуэт Минхо в шлеме, за ним — тонкая фигура, почти исчезающая в его тени. — Ух ты, — Хван никогда не отличался умеренностью, но сейчас его голос будто был слышен на несколько районов вокруг, — Пропажа все таки нашлась? — Хенджин! — Джисон шлепнул друга ладонью по плечу. — Я лишь подвез Джисона, — Минхо хмыкнул, но легко развернул омегу на себя, впечатываясь в плюшевые губы, — увидимся, Хани. — Пока, хен. — Они обменялись коротким взглядом, и Минхо ловко убирая подношку, вырулил мотоцикл на оживленную дорогу. Ли приехал в мастерскую. Когда он оставил мотоцикл на подъёмнике и снял шлем, холодный воздух ангара ударил его в лицо. Место пахло машинным маслом, ржавчиной, кофе. Здесь, среди железа, было проще думать. Отношения были всегда сложные, поэтому ему никогда не хотелось в них лезть, однако, то что происходило у них сейчас с Ханом было непонятно и хотелось какой-то ясности. Он сел в уголке мастерской, свернул рукава и уставился в тёмную блестящую поверхность мотобака. Почему он не смог просто трахнуть Джисона? До последней недели весь его механизм был выстроен, да и сам Джисон был бы непротив, испуган – да, но можно было дожать. Но это была бы ломка, и Минхо в тот момент, когда увидел застывшие в бездонных глазах слезы, ощутил в Джисоне, в той доверчивости зашелестевшей, нечто, что не давало ему права ломать. Он думал и перелистывал в памяти каждую секунду последних дней. Было холодно, и Минхо подошёл к столу, где лежал его телефон. Его пальцы дрожали — не от температуры, а от нужды что‑то сказать тому, кто ещё недавно называл его «хён» и был до невозможного ласкавым. Он набрал текст, и то, что получилось, было честным настолько, как никогда за все его годы жизни, как раз то, что он никак не мог бы произнести вслух.

Ли Минхо [10:20]

Мне тебя не хватает

Минхо не ожидал немедленного ответа, но его сердце уже облегчило это действие. Пока он сидел один в мастерской, лодырничая взглядом по потолку, к нему подошёл Чан. Смущённая тень усталости висела на лице Чана, он поставил рядом чашку с кофе: — Как всё прошло? — спросил тот осторожно. — Всё нормально? — Нормально, — легко отрезал Минхо, но чёрная нитка в горле не давала ему говорить ясно. Нормально, но не так как должно было быть. — Ты много думаешь, — сухо заметил Чан, делая глоток горячего, горького напитка. — Я знаю, — Минхо сжал зубы, устало улыбнулся, и это было не какая‑то игра, а правда. — Тогда не делай глупостей, — Чан положил руку ему на плечо. — И если что — знай, у тебя есть люди, которые не посмеются. Просто потому, что мы видим, что тебе тяжело. И мы не хотим, чтобы они плакали из‑за тебя. Минхо кивнул. Слова Чана были и уколом, и поддержкой. Он открыл телефон: прочитано. Джисон был в сети. Минхо набрал еще одно сообщение, но пальцы дрожали. Вместо того, чтобы писать что-то расчётливое сообщение, он отправил ещё одно, маленькое, но от самого сердца:

Ли Минхо [10:26]

Скучаю

Не прошло и пяти минут, как телефон завибрировал. На экране горели три слова, и сердце Минхо дрогнуло так, что он чуть не выронил его: Хан Джисон [10:29] Я тоже, хен Минхо на секунду замер и улыбнулся, по‑человечески, так, что в уголках глаз появились морщинки — совершенно не то, что он привык демонстрировать.

***

В ангаре стоял тяжёлый, сонный полумрак. Минхо пытался занять себя хоть чем-то, но работа не шла, валилась из рук. Он брался за гаечные ключи, перекладывал отвёртки с места на место, протирал чистой ветошью безупречно чистые металлические стеллажи, но это было лишь жалкой попыткой обмануть собственное тело. Все детали в мастерской были уже разобраны, вычищены и аккуратно разложены по коробкам. Никакого реального дела для него здесь не осталось. Его руки, привыкшие к постоянной, грубой работе с железом, сейчас зудели от безделья, а разум, лишённый привычной концентрации, упрямо возвращался к образу спящего омеги. Чан наблюдал за его суетой молча, привалившись спиной к окрашенному косяку двери. Он понимал, что Минхо сейчас похож на запертого в клетке тигра, который мечется от стены к стене, не в силах найти выход из собственной ловушки. — Свечи на твоём Ducati хоть давай поменяем, — тихо предложил Чан, нарушая затянувшуюся тишину. — Нагар там наверняка уже приличный после твоих ночных покатушек. Всё равно без дела маешься. Минхо вздрогнул, словно его вырвали из глубоких раздумий, и молча кивнул. Они возились с мотоциклом около получаса. Это была привычная, успокаивающая работа. Минхо аккуратно снимал пластиковый обтекатель, Чан подавал ему нужные ключи. Металл свечей был горячим, пах гарью и перегретым моторным маслом. Минхо тщательно вглядывался в сероватый нагар на старых электродах, пытаясь сосредоточить все свои мысли на зазорах и резьбе. Чан работал молча, не задавая лишних вопросов, за что Минхо был ему безумно благодарен. В этой суровой, мужской солидарности не было места лишним расспросам — только холодное железо, запах бензина и тихий стук инструментов. Когда последняя свеча была вкручена, а обтекатель встал на свое место с плотным пластиковым щелчком, Минхо вытер испачканные в мазуте руки тряпкой и бросил её в ведро. — Поеду прокачусь, — глухо сказал он, не глядя на друга. — Надо мотор обкатать. Чан лишь коротко кивнул, понимающе прищурившись. — Давай. Только аккуратнее. Минхо выкатил байк из ангара. Мотор Ducati отозвался на нажатие стартера низким, хищным рокотом, который мгновенно заполнил всю пустую улицу промзоны. Минхо натянул шлем, застегнул ремешок под подбородком и резко выжал сцепление. Он катался по Сеулу больше получаса. Скорость всегда была его лучшим лекарством, его личной анестезией. Но сегодня она не работала. Он мчался по широким проспектам, лавируя между редкими автомобилями, пролетал под мостами, но город вокруг казался ему лишь размытым, серым фоном. Перед глазами упрямо стояло лицо Джисона — его растрепанные волосы, сонные припухшие веки и этот робкий, нежный взгляд, когда они прощались на парковке. Тело словно жило своей собственной, независимой от разума жизнью. Минхо не планировал этот маршрут. Он не принимал сознательного решения ехать в ту сторону. Но его руки сами собой закладывали байк на нужных поворотах, а Ducati послушно уносил его прочь от центральных улиц, углубляясь в тихие, зеленые жилые кварталы. Когда он затормозил у знакомого двора, Минхо даже не удивился. Это было неизбежно. Он просто не мог не вернуться сюда. Ли заглушил двигатель, и наступила внезапная, оглушительная тишина. Минхо снял шлем, повесил его на руль и поднял глаза к окнам. Джисон еще вряд ли вернулся. Минхо медленно вошел в подъезд. Лифт он вызывать не стал — поднялся пешком по знакомым бетонным ступеням, чувствуя, как с каждым шагом внутри него нарастает странное, глухое волнение. Он остановился на лестничной клетке перед дверью Джисона. Здесь пахло сыростью, старой побелкой и далеким запахом чьей-то домашней еды. Минхо прислонился спиной к стене рядом с дверью, засунул руки глубоко в карманы своей куртки и стал ждать. Он ждал долго. Тусклая лампочка под потолком лениво мигала, отбрасывая на его лицо дрожащие, неровные тени. Но Минхо было плевать на время. Он просто сидел на плите в этой полутемной тишине подъезда, вслушиваясь в каждый звук снизу, и ловил себя на мысли, что никогда в жизни никого так преданно не ждал. Даже своего отца из бесконечных деловых поездок в детстве. Наконец послушался приехавший лифт, глухо хлопнула тяжелая входная дверь на лестничную клетку. До слуха Минхо донеслись тихие, знакомые и немного шаркающие шаги. Джисон поднимался медленно, устало. Слышно было, как шуршат полы его кардигана о перила и как тихонько звенят ключи в его кармане. Когда Джисон поднялся на последний пролет и вышел на лестничную клетку, он резко замер. Его глаза удивленно, испуганно округлились в полумраке подъезда, а пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, судорожно напряглись. — Хён?.. — тихо, почти шепотом выдохнул он, словно не верил собственным глазам. — Ты… ты что здесь делаешь? Минхо медленно оттолкнулся спиной от стены и сделал полшага к нему. Его взгляд скользнул по усталому, бледному лицу омеги. Джисон выглядел измотанным, его плечи под кардиганом сиротливо опустились, а в глазах читалась такая растерянность, что у Минхо болезненно сжалось сердце. — Жду тебя, — негромко ответил альфа. Его голос прозвучал удивительно мягко, лишенный всякой привычной иронии или превосходства. — Но… почему ты не написал? — Джисон робко подошел ближе, его пальцы всё ещё подрагивали, когда он доставал ключи из кармана. — Я думал, ты в мастерской. Твое сообщение… я думал, ты просто так написал. — Я не хочу писать «просто так», Хани, — Минхо подошел совсем вплотную, забирая ключи из его непослушных рук. — Давай помогу. Он вставил ключ в замочную скважину, провернул его дважды, и замок послушно щелкнул. Дверь открылась, впуская их в прохладную, тихую прихожую. Джисон вошел первым, устало сбрасывая рюкзак прямо на пол у стены. Он повернулся к Минхо, всё ещё глядя на него с тем самым робким, недоверчивым удивлением. — Ты голоден? — тихо спросил омега. — У меня дома почти ничего не осталось. Только немного риса. Минхо закрыл дверь за собой и еще не успел повесить куртку на вешалку. — Тогда давай сходим в магазин на углу, — предложил он, заглядывая Джисону в глаза. — Купим продуктов. Приготовим что-нибудь вместе. Джисон удивленно моргнул. — В магазин? Этот робкий, испуганный вопрос омеги снова болезненно резанул Минхо по живому. Джисон боялся. Минхо медленно подошел к нему, взял его за плечи и заставил посмотреть на себя. Его взгляд был твердым, серьезным и полным раскаяния. — Да. Давай прогуляемся, — тихо, но очень отчетливо произнес он. Они вышли на улицу. Весенний вечер уже полностью вступил в свои права, укутывая Сеул в прохладные, сиреневые сумерки. Воздух пах влажной землей, распускающейся зеленью и выхлопными газами далекого проспекта. Маленький круглосуточный супермаркет на углу квартала встретил их резким, холодным люминесцентным светом и монотонным писком кассового аппарата. Внутри пахло свежим хлебом, пластиком и моющими средствами. Покупателей было немного — пара уставших офисных работников в помятых костюмах да пожилая женщина, придирчиво выбирающая лук-порей. Джисон поначалу двигался между стеллажами очень зажато, испуганно втягивая голову в плечи каждый раз, когда кто-то проходил мимо. Он упрямо натягивал рукава своего кардигана до самых кончиков пальцев, пряча руки. Но Минхо шел рядом абсолютно спокойно. Он катил перед собой пластиковую тележку, лениво разглядывая полки со специями и соусами. — Что мы будем готовить, хён? — тихо спросил Джисон, останавливаясь у витрины с мясными продуктами. — Давай пожарим свинину в кисло-сладком соусе, — Минхо улыбнулся, глядя на него. — И сделаем легкий салат с кунжутным маслом. Ты ведь любишь кунжутное масло? — Очень, — робко улыбнулся Джисон в ответ, и его плечи заметно расслабились. Этот поход за продуктами, такой обычный, банальный и повседневный для миллионов других людей, сейчас казался им обоим чем-то невероятно значимым. Почти сакральным. Минхо уверенно складывал в тележку упаковку свежего мяса, пучок зеленого лука, спелые помидоры, пачку тофу и несколько баночек с любимым йогуртом Хана. Джисон шел следом, и на его бледных щеках постепенно проступал нежный, теплый румянец. Он чувствовал, как сквозь этот холодный люминесцентный свет супермаркета к нему медленно, но верно возвращается то самое хрупкое, вчерашнее ощущение безопасности. Минхо не прятался. Он стоял рядом с ним у кассы, спокойно расплачиваясь за продукты своей банковской картой, и даже на секунду приобнял его за талию, помогая забрать тяжелый пластиковый пакет. Это было так просто. Дома они сразу прошли на кухню. Джисон включил маленькую лампу над рабочей поверхностью, и комната мгновенно наполнилась теплым, золотистым уютом, вытесняя ночную прохладу. Они готовили вместе, практически не разговаривая, но это молчание не было тяжелым или неловким. Джисон тщательно промывал листья салата под прохладной водой, стряхивая капли в раковину, а Минхо стоял рядом, быстро и профессионально нарезая свинину тонкими, аккуратными ломтиками. Нож ритмично постукивал по деревянной доске, создавая уютный, домашний фон. За окном совсем стемнело.Тёплый ветер лениво качал стеклянные подвески фурин, и их тонкий, хрустальный перезвон плыл по кухне, смешиваясь с шипением масла в сковороде и сладковатым ароматом жарящегося мяса в соусе кочудян. Когда ужин был готов, они устроились за своим маленьким круглым столом. — Очень вкусно, хён, — тихо сказал Джисон, отправляя в рот кусочек нежной свинины. — Мясо получилось мягким. У меня никогда не получается обжарить его так быстро. — Секрет в сильном огне, Хани, — Минхо улыбнулся, глядя на его раскрасневшееся от горячего пара лицо. — И в том, что мясо нужно постоянно помешивать. Джисон негромко рассмеялся, и этот чистый, искренний смех заставил Минхо почувствовать, как внутри него окончательно тает вся та тяжелая, пьяная тоска, что мучила его в автомастерской Чана. Все эти споры, авторитеты, Чхве, Чанбин, новенький Aprilia — всё это сейчас казалось ему таким ничтожным, далеким и глупым по сравнению с этой маленькой кухней, горячей тарелкой мяса и смеющимся омегой напротив. Джисон рассказывал о том, как потерял Хенджина среди сотен покупателей в OliveYoung, а Минхо — о том, как они с Чаном наконец заменили свечи на мотоцикле. Это были такие простые, глупые истории, но в них было столько живой, настоящей жизни, которой Минхо был лишен все эти годы. После ужина Джисон вымыл посуду, а Минхо бережно вытер её сухим полотенцем, убирая тарелки в шкаф. Когда в квартире окончательно воцарилась тишина, они перебрались на диван, который за много лет впервые был не убран после пробуждения. Джисон выключил настольную лампу, оставляя лишь мягкий, синеватый свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь полупрозрачную занавеску. Минхо первым устроился на диване, вытягивая свои длинные, усталые ноги. Джисон помедлил секунду у края постели, словно стесняясь своей домашней одежды, а затем осторожно, робко присел рядом. Минхо не стал ничего говорить. Он просто протянул руку, ухватил Джисона за талию и мягко, но уверенно утянул его к себе на грудь. Джисон тихо охнул, но не стал сопротивляться — послушно уткнулся носом в теплую шею альфы, обнимая его руками за плечи. Теплый кремовый плед укрыл их обоих пушистым, тяжелым облаком. Минхо лежал, прикрыв глаза, и чувствовал, как под его ладонью мерно, глубоко поднимается и опускается грудь Джисона. Тёплое, ровное дыхание омеги щекотало его кожу у ключицы, а запах лаванды и персика окутывал его сознание успокаивающим коконом. В приоткрытое окно тянуло прохладным ночным воздухом. Весна на улице стремительно, упрямо перерождалась в лето, наполняя город новыми, теплыми запахами. Фурин над подоконником время от времени отзывался коротким, хрустальным перезвоном. Минхо сильнее сжал Джисона в своих объятиях, утыкаясь носом в его пушистые темные волосы.

***

Сумерки медленно и плавно оседали на крыши сеульских высоток, расплываясь по стеклу панорамных окон глубокой синевой. За день город успел накопить весеннее, сухое тепло, которое теперь лениво уступало место прохладному ночному ветру. В квартире Джисона было тихо. Настолько тихо, что в этой мягкой, укутанной тенями комнате отчетливо слышался каждый шорох: мерный стук настенных часов на кухне, далёкий глухой рокот автомобилей на автостраде и негромкое, ритмичное постукивание ножа о разделочную доску. Минхо стоял у кухонной стойки, слегка склонив голову набок. Он был в одной лишь свободной черной футболке, которая плотно обтягивала его крепкие плечи и рельефные предплечья, иссеченные едва заметными старыми шрамами. Его руки, еще недавно державшие тяжелые гаечные ключи в пропахшем мазутом ангаре Чана, теперь с удивительной, бережной аккуратностью резали свежие огурцы и зелень для салата. Минхо делал это сосредоточенно, словно от ровности этих тонких зеленых кружков зависела судьба какого-то важного дела. На самом деле он просто пытался унять внутренний зуд. Этот бесконечно долгий, изматывающий день выжал из него все силы, оставив после себя лишь глухую, ноющую усталость под ребрами. Но здесь, на этой маленькой, залитой теплым светом кухне, пахнущей свежей зеленью и кунжутным маслом, Минхо впервые почувствовал, что может дышать полной грудью. Джисон зашел за кухонный остров бесшумно, его босые ступни едва слышно шуршали по прохладному ламинату. В руках он бережно, словно хрупкую драгоценность, нес небольшую квадратную коробочку из плотного крафтового картона, перевязанную тонкой джутовой бечевкой. На крышке виднелся простой, выполненный тушью рисунок и несколько аккуратных иероглифов. Он остановился у края стола, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. На Джисоне была всё та же объемная домашняя футболка, которая смешно спадала с одного плеча, обнажая тонкую ключицу, и мягкие серые шорты. Он выглядел таким домашним, теплым и сонным, что у Минхо на секунду замерло сердце при виде этой картины. — Хён… — тихо, почти робко позвал Джисон, привлекая его внимание. Минхо остановил нож, аккуратно положил его на доску и повернулся к омеге, вытирая ладони о кухонное полотенце. Его взгляд смягчился. — М-м? Что это у тебя? Джисон слегка покраснел, прижимая коробочку к груди. Он отвел взгляд в сторону, забавно покусывая пухлую нижнюю губу — жест, который Минхо уже научился читать как крайнюю степень смущения или волнения. — Я… я знаю, что ты не очень любишь все эти шумные места, — тихо, подбирая слова, проговорил Джисон. — И свидания в людных ресторанах, парках… Я знаю, что тебе некомфортно, когда на нас смотрят. И из-за всей этой ситуации в университете… В общем, я подумал, может, тебе будет интересно сделать что-то такое… дома? Вдвоем. Минхо молчал, внимательно вглядываясь в его лицо. Каждое слово омеги попадало прямо в его воспаленную совесть. Джисон думал о нем. Он чувствовал его зажатость, его подсознательный страх столкнуться с Чанбином или кем-то из их компании на улице, его глухую вину, которую Минхо безуспешно пытался скрыть. И вместо того, чтобы обижаться на отсутствие нормальных, красивых свиданий, Джисон просто пытался подстроиться под его изломанные, неровные границы внутри этих четырех стен. — И что там внутри? — мягко спросил он, кивая на коробку. Джисон подошел ближе, положил коробку на обеденный стол и аккуратно, стараясь не порвать, потянул за кончик джутовой веревки. — Это хендмейд-набор, — пояснил он, открывая крышку. — Для изготовления фурин. Ну тех стеклянных колокольчиков, которые висят у меня на окне? Я нашел его в одном маленьком интернет-магазине на прошлой неделе. Здесь есть всё: заготовки из тонкого стекла, специальные краски, кисти, шнуры и бумажные полоски для пожеланий. Я подумал… мы могли бы расписать их сами. Сделать свои собственные колокольчики. Минхо подошел ближе и заглянул внутрь коробки. На мягкой подложке из древесной стружки аккуратно лежали два небольших, идеально круглых шара из тончайшего, прозрачного стекла. Они были настолько хрупкими и невесомыми, что казались мыльными пузырями, застывшими в воздухе. Рядом теснились маленькие пластиковые баночки с акриловыми красками, набор тонких художественных кистей, мотки прочного шелкового шнура красного цвета и узкие полоски плотной рисовой бумаги. Минхо осторожно, кончиками пальцев коснулся прохладного бока одной из стеклянных заготовок. Контраст между его широкой, мозолистой ладонью с темными следами от вчерашней работы в мастерской и этим чистым, беззащитным стеклом был пугающим. — Ты уверен, что хочешь доверить это мне? — Минхо тихо усмехнулся, переводя взгляд на Джисона. — Хани, мои руки привыкли перебирать двигатели и крутить гайки на Ducati. Я могу просто раздавить эту штуку, даже не заметив. — Не раздавишь, — Джисон тепло, уверенно улыбнулся и смело накрыл его тяжелую ладонь своими мягкими пальцами. — Я знаю, какими нежными могут быть твои руки, хён. Ты справишься. Пойдем, я всё подготовлю. Они быстро освободили обеденный стол от остатков овощей. Джисон расстелил на деревянной столешнице старую газету, чтобы не испачкать её краской, налил в стеклянный стакан чистую воду для промывки кистей и аккуратно разложил баночки с акрилом. Кухня мгновенно преобразилась. Теперь она пахла не только свежими огурцами и кунжутным маслом, но и специфическим, слегка химическим ароматом свежей краски и влажной бумаги. Они устроились рядом на деревянных стульях. Их колени то и дело соприкасались под столом, вызывая глупые смешки. — Так… — Джисон взял в руки одну из стеклянных заготовок, бережно удерживая её за узкое горлышко. — Сначала нужно придумать рисунок. Обычно на фурин рисуют что-то летнее: золотых рыбок, фейерверки, зеленые листья клена или волны. Краска должна ложиться тонкими мазками, чтобы стекло продолжало пропускать свет. Что ты хочешь нарисовать, хён? Минхо задумчиво повертел в руках тонкую кисть. Набор красок перед ними был ярким: сочный синий, травянисто-зеленый, солнечный желтый и классический белый. Он долго смотрел на эти цвета, пытаясь найти то, что соответствовало бы его внутреннему состоянию. Ему не хотелось рисовать банальные цветы или волны. Ему хотелось оставить на этом хрупком стекле кусочек того, что на самом деле связывало бы его с этим домом. — Я сам нарисую, — негромко сказал Минхо, открывая баночку с белым акрилом. — А ты рисуй свой. Потом сравним. — Ладно, — согласился Джисон, забавно прищурив один глаз. — Только чур не подглядывать! Они принялись за работу. На кухне воцарилась удивительная, творческая тишина, прерываемая лишь тихим шуршанием кистей о бумагу, мягким всплеском воды в стакане и их собственным, ровным дыханием. Джисон рисовал сосредоточенно, слегка высунув кончик языка от усердия — эта его привычка всегда безумно умиляла Минхо. Омега аккуратно выводил на своем стеклянном шаре тонкие, извилистые линии ярко-синей краской, которые постепенно складывались в очертания морских волн, разбивающихся о невидимый берег. На вершинах волн он оставлял крошечные белые точки — морскую пену. Его движения были легкими, уверенными, Минхо знал, что Хан не художник от слова совсем, но чужой настрой мягко обволакивал и проникал под кожу. Сам Минхо действовал медленнее, осторожнее. Его крупные пальцы непривычно, неловко сжимали тонкое деревянное древко кисти. Он обмакнул кончик в густую белую краску и сделал первый, робкий мазок на прозрачном боку стеклянного шара. Он рисовал плоское, обтекаемое существо с широкими, похожими на крылья плавниками и длинным, тонким хвостом. Мазок за мазком, на стекле постепенно проступали очертания морского ската. Минхо старался выводить линии как можно аккуратнее, сглаживая острые углы, словно боялся повредить хрупкую поверхность. Этот скат получался у него абсолютно белым, чистым, лишенным каких-либо других цветовых пятен. Он выделялся на прозрачном стекле контрастным, призрачным силуэтом, похожим на тень диковинной рыбы в глубинах ночного океана. Джисон закончил свой рисунок первым. Он аккуратно поставил свой колокольчик на деревянную подставку, чтобы краска подсохла, и с любопытством вытянул шею, пытаясь заглянуть на половину стола Минхо. — Ну хё-ё-н, покажи, что у тебя получилось! — нетерпеливо протянул он, легонько толкнув альфу плечом. — Ты так долго возишься, словно расписываешь Сикстинскую капеллу. Минхо тихо хмыкнул, сделал последний, аккуратный мазок, оформляя тонкий хвост существа, и медленно повернул стеклянный шар к омеге. — Вот. Смотри. Джисон округлил глаза, приблизив лицо почти вплотную к стеклу. Он внимательно разглядывал белый, аккуратно выведенный силуэт ската, который словно парил в прозрачной пустоте шара. На фоне его собственных синих волн рисунок Минхо выглядел минималистично, строго и невероятно стильно. — Ого… — выдохнул Джисон, и на его лице появилось выражение искреннего удивления. — Хён, это скат? — Да. Скат, — Минхо удовлетворенно кивнул, споласкивая кисть в стакане. Вода мгновенно окрасилась в бледный, молочный цвет. — Но почему он белый? — Джисон забавно наморщил нос, переводя взгляд с рисунка на лицо альфы. — Белых скатов не бывает в природе, хён. Они обычно серые, пятнистые или темные, чтобы прятаться на дне океана от хищников. Ты когда-нибудь видел белого ската? Минхо усмехнулся — мягко, тепло, без капли прежней издевки. Он протянул руку и нежно щелкнул Джисона по кончику носа, оставляя на его коже едва заметный след от чистой воды. — А это особенный скат, Хани. Это скат-альбинос. Джисон замер на секунду, его глаза удивленно распахнулись, а на щеках снова проступил густой, смущенный румянец. Этот белый скат, одинокий и не похожий на свою темную, хищную стаю, был отражением самого Минхо. Человека, который всю жизнь пытался соответствовать жестким законам своего окружения, но внутри оставался хрупким и одиноким альбиносом, мечтающим о тишине и тепле. — Скат-альбинос… — тихо повторил Джисон, и на его губах появилась мягкая, бесконечно нежная улыбка. — Мне нравится. Он очень красивый, хён. Настоящее чудо. — Рад, что тебе нравится, — тихо ответил Минхо, не сводя с него глаз. Они подождали еще около десяти минут, пока акриловая краска на стекле окончательно высохнет, превратившись в плотную, матовую пленку. За это время Джисон аккуратно нарезал полоски рисовой бумаги танзаку. — Теперь самое важное, — торжественно произнес омега, протягивая Минхо черную гелевую ручку. — Нужно написать пожелание на этой бумажке. Она будет висеть внизу шнура, ловить ветер и звенеть, отправляя наши мысли в небо. Пиши то, чего тебе больше всего хочется прямо сейчас. Только не подглядывай у меня! Минхо взял ручку. Он долго смотрел на узкую полоску белой бумаги, чувствуя, как в голове проносится вихрь мыслей. Чего он хотел? Новенький мотоцикл? Уважение Чанбина и остальных? Чтобы отец наконец его увидел? Нет. Всё это больше не имело для него никакого значения. Он прижал кончик ручки к шершавой бумаге и размашистым почерком написал всего три слова. «Сохранить это тепло». Минхо быстро перевернул полоску чистой стороной вверх, чтобы Джисон не успел прочитать, и протянул ему. Джисон тоже быстро написал что-то на своей бумажке, загадочно улыбаясь, и они принялись за сборку. Процесс требовал ювелирной точности. Нужно было продеть прочный красный шнур сквозь узкое отверстие в куполе стеклянного шара, завязать надежный узел внутри, закрепить стеклянный язычок-стеклярус, который будет ударяться о стенки колокольчика, создавая звук, и, наконец, привязать в самом низу бумажную полоску танзаку. Минхо сосредоточенно пыхтел над узлами, его крупные пальцы то и дело путались в тонких нитях Джисон терпеливо помогал ему, придерживая стеклянный шар своими мягкими ладонями. Их пальцы постоянно соприкасались, переплетались, обмениваясь теплом, и в этой совместной, кропотливой работе было столько интимности, сколько Минхо не чувствовал ни в одном самом страстном поцелуе. Наконец оба колокольчика были полностью собраны. Они стояли на столе — два маленьких, расписанных вручную шедевра. Один — синий, с бушующими морскими волнами и белой пеной, созданный нежными руками Джисона. Второй — прозрачный, с призрачным белым силуэтом ската-альбиноса, выведенный неумелыми, но такими старательными мазками Минхо. Красные шелковые шнуры красиво контрастировали со стеклом, а белые полоски рисовой бумаги лениво свисали вниз, ловя малейшие колебания воздуха на кухне. — Пойдем повесим их, — тихо предложил Джисон, бережно поднимая свой колокольчик за петлю шнура. Минхо взял свой фурин. Они подошли к окну с цветами, за которым царил глубокий, сине-фиолетовый полумрак. Свет уличных фонарей пробивался сквозь занавески, прочерчивая на полу длинные, ровные полосы. Ночной весенний воздух, прохладный и свежий, мгновенно обнял их лица, заставляя Джисона зябко повести плечами. На деревянной раме уже висело несколько стеклянных колокольчиков, которые лениво покачивались, издавая тонкий, хрустальный перезвон. Минхо осторожно дотянулся до свободного металлического крючка на верхней перекладине рамы и повесил своего белого ската прямо рядом со стеклянным каланом Джисона, который тот повесил когда-то в прошлом. Оба новых фурин мгновенно ожили. Прохладный ночной ветер с улицы подхватил полоски рисовой бумаги танзаку. Бумажки лениво затрепетали в воздухе, натягивая красные шелковые шнуры. Стеклянные язычки внутри шаров качнулись и одновременно ударились о хрупкие края куполов. Раздался звук. Это был новый, удивительно чистый, глубокий и хрустальный перезвон. Два колокольчика зазвучали в унисон, рождая чистый аккорд, который мгновенно заполнил всю темную комнату, растворяя в себе остатки дневной тревоги, шума автострады и прошлых обид. Этот звук казался живым. Он дышал вместе с ними. Минхо стоял у окна, глядя на то, как белый скат-альбинос лениво покачивается в синеве ночи рядом с синими волнами Джисона. Они были вместе. На одном окне. В одной квартире. Отделенные от всего огромного, равнодушного Сеула лишь тонким стеклом. Джисон тихо, доверчиво прислонился виском к плечу Минхо, обнимая его руку своими тонкими пальцами. — Послушай, хён… — прошептал он, закрывая глаза. — Они звучат так красиво. Словно поют друг другу. — Да, — тихо отозвался Минхо, притягивая его ближе к себе за талию и укрывая от прохладного ветра своим телом. — Очень красиво, Хани. В этот момент на журнальном столике в глубине комнаты негромко, настойчиво завибрировал телефон Минхо. На экране горели десятки новых сообщений от Чанбина. Минхо медленно повернул голову к столику, посмотрел на мигающий экран, а затем спокойно, уверенно отвел взгляд обратно к окну.

***

Время — странная, текучая субстанция. Иногда оно тянется неповоротливой, ледяной глыбой, застревая в горле удушливым комом, а иногда пролетает сквозь пальцы, как мелкий, сухой речной песок. Дни сменяли дни, сливаясь в единый, монотонный и невероятно сладкий узор, от которого у Минхо кружилась голова. Май Сеула раскрывался стремительно, раскрашивая кроны деревьев в пушистые облака. И этот цветущий, нагретый весенним солнцем город теперь казался Минхо декорацией к какому-то чужому, слишком счастливому фильму. Их тайный мир существовал на стыке двух совершенно разных реальностей. В университете они вели себя осторожно. Минхо по-прежнему носил свою тяжелую черную куртку, парковал Ducati у входа и лениво кивал парням из компании, но в его поведении появилась новая, едва заметная дистанция. Он больше не сидел с ними часами в курилке, не поддерживал их сальные шутки и всё чаще пропадал сразу после окончания своих лекций. Они с Джисоном находили друг друга в тихих, заброшенных уголках огромного кампуса. Короткие, крадущиеся встречи на пожарной лестнице за библиотекой, где пахло старой бумагой и сухой штукатуркой. Минхо зажимал его в углу, пряча от редких прохожих за своей широкой спиной, и жадно, лихорадочно целовал в мягкие, плюшевые губы перед самыми парами. Джисон тихо, счастливо вздыхал ему в рот, цепляясь пальцами за воротник толстовки, а затем убегал на свои лекции, оставляя на губах Минхо сладкий, персиковый вкус и едва уловимый аромат лавандового кондиционера. Эти быстрые, украденные у вселенной поцелуи были для Минхо глотком чистого кислорода. Но настоящая жизнь начиналась вечером. Когда они возвращались в маленькую квартиру на тринадцатом этаже. Там, за закрытой дверью, время окончательно теряло свою власть. Они готовили простые ужины, споря из-за количества соли или острого перца, смотрели глупые сериалы, завернувшись в один огромный плед, и засыпали в объятиях друг друга под хрустальный, убаюкивающий перезвон их собственных фурин. Минхо привыкал к этому теплу, как замерзающий в тайге путник привыкает к спасительному огню костра. Он спал так крепко и спокойно, как никогда в жизни. Его кошмары, в которых отец кричал на него, обвиняя в никчемности, а уличные трассы превращались в бесконечные круги ада, медленно отступали, растворяясь в мерном, тихом дыхании Джисона на его груди. Но у любого огня есть обратная сторона. Рано или поздно он начинает обжигать. Это случилось глубокой ночью с четверга на пятницу. Комната была погружена в плотный, сине-черный полумрак. За окном шел тихий, теплый весенний дождь. Крупные капли мягко, ритмично стучали по металлическому отливу подоконника, создавая монотонный, баюкающий шум. Фурин у приоткрытой створки лениво, хрустально качался от легкого дуновения влажного ветра. Минхо лежал на спине, накрытый пледом до самой груди. Он находился в том самом зыбком, пограничном состоянии между глубоким сном и пробуждением — когда разум уже почти отключился, но тело еще чутко реагирует на любые шорохи вокруг. Джисон шевельнулся рядом. Он медленно, стараясь не шуметь, приподнялся на одном локте. Минхо почувствовал, как прохладный воздух на секунду коснулся его плеч, когда край пледа соскользнул вниз. Омега аккуратно, с какой-то невероятной, материнской бережностью потянул одеяло вверх, укутывая плечи Минхо плотнее, защищая его от ночного сквозняка. Его пальцы — легкие, прохладные — едва заметно коснулись шеи альфы, поправляя воротник футболки. Минхо не двигался, дыша ровно и медленно, притворяясь спящим. Ему не хотелось нарушать эту тихую заботу. Джисон на секунду замер над ним. В полумраке его силуэт казался тонким, почти прозрачным. Он наклонился ниже, и Минхо почувствовал невесомое, мягкое прикосновение его губ к своему лбу. Поцелуй был долгим, теплым, пахнущим персиком и ночным дождем. А затем Джисон отстранился на пару сантиметров и тихо, едва слышно, на самом выдохе прошептал в темноту комнаты: — Как же я тебя люблю, хён… Слова упали в тишину квартиры с мягким, но сокрушительным звуком разбивающегося хрусталя. Они прозвучали так просто, так буднично и в то же время так бесконечно, пугающе искренне, что у Минхо внутри всё мгновенно заледенело. Джисон тихо вздохнул, лег обратно на свою половину кровати, поудобнее устраиваясь на подушке, и через несколько минут его дыхание снова стало ровным, глубоким и спокойным. Он уснул, убаюканный шумом дождя и собственным признанием. А Минхо остался лежать в темноте с широко распахнутыми глазами. Сон слетел с него мгновенно, словно его окатили ледяной водой прямо посреди ночи. В груди, там, где еще секунду назад царил теплый, сонный покой, внезапно заворочался огромный, колючий и леденящий ком паники. Эти три слова — «я тебя люблю» — продолжали звенеть в его ушах, перекрывая шум дождя и хрустальный звон фурин. Они казались ему не признанием в нежности, а тяжелым, безжалостным приговором, который Джисон только что вынес им обоим. Минхо осторожно, стараясь не разбудить спящего омегу, убрал его руку со своей груди и медленно сел на край кровати. Босые ступни коснулись прохладного ламината, и эта физическая прохлада немного вернула его в реальность. Он закрыл лицо руками, глубоко, судорожно вдыхая ночной воздух. Его буквально разрывало на части. Внутри бушевал настоящий, разрушительный ураган, ломая все те хрупкие, песчаные замки уюта, которые так старательно строились последние недели. Любовь. Для Минхо это слово всегда было синонимом слабости. Опасности. Потери контроля. В его мире, где правила бал жестокая, циничная иерархия улицы и холодный расчет его отца, любовь была непозволительной роскошью, смертельным изъяном, за который тебя мгновенно уничтожали. Отец часто говорил ему в детстве: «Если ты привязываешься к кому-то — ты отдаешь этому человеку оружие против себя. Он может выстрелить в любой момент, когда ты этого меньше всего ждешь». И Минхо усвоил этот урок слишком хорошо. Он выстроил вокруг своего сердца глухую, каменную стену, обнес ее колючей проволокой уличного авторитета и никого не подпускал близко. До появления Джисона его жизнь была простой, понятной и безопасной. Он контролировал свои чувства, контролировал людей вокруг себя, играл по своим правилам и всегда выходил победителем. А теперь…теперь эта хрупкая, доверчивая мышка пробралась за его каменную стену, нашла там самую уязвимую, не затянувшуюся рану и приложила к ней свои теплые ладони. Джисон любил его. Чисто, бескорыстно, без всяких условий и требований. Он любил его не за фамилию, не за Ducati и не за статус «крутого парня» в университете. Он любил его — Ли Минхо, сломанного, злого и запутавшегося в собственной лжи ублюдка. И именно это пугало Минхо больше всего на свете. Он почувствовал, как к горлу подступает удушливая, горячая волна страха. Стыдного, детского страха перед будущим. Он не умел любить. Он не знал, как удерживать это чувство, не ломая его, не причиняя боли. Ему казалось, что он обязательно всё испортит. Что его собственная, грязная натура рано или поздно прорвется наружу и уничтожит эту хрупкую сказку Джисона, оставив от неё лишь острые, режущие сердце осколки. Минхо посмотрел на спящего омегу. Он спал так доверчиво и спокойно, словно знал, что Минхо никогда не причинит ему вреда. «Но я ведь сделаю это, — с ужасом подумал Минхо, сжимая кулаки так, что ногти больно впились в ладони. — Я ведь... Я поспорил на него со своими друзьями. Я отправил его фото в чат. Если он узнает об этом… если он поймет, с чего всё началось… он ведь разобьется. Он не выдержит этого предательства». Минхо медленно поднялся, накинул на плечи свою толстовку и тихо вышел на балкон, аккуратно прикрыв за собой стеклянную дверь. Прохладный ночной воздух, пропитанный запахом мокрого асфальта и цветов, мгновенно ударил ему в лицо, выдувая остатки сонной нежности. Минхо оперся руками о металлические перила балкона, глядя на пустую, залитую неоновым светом улицу внизу. Дождь почти закончился, лишь редкие капли лениво падали на асфальт, оставляя на нем темные, круглые пятна. Внутри него продолжал крутиться ядовитый, выматывающий рой мыслей. «Ты не можешь потерять авторитет, Минхо, — нашептывал ему холодный, циничный голос внутри. — Ты выстраивал эту репутацию три года. Ты дрался за нее на трассах, терпел побои от людей отца, завоевывал уважение Чанбина и остальных. Если ты сейчас дашь слабину… если ты признаешь, что влюбился в этого нежного омегу и вышел из спора ради него — тебя мгновенно уничтожат. Чанбин заберет твой Ducati. Он с Чхве будут смеяться тебе в спину при каждой встрече. Ты станешь посмешищем для всего университета. Слабаком, который променял скорость и статус на домашний уют». Минхо судорожно вздохнул, его пальцы до боли сжали мокрый металл перил. Контраст между его прошлым миром — ярким, адреналиновым, пахнущим бензином и победами — и этой тихой, лавандовой квартирой Джисона был слишком резким. И самое страшное, самое уродливое сомнение, которое зародилось в его голове в эту ночь, заставило его сердце буквально заледенеть от ужаса. «Джисон сегодня есть — а завтра его не будет. И кто тогда останется рядом? Никого. Пустота». Эта мысль была логичной, трезвой и невероятно жестокой. Джисон был сыном Хан Групп, золотым мальчиком из богатой семьи. Да, сейчас он жил как обычный студент, поливал монстеру на подоконнике и уверял, что не хочет руководить корпорацией. Но что будет завтра? Что будет, когда его жесткий отец узнает о его связи с кем-то попроще, с кем-то не из их кругов, с кем-то, у которого за душой нет ничего, кроме подержанного Ducati и не большой доли в мастерской? Семья Хан сотрет Минхо в порошок. Они заберут Джисона, увезут его в Америку или Европу, найдут ему приличного, богатого альфу, а Минхо… Минхо останется один на один со своей разбитой, растоптанной гордостью. Без байка. Без статуса. Без друзей. И без Джисона. «Он наивный, глупый мальчик, — думал Минхо, глядя на далекие огни Сеула. — Он живет в своих детских сказках о вечной, чистой любви. Он думает, что всё это навсегда. Но реальная жизнь устроена иначе. Чувства проходят. Нежность остывает. Завтра он проснется, посмотрит на меня трезвым взглядом и поймет, что я ему не нужен. Что я слишком грубый, слишком грязный для его стерильного мира. И он просто уйдет. Соберет свои вещи, вернется к родителям, а я останусь.». Минхо почувствовал, как к горлу подступает ледяная, удушливая волна тошноты. Он не мог допустить этого. Его гордость, его инстинкт самосохранения, взращенный годами борьбы, требовали немедленно вернуть контроль над ситуацией. Защитить себя от возможной боли. Опередить удар, оставаться сильным, человеком, для которого нет ничего святого. Он вернулся в квартиру под утро, когда небо над Сеулом только начинало окрашиваться в блеклые, грязно-серые тона рассвета. Джисон спал всё так же спокойно, уткнувшись носом в его подушку. Его лицо в бледном свете раннего утра казалось бледным. Минхо медленно лег рядом с ним на кровать, но укрываться общим пледом больше не стал. Он лег на самый край, увеличивая физическую дистанцию между их телами до нескольких сантиметров, которые теперь казались ему непреодолимой пропастью. Он смотрел на спящего омегу холодным, препарирующим взглядом, пытаясь оживить внутри себя прежнего, циничного хищника. Пытался вспомнить условия их спора с Чанбином, представить сияющий пластик нового мотоцикла и ту сладкую, пьянящую победу над своей университетской стаей. Ему нужно было вернуть эту ментальную броню, нужно было заставить себя поверить, что Джисон — всего лишь игра. Всего лишь очередная цель, которую нужно завоевать и выбросить, пока она не успела разрушить его жизнь. Но когда Джисон во сне неловко, сонно потянулся к нему, пытаясь найти привычное тепло его тела, Минхо невольно вздрогнул. Его рука сама собой, повинуясь какому-то глухому, неуправляемому инстинкту, поднялась и мягко, невесомо легла на плечо омеги, притягивая его ближе. Джисон удовлетворенно, тихо вздохнул, утыкаясь лбом в плечо Ли, и мгновенно расслабился. Минхо закрыл глаза, чувствуя, как внутри него с новой силой заныла та самая, не затягивающаяся рана. Он ненавидел себя за эту слабость.Презирал свою неспособность принять решение. Он стоял на самом краю бездны, держа за руку этого чистого, доверчивого мальчика, и понимал, что у него просто нет сил сделать шаг назад. Но и лететь вместе с ним в эту пропасть ему было безумно, до дрожи в коленях страшно. Утро четверга встретило их ярким, безжалостным весенним солнцем, которое бесцеремонно ворвалось в комнату сквозь полупрозрачные занавески. Минхо проснулся первым. Он чувствовал себя разбитым, уставшим, словно всю ночь разгружал тяжелые вагоны на товарной станции. Голова гудела от недостатка сна и бесконечных, выматывающих мыслей. Он быстро, бесшумно поднялся с кровати, натянул свои джинсы и футболку, не глядя на спящего Джисона. Ему нужно было уйти. Срочно. До того, как омега откроет глаза и посмотрит на него этим своим теплым, полным любви взглядом, который теперь казался Минхо самым страшным оружием. Он уже застегивал молнию своей кожаной куртки в прихожей, когда Джисон сонный, растрепанный вышел из спальни, кутаясь в свой кардиган. — Хён?.. — тихо позвал он, протирая глаза кулаками. — Ты уже уходишь? Так рано? Минхо замер на секунду у двери, спиной к нему. Он сделал глубокий вдох, натягивая на лицо свою привычную, холодную и ленивую маску. Он повернулся к Джисону, засунув руки в карманы куртки. — Да, Хани, — его голос прозвучал удивительно ровно, спокойно и… безразлично . — Много дел в мастерской у Чана. Привезли новые детали для байка, нужно срочно собрать двигатель. Джисон удивленно моргнул, его плечи под кардиганом чуть заметно вздрогнули. Он чутко, интуитивно уловил эту внезапно возникшую между ними ледяную стену. — А… хорошо, — робко улыбнулся он, делая полшага к нему. — Тогда… ты придешь сегодня вечером? Я могу приготовить что-нибудь вкусное. — Не знаю, — Минхо лениво пожал плечами, не глядя ему в глаза. — Скорее всего, нет. Работы действительно много. Не жди меня. Он открыл дверь прихожей, шагнул на прохладную лестничную клетку и закрыл за собой дверь, не дожидаясь ответа. Стук замка прозвучал в утренней тишине подъезда коротко и окончательно, как выстрел. Минхо спустился по ступеням пешком, почти бегом. Он выкатил Ducati со двора, завел мотор и рванул прочь из этого тихого квартала, уносясь в шумный, пыльный и равнодушный Сеул. Он ехал быстро, выжимая ручку газа на максимум, пытаясь скрыться от этого тихого, хрустального звона фурин, который упрямо продолжал звенеть в его голове, разбивая его черствое, трусливое сердце на тысячи мелких, режущих осколков. День в университете тянулся для Минхо бесконечным, серым кошмаром. Он сидел на лекциях, уставившись пустым взглядом в окно, и совершенно не слушал преподавателей. Его мысли были далеко — на тринадцатом этаже маленькой квартиры, где на окне лениво покачивался белый стеклянный скат-альбинос. После пар он, как всегда, вышел к главному входу, где у серых каменных колонн собиралась их компания. — О, смотрите-ка, кто соизволил почтить нас своим присутствием! — громко, издевательски протянул Чхве, как только Минхо подошел ближе. — Наш секси-бой наконец-то вылез из своего гнездышка. Ну что, Минхо, как там дела с принцем?Чанбин уже вовсю примеряет обтекатели на твой Ducati. Парни дружно, хрипло рассмеялись. Чанбин стоял чуть в стороне, лениво крутя в руках ключи от своего мотоцикла, и на его лице играла торжествующая, скользкая ухмылка. — Да ладно тебе, Чхве, — лениво бросил Чанбин, глядя на Минхо прищуренными глазами. — Наш Минхо просто затаился. Он ведь у нас профессионал. Знает, что хорошая добыча требует времени. Верно, Ли? Или ты действительно решил сдать назад и отдать мне байк? Минхо стоял перед ними, засунув руки глубоко в карманы куртки. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, непроницаемым, как каменная маска. Но внутри него в эту секунду бушевала настоящая, разрушительная буря. Ему безумно, до дрожи в пальцах хотелось прямо сейчас развернуться, подойти к Чанбину и со всего маху ударить его по этой ухмыляющейся, сытой роже. Сказать им всем, чтобы они заткнули свои грязные рты и никогда больше не смели произносить имя Хан Джисона. Сказать, что он выходит из спора. Что этот омега принадлежит ему. Что он любит его. Но слова застревали в его горле тяжелым, свинцовым комом. Он смотрел на их лица — лица людей, которые три года были его единственной защитой, его стаей, его семьей. И понимал, что если он произнесет эти слова — его мир рухнет за секунду. Он останется никем. Слабаком, которого сожрут эти же самые гиены. — Всё под контролем, Чанбин, — лениво, с легкой ухмылкой ответил Минхо, заставляя свой голос звучать ровно и цинично. — Не торопись делить шкуру недобитого медведя. Спор закончится тогда, когда я сам решу его закончить. — Ну-ну, — прищурился Чанбин. — Посмотрим. Время идет, Минхо. На следующей неделе дедлайн. Ждем твое видео в чате. Минхо лишь коротко, небрежно кивнул, развернулся на каблуках и быстрым шагом направился к своему Ducati. Он больше не мог находиться среди них ни одной секунды. Их голоса, их смех, их грязные намеки — всё это душило его, вызывая дикую, непреодолимую тошноту. Он уехал в мастерскую к Чану. Но сегодня там не было работы, хоть и сказал он Джисону обратное. Чан уехал по делам в Инчхон, оставив его одного в огромном, пустом и холодном ангаре. Минхо сидел на металлическом стуле в самом темном углу мастерской, облокотившись локтями о колени и глядя в бетонный пол. Вокруг пахло машинным маслом, ржавым железом и бензином. Это был его привычный, безопасный мир, но сегодня он казался ему мертвым. Холодным. Бесполезным. Он достал из кармана телефон. Экран вспыхнул блеклым светом. Их чат с Джисоном за сегодня был пуст. Омега больше не писал ему испуганных, робких сообщений с вопросами: «Ты в порядке?», «Ты придешь?». В этом перестала быть необходимость, ведь они просыпались и засыпали вместе, ведь губы Минхо каснулись каждого сантиметра омежьего тела, ведь тепло рук и глаз Джисона видимо раскололи сердце. Хотя, возможно, Хан почувствовал эту ледяную стену, которую Минхо выстроил между ними утром, и послушно отступил назад, прячась в своей норке, чтобы не навязываться, чтобы не делать Минхо больно. И эта тишина в телефоне оказалась для Минхо самым страшным испытанием. Она давила на его барабанные перепонки сильнее, чем рев двигателя Ducati на трассе. Он смотрел на пустой экран, и внутри него с новой силой заворочалось то самое уродливое, невыносимое чувство вины. Ли сам оттолкнул его. Сам заставил этого нежного омегу замолчать. Он испугался его любви, испугался потерять свой дурацкий авторитет среди стаи ублюдков и в итоге… остался один в этом холодном, пропахшем мазутом ангаре. Минхо судорожно вздохнул. Его пальцы зависли над клавиатурой телефона. Он хотел написать ему. Отчаянно, до боли в груди хотел нарушить это серое безмолвие. Написать длинное, честное признание, рассказать про спор, про свои тревоги, попросить прощения за утреннюю холодность. Но гордость и страх показаться слабым снова остановили его. Он стер длинную строчку текста, которую успел набрать. Затем стер еще одну. Минхо швырнул телефон на металлический верстак рядом с кучей гаек и закрыл лицо руками. Его сердце билось в сумасшедшем, рваном ритме. Он сидел в темноте пустого ангара, слушая тихий стук дождя по крыше, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно беззащитным. Но теперь в этой беззащитности не было прежнего страха. Была лишь тихая, робкая надежда на то, что на том конце Сеула, в маленькой квартире на тринадцатом этаже, под хрустальный перезвон стеклянных колокольчиков, Джисон всё ещё ждет его возвращения.

***

Вечерний ветер, резкий и уже по-весеннему влажный, пробирает до костей через тонкую черную толстовку. Минхо щелкает дешевой зажигалкой. Вспыхивает дрожащий желтый язычок пламени, на секунду выхватывая из темноты его резкие, уставшие скулы и хмурый прищур. Он затягивается. Горький, едкий дым ментоловой сигареты привычно обжигает горло, притупляя фоновый шум в голове. В правом кармане кожаной куртки, брошенной на ступеньку рядом, глухо и требовательно вибрирует телефон. Минхо не торопится. Он делает еще одну глубокую затяжку, медленно выпускает изо рта серую струйку дыма, которая тут же растворяется в сумерках, и только после этого запускает руку в карман. Экран вспыхивает холодным неоновым светом, отражаясь в его темных, затуманенных глазах. Хан Джисон [18:04] Хён... Хан Джисон [18:04] Ты занят? Минхо зажимает сигарету в углу губ. Прищуривается от едкого дыма, попавшего в глаза, и медленно набивает ответ замерзшими пальцами. Металл телефона кажется ледяным после горячего сигаретного фильтра.

Ли Минхо [18:05]

Нет. Что такое?

«Печатает...» висит на экране слишком долго. Минхо стряхивает серый столбик пепла на грязный бетон у своих ног. Внутри него против воли начинает ворочаться глухая, тревожная нежность. Он слишком хорошо представляет Джисона сейчас: наверняка сидит на их диване, поджав колени к груди, кутается в этот огромный плед и судорожно стирает строчки одну за другой. Хан Джисон [18:05] У моего старого школьного друга, Сынвона, завтра день рождения. Хан Джисон [18:06] Он устраивает вечеринку в клубе в Каннаме. Пригласил меня... и сказал, что я могу прийти не один. Минхо делает еще одну затяжку. Дым заполняет легкие, но не приносит привычного успокоения. Он чувствует, как пальцы на корпусе телефона невольно напрягаются. Хан Джисон [18:08] Ты... не хотел бы пойти со мной? Хан Джисон [18:08]: Хёнджин тоже там будет. Мы могли бы просто посидеть в VIP-зоне, выпить по коктейлю. Сынвон хороший парень, он ни о чем не станет спрашивать. Правда. Минхо замирает. В его голове мгновенно, с пугающей и тошнотворной скоростью запускаются шестеренки защитных механизмов. Холодный разум уличного волка, годами учившийся выживать среди цинизма и жестких правил, начинает диктовать свои условия. Клуб в Каннаме. Каннам — это территория мажоров. Территория золотых деток, которые знают каждого наследника в лицо. Шумная тусовка. Куча лишних глаз. Если он пойдет туда с Джисоном, их увидят десятки людей. Слухи в их кругах распространяются быстрее лесного пожара. К утру Чанбин, Чхве и вся их университетская компания будут знать, что Ли Минхо официально пришел в качестве «плюс-один» к Хан Джисону. Его запишут в ручные псы богатого омеги. Всё рассыплется в прах ради одного вечера. Он не может так глупо подставиться. Минхо бросает окурок на землю и медленно, с каким-то ожесточением раздавливает его тяжелой подошвой берца. Набирает сообщение быстро, почти не глядя на экран, словно пытается поскорее избавиться от этого выбора.

Ли Минхо [18:11]

Нет, Хани.

Ли Минхо [18:11]

У меня завтра дела в мастерской.

Чан просил помочь с переборкой

коробки на одном из байков. Я не могу.

Хан Джисон [18:13] В субботу вечером? Хан Джисон [18:13] Ты не сможешь выделить даже один вечер? Минхо почти физически чувствует, как на том конце провода у омеги внутри что-то тихо, со звоном обрывается. Это не первая его попытка вытащить Минхо из их закрытого, безопасного кокона квартиры. И каждый раз Джисон натыкается на одну и ту же глухую, ледяную стену отказа. Натыкается на этот чертов Ducati, на эту мастерскую, на этих друзей.

Ли Минхо [18:14]

Да.

Работа есть работа.

Минхо делает глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух промзоны обжигает легкие. Ему тошно от собственного вранья. Чан не просил его ни о чем помогать, коробка передач на Хонде уже давно собрана. Но страх оказаться слабым перед Чанбином, страх потерять свое лицо по-прежнему держит его волю в железных тисках.

Ли Минхо [18:14]

Иди с Хёнджином. Он присмотрит за тобой.

Хан Джисон [18:16] Хорошо. Экран телефона гаснет, отражая бледное лицо Минхо в темном стекле. Он медленно опускает руку, сжимая аппарат в кулаке до жалобного скрипа пластика. Ему хочется курить снова, но пачка пуста. Из темноты ангара выходит Чан, вытирая испачканные в мазуте руки грязной тряпкой. Он останавливается у двери, скептически глядя на сгорбленную фигуру друга в сумерках. — Опять Джисон? — тихо спрашивает Чан. Минхо не отвечает. Он лишь упрямо смотрит в темноту пустыря, чувствуя, как в его кармане медленно остывает телефон, унося с собой остатки персикового тепла.

***

Клуб в Каннаме оглушал вибрирующим басом, который мгновенно отозвался тяжелой дрожью в грудной клетке. Пространство было залито ядовитым, пульсирующим неоновым светом — фиолетовые, кислотно-зеленые и кроваво-красные лучи лазеров безжалостно рассекали темноту танцпола, выхватывая из нее сотни двигающихся в едином, безумном ритме тел. В воздухе висел плотный, удушливый коктейль из запахов дорогого алкоголя, табачного дыма, сладких кальянов и чужого, разгоряченного пота. Джисон чувствовал себя здесь абсолютно чужим. Лишним. На нем была шелковая черная рубашка, которая мягко облегала его худые плечи, и узкие брюки, но эта дорогая, стильная одежда не дарила ему уверенности. Он сидел на кожаном диване в полутемной VIP-ложе второго этажа, бездумно вертя в руках бокал с коктейлем. Лед внутри давно растаял, превратив яркую жидкость в безвкусную, мутную жижу. Хёнджин сидел рядом, внимательно наблюдая за другом из-под своей длинной, безупречно уложенной челки. На нем был стильный пиджак на голое тело, а в глазах читалась глубокая настороженность. Он видел, как Джисон каждые пять минут судорожно проверял экран телефона. Проверял в надежде увидеть хотя бы одно новое сообщение. Экран оставался серым. Молчаливым. — Ты пришел сюда, чтобы гипнотизировать телефон, Джисон-а? — негромко спросил Хёнджин, перекрывая гул музыки. Он протянул руку и мягко коснулся его плеча. — Расслабься. Сынвон рад, что ты пришел. Сделай хотя бы глоток. — Да… прости, хён, — Джисон натянуто, фальшиво улыбнулся и сделал глоток из бокала. Алкоголь обжег горло приторной сладостью, но не принес облегчения. Ближе к полуночи тусовка стала более развязной, шумной и агрессивной. Джисон поднялся, чтобы отойти в уборную — ему просто необходимо было на пару минут вырваться из этого душного, пульсирующего ада, чтобы сделать глубокий вдох. Хёнджин поднялся было вместе с ним, но Джисон махнул рукой: — Я быстро, хён. Не нужно ходить за мной как охранник. Он спустился по винтовой лестнице на первый этаж. В коридоре у туалетов свет был более тусклым, желтоватым, а музыка здесь звучала глуше, словно через толстый слой ваты. Джисон умылся холодной водой, глядя на свое бледное, осунувшееся отражение в зеркале. Его глаза казались огромными, полными тихой, изнуряющей тоски. Он снова достал телефон. Переписка с Минхо по-прежнему заканчивалась его вчерашними сообщениями. И больше ничего. Никакого «будь осторожен», никакого «напиши, как освободишься». Просто серое безмолвие. Джисон вздохнул, убрал телефон в карман и вышел в коридор. Но сделать больше двух шагов ему не дали. Путь ему преградили трое альф. Они были явно пьяны, от них веяло резким, агрессивным запахом дешевого виски и мускуса. — Опа, смотрите-ка, кто тут у нас, — протянул тот, что стоял в центре — высокий, крепко сбитый альфа с короткой стрижкой и сальной улыбкой на лице. Он лениво оглядел Джисона с ног до головы, задерживая взгляд на его шелковой рубашке. — Наследник Хан-Групп. Наш недосягаемый принц. Какими судьбами в нашем скромном заведении, Джисон-а? — Пропустите, пожалуйста, — тихо, но твердо сказал Джисон, пытаясь обойти их сбоку. Но альфа сделал шаг в сторону, перекрывая ему дорогу. Его друзья коротко, гнусно заржали за спиной. — Куда ты так торопишься, сладкий? — альфа шагнул ближе, обдавая Джисона своим перегарным дыханием. Он протянул руку и бесцеремонно, грубо ухватил Джисона за предплечье, сжимая пальцы до боли сквозь шелк рубашки. — Мы ведь еще даже не познакомились как следует. Я слышал, ты в последнее время стал очень… покладистым. Говорят, тебя видели на мотоцикле этого нищеброда Ли Минхо. Неужели принц опустился до уличной грязи? Может, попробуешь кого-то поприличнее? У меня тачка стоит больше, чем вся его мастерская вместе с потрохами. — Отпусти меня! — Джисон дернулся, пытаясь вырвать руку, но хватка альфы была железной. Паника ледяной иглой вонзилась в его сознание. — Эй! Ублюдок, руки убрал от него! — в коридор ворвался Хёнджин. Его лицо было бледным от ярости, а глаза горели опасным, сумасшедшим огнем. Он подлетел к парню и со всей силы толкнул его в грудь, заставляя отпустить Джисона. — О, защитник прибежал, — ухмыльнулся вожак, потирая грудь. Его друзья тут же придвинулись ближе, сжимая кольцо вокруг омег. — Хван Хёнджин. Тоже мне, гроза района. Думаешь, мы тебя боимся, шлюха живописная? Ситуация накалялась с каждой секундой. Вокруг них уже начали собираться редкие, любопытные зеваки, но никто не спешил вмешиваться. Охраны клуба в этом коридоре почему-то не было. Джисон чувствовал, как его тело начинает мелко, судорожно дрожать. В ушах звенело, а перед глазами всё плыло от страха и накатывающей паники. Ему казалось, что этот грязный, неоновый кошмар никогда не закончится. — Хёнджин, уходим… пожалуйста, — прошептал он, хватая друга за рукав пиджака. — Мы не уйдем, пока эти твари не извинятся, — процедил Хёнджин сквозь зубы, закрывая Джисона своей спиной. — Извинятся? — вожак альф хрипло расхохотался. — Ты серьезно, Хван? Да мы вас сейчас прямо здесь, в этом коридоре, раком поставим, и никто даже не пикнет. Твой принц ведь привык раздвигать ноги перед байкерами, верно? Один из друзей вожака резко потянулся к Хёнджину, хватая его за лацкан пиджака. Завязалась короткая, грязная потасовка. Хёнджин успел ударить кого-то кулаком в лицо, но численное преимущество было не на их стороне. Их начали вжимать в стену у коридора. Джисон в панике прижался спиной к холодной плитке. Его руки тряслись так сильно, что он едва не выронил телефон, когда судорожно доставал его из кармана брюк. Ему нужен был Минхо. Прямо сейчас. Ему казалось, что только этот суровый, сильный альфа на своем Ducati может ворваться в этот ад и спасти их. Вырвать его из этих грязных рук. Джисон нашел его контакт в телефонной книге. Палец нажал на кнопку вызова. Телефон прижался к уху. Гудок… Второй… Третий… Джисон затаил дыхание, закрывая глаза. «Пожалуйста, хён, умоляю, возьми трубку…Мне так страшно. Нам нужна помощь». Четвертый гудок… Пятый… Шестой… Ничего. Только автоответчик с ленивым, записанным сто лет назад голосом Минхо: «Ли Минхо на связи. Оставьте сообщение после сигнала». Джисон сбросил вызов и набрал номер снова. Пальцы не слушались, соскальзывали с экрана. Гудок… Снова гудок… Снова тишина. Минхо не брал трубку. Джисон медленно опустил руку с телефоном. Потасовку прервало внезапное появление охраны клуба. Четверо крупных бета-секьюрити в черных костюмах быстро, профессионально разняли дерущихся, расталкивая пьяных мажоров в разные стороны. — Всё, разошлись! — рявкнул старший охранник, вставая между группами. — Еще один дерганье — и все поедете в полицию. Живо на выход! Вожак альф сплюнул кровь на пол, злобно зыркнул на Хёнджина и Джисона и махнул рукой своим друзьям. — Пошли отсюда. Всё равно эти шлюхи не стоят нашего времени. Они ушли, растворяясь в толпе танцпола. Хёнджин тяжело, прерывисто дышал, поправляя порванный лацкан пиджака. Его костяшки на правой руке были сбиты в кровь, а на скуле уже начинал наливаться синяк. Он повернулся к Джисону, который всё еще стоял у стены, бледный как смерть, сжимая в руке замолчавший телефон. — Джисон-а… — тихо позвал Хёнджин, шагая к нему. — Солнце, ты в порядке? Они тебя не тронули? Джисон не отвечал. Он смотрел в темный экран своего телефона пустым, безжизненным взглядом. Из его глаз медленно, крупные каплями катились слезы, мгновенно исчезая в воротнике черной шелковой рубашки. Его тело продолжало мелко, судорожно подрагивать. Хёнджин нахмурился, его взгляд опустился к руке друга. Он осторожно, но настойчиво забрал телефон из его ослабших пальцев. Экран разблокировался. Хёнджин мгновенно увидел открытую вкладку вызовов. Исходящие: Ли Минхо (23:45) — Без ответа. Ли Минхо (23:47) — Без ответа. Ли Минхо (23:49) — Без ответа. Хёнджин почувствовал, как внутри него закипает глухая, всепоглощающая ярость. Он быстро, не спрашивая разрешения, открыл их чат в Какао. Он листал сообщения вверх, и с каждым прочитанным словом его лицо становилось всё более бледным и жестким. Он видел эти бесконечные, робкие и полные отчаянной надежды сообщения Джисона. И видел эти сухие, редкие и бездушные ответы Минхо: «Занят», «Не приду», «Не жди». Единственным исключением было это странное «Мне тебя не хватает», отправленное недели назад, на которое Джисон тут же, радостно отозвался всем своим чистым сердцем. Это была не любовь. Это была уродливая, односторонняя пытка, в которой его лучший друг медленно, капля за каплей, отдавал свою душу человеку, который использовал его как временную остановку. Как постыдную тайну. Хёнджин с силой заблокировал телефон и швырнул его в карман своего пиджака. Он схватил Джисона за плечи, заставляя посмотреть на себя. Его глаза горели отчаянным, защитным пламенем. — Джисон, посмотри на меня! — громко, с нажимом произнес он, перекрывая далекий гул басов. — Посмотри на меня, слышишь? Джисон медленно поднял голову, его глаза были полны такой бездонной, мертвой тоски, от которой у Хёнджина физически заныло в груди. — Всё это… вся эта твоя история с Минхо — это полная херня, Джисон-а! — Хёнджин тряхнул его за плечи, и его голос сорвался на хриплый шепот. — Ты посмотри на себя! Ты превратился в собственную тень. Ты дрожишь от страха в этом коридоре, тебя пытаются изнасиловать эти ублюдки, а человек, которого ты любишь… этот твой великий Ли Минхо даже не берет чертову трубку! Он сидит сейчас где-то в другом клубе со своими дружками, пьет пиво и делает вид, что тебя не существует! — Хён, не надо… — прошептал Джисон, пытаясь отвернуться, но Хёнджин не позволил. — Надо, Джисон! Очень надо! — Хёнджин прижал его к своей груди, крепко обнимая, и его голос задрожал от сдерживаемых слез. — Кто-то должен сказать тебе эту правду, раз ты сам ослеп от своей этой глупой любви. Ты заслуживаешь лучшего, Джисон-а. Слышишь меня? Ты заслуживаешь человека, который будет гордиться тобой. Который возьмет тебя за руку и поведет по самой оживленной улице Сеула, и ему будет плевать на весь мир. Который приедет за тобой на другой конец города в три часа ночи, даже если у него сломается этот чертов мотоцикл. Ты заслуживаешь того, кто отвечает на твои звонки. Всегда. Хватит ломать себя ради него. Пожалуйста. Прекрати это. Джисон уткнулся лицом в плечо друга, и его плечи судорожно заходили ходуном. Он плакал — громко, навзрыд, не сдерживая больше слез, позволяя всей этой накопившейся за недели боли, страха и унижения выйти наружу. Хёнджин гладил его по голове, крепко прижимая к себе, а вокруг них продолжал бушевать мертвый, неоновый Каннам. Но для Джисона этот мир больше не существовал. Его хрупкий стеклянный дом был окончательно разрушен, и на этот раз Минхо не пришел, чтобы собрать даже осколки.

***

Два дня — это сорок восемь часов, или почти три тысячи минут. Для кого-то это короткая вспышка между выходными, но для Минхо это время превратилось в медленную, вязкую пытку. После той субботней ночи, когда он оставил свой телефон экраном вниз на липкой барной стойке, сознательно игнорируя настойчивую вибрацию с именем «Хани», внутри него поселился холод. Он вернулся в свою общагу, пытался спать, пытался ковыряться в моторе Ducati в мастерской Чана, но руки не слушались. Он знал, что струсил. Знал, что сбежал от той пугающей, хрустальной нежности, которой Джисон окружил его. Сбежал обратно в свою привычную, безопасную скорлупу. И вот теперь, в понедельник вечером, его ноги снова сами привели его к знакомому подъезду. Минхо поднимался по бетонным ступеням медленно, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Тяжелая кожаная куртка казалась неподъемным панцирем. Он остановился перед дверью, помедлил секунду, а затем достал свой дубликат ключа. Металл тихо звякнул в замочной скважине. Замок послушно щелкнул. Минхо открыл дверь, готовый к привычному сценарию. Он ожидал, что его встретит мягкий, согревающий аромат лавандового кондиционера и свежезаваренного чая. Ожидал услышать торопливые, шуршащие шаги босых ног по ламинату и увидеть, как Джисон — растрепанный, теплый и бесконечно радостный — выбежит в прихожую, чтобы повесить его тяжелую куртку и заглянуть в глаза со своей робкой, преданной улыбкой. Но квартира впервые… была не такой. В прихожей царил глухой, безжизненный полумрак. Из кухни не доносился тихий свист закипающего чайника. На деревянной тумбе у зеркала не было привычного беспорядка — ключи лежали ровно, а его забытые когда-то перчатки были аккуратно убраны внутрь ящика. Минхо сделал шаг вперед, и под его подошвой сухо скрипнул пол. Он заглянул в гостиную. Плед крупной вязки, оливковый и пушистый, который обычно валялся на диване уютным, измятым комом после их совместных просмотров сериалов, теперь был аккуратно сложен ровным прямоугольником и убран на верхнюю полку стеллажа. На журнальном столике не стояли две недопитые кружки. Всё было стерильно. Чисто. Холодно. Джисон сидел в углу дивана, поджав под себя одну ногу. На нем была простая серая толстовка с капюшоном, который он натянул почти до самых бровей, пряча лицо. В руках он держал толстую книгу в твердом переплете. Он даже не поднял головы, когда хлопнула входная дверь. Не вздрогнул. Не побежал встречать. Он просто продолжал медленно, беззвучно переворачивать страницы, словно Минхо был лишь бесплотным призраком, случайно зашедшим в его квартиру. Только стеклянный фурин у приоткрытого окна тихо, жалобно звякнул от ворвавшегося с улицы сквозняка. Белый скат-альбинос и синие волны столкнулись в темноте, издав короткий, фальшивый аккорд, который тут же затих в этой давящей, вакуумной тишине. Минхо медленно снял куртку, повесил её на крючок и прошел в комнату. Тяжелые ботинки глухо стучали по полу, но этот звук не вызывал у Джисона никакой реакции. Минхо остановился в двух шагах от дивана, засунув руки в карманы джинсов. Внутри него медленно, но верно закипало глухое, раздраженное недоумение, смешанное с липким чувством тревоги. Этот Джисон — холодный, закрытый, отгородившийся от него толстой книгой — был ему незнаком. Он пугал его своей отчужденностью. — Хани, — негромко позвал Минхо. Его голос прозвучал непривычно хрипло в этой тишине. Омега не ответил. Лишь перевернул еще одну страницу. Шуршание бумаги показалось Минхо слишком громким, почти агрессивным. Минхо сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Он протянул руку и мягко, но настойчиво опустил верхний край книги вниз, заставляя Джисона наконец посмотреть на себя. — Чем ты недоволен? — прямо, без предисловий спросил Минхо. В его интонации скользнула привычная, защитная жесткость. — Что случилось? Джисон медленно поднял голову. Когда его лицо наконец оказалось в тусклом свете уличного фонаря, Минхо невольно вздрогнул. Глаза Джисона были покрасневшими, припухшими от долгих, изнуряющих слез. Под ними залегли глубокие, серые тени, а на бледной щеке выделялась небольшая, сухая царапина — след от чьих-то грубых ногтей на той злосчастной вечеринке. Его губы были плотно сжаты, а в глубине зрачков больше не было того теплого, преданного обожания. Там царила лишь мертвая, выжженная пустыня. Джисон аккуратно закрыл книгу, отложил её на журнальный столик и медленно поднялся с дивана. — Что случилось, хён? — тихо, почти шепотом переспросил Джисон. Его голос дрожал от сдерживаемых слез и глухой, клокочущей обиды. — Ты действительно спрашиваешь меня, что случилось? — Джисон, если ты обиделся из-за того, что я не поехал на эту дурацкую тусовку… — начал было Минхо, но омега резко перебил его. — Я звонил тебе, — Джисон сделал шаг вперед, и его пальцы судорожно сжали края толстовки. — Я звонил тебе три раза. В субботу ночью. Из того чертова клуба в Каннаме. Минхо замер, его челюсти невольно сжались. — Мой телефон был без звука, — соврал он, отводя взгляд в сторону. — Я был занят в мастерской… — Ты врешь, — безжалостно припечатал Джисон, и из его глаз всё-таки покатились две горячие, жгучие слезы, мгновенно прочертив мокрые дорожки по бледным щекам. — Ты врешь мне прямо в лицо, Ли Минхо! Ты видел мои звонки. Ты просто не захотел брать трубку. Тебе было плевать. Омега судорожно вздохнул, его грудь под толстовкой рвано поднималась и опускалась. Он подошел еще ближе, практически упираясь ладонями в широкую грудь Минхо. — А знаешь, что происходило в том коридоре, пока ты был так безумно занят, чтобы ответить на звонок человека, который… который тебе доверял? — Джисон сорвался на хриплый, надрывный шепот. — К нам с Хёнджином пристали. Трое пьяных, агрессивных альф. Один из них схватил меня за руку. Он сжимал мои пальцы так, что они до сих пор синие. Он говорил мне такие грязные, мерзкие вещи… Он тащил меня в туалет, хён! Он кричал, что я раздвигаю ноги перед байкерами. Хёнджин пытался меня защитить, его избили, его костяшки были в крови, у него синяк на пол-лица! Джисон замолчал на секунду, захлебываясь собственными слезами. Его лицо исказилось от невыносимой боли. — Я стоял там, прижатый к стене, и слушал эти бесконечные, бездушные гудки в телефоне, — прошептал он, заглядывая Минхо прямо в душу своими огромными, полными слез глазами. — И знаешь, о чем я думал в ту секунду, хён? Я думал… а что было бы, если бы тогда… я всё-таки позволил кому-нибудь выебать себя. — Минхо молчал. — Если бы кто-то не стал звать домой, а трахал бы меня прямо там в туалете. — Пауза. — Если бы я согласился. — Ещё одна. — Что тогда? Минхо почувствовал неприятное напряжение в груди. — Но ты же не согласился. — Это не ответ. — Потому что ты не мог. — Почему? — Потому что… — Он запнулся. Джисон не помогал. Ждал. — Потому что ты не такой. Джисон усмехнулся. Очень горько. — То есть дело во мне? — Что? — Если бы я оказался другим человеком… Если бы был менее правильным… менее доверчивым… менее влюблённым… тогда всё было бы нормально? — Не переворачивай мои слова. — Я не переворачиваю. — Он смотрел прямо в глаза. — Я просто пытаюсь понять. Раз ты был так занят для одного короткого звонка. Раз для тебя твоя мастерская важнее меня. Что было бы, хён? Ты бы даже не заметил, верно? Эти слова — «что было бы, если бы я просто отдался кому-то на той вечеринке» — ударили Минхо под дых с такой силой, что у него на мгновение потемнело в глазах. Внутри него, где-то в самых глубоких, первобытных пластах его альфьей натуры, внезапно вспыхнуло дикое, неуправляемое и пугающее пламя. Ревность, удушающая и черная, сдавливала горло, Ли чувствовал, как она растекается по венам и сдавливает брюшину. Хотелось найти каждого из этого ебанного клуба, чтобы сломать все кости в их телах. Кто-то посмел посягнуть на его. Кто-то протянул свои грязные руки к его Джисону. Кто-то хватал этого нежного омегу за предплечья, вжимал в стену и говорил ему пошлые вещи, пока сам Минхо трусливо переворачивал телефон экраном вниз на барной стойке. Мысль о том, что пьяные альфы могли прикасаться к этому медовому, чистому телу, сжимать эти тонкие запястья и вдыхать этот сладкий персиковый запах, вызвала у Минхо мгновенную вспышку ярости. — Закрой рот, Джисон! — рявкнул Минхо, теряя остатки контроля. Его глаза опасно, дико блеснули в полумраке комнаты. Он сделал шаг вперед, нависая над омегой всей своей мощной фигурой. — Не смей говорить мне эту хуйню! Слышишь? Не смей даже думать об этом! Ты принадлежишь мне. Только мне! И никто… слышишь, никто в этом чертовом городе не имеет права даже смотреть в твою сторону! — Я не принадлежу тебе! — в отчаянии крикнул Джисон, его голос сорвался на плач. — Ты меня бросил! Ты оставил меня одного! Ты прячешь меня как постыдную игрушку, ты стесняешься меня перед своими друзьями! Тебе плевать! — Мне не плевать! — Минхо схватил его за плечи, его пальцы больно впились в мягкую ткань толстовки. Он тряхнул его с силой. — Я чуть с ума не сошел в этой долбаной мастерской! Я места себе не находил, Джисон! Но я… я не мог… — Отпусти меня! — Джисон яростно задергался в его руках, пытаясь вырваться. — Не трогай меня своими грязными руками! Уходи к своим друзьям, катись на своем ебанном Ducati куда хочешь! Я ненавижу тебя! Ненавижу! В порыве отчаяния и боли Джисон резко вскинул правую руку, замахиваясь для звонкой, хлесткой пощечины. Он хотел ударить его — ударить по этому красивому, холодному лицу, чтобы смыть эту маску безразличия, чтобы заставить его почувствовать хотя бы крупицу той боли, что выжигала его собственное сердце все эти дни. Но Минхо был быстрее. Он перехватил тонкое запястье Джисона в паре сантиметров от своей щеки. Хватка была железной, жесткой и непреклонной. Одним резким, мощным движением Минхо вывернул его руку за спину и прижал Джисона вплотную к своей груди, полностью лишая омегу возможности двигаться. — Пусти… пусти меня, хён… — задушенно, сквозь слезы прошептал Джисон, пытаясь оттолкнуться свободной рукой от его жесткого плеча. — Пожалуйста, отпусти… — Не пущу, — тяжело, прерывисто дыша прямо ему в лицо, выдохнул Минхо. Он зафиксировал его голову своей ладонью, зарываясь пальцами в пушистые темные волосы, и попытался силой накрыть его губы своими. Он хотел заглушить эти крики, стереть эти страшные обвинения своим поцелуем, вернуть контроль над этим взбунтовавшимся, раненым телом. Но Джисон не дал. Он упрямо, отчаянно закрутил головой из стороны в сторону, плотно сжимая губы и уклоняясь от поцелуя, кусал губы, всхлипывал и прятал лицо в воротнике его толстовки. Минхо уткнулся лбом в висок Джисона, и из его груди вырвался тяжелый, рваный вздох, похожий на глухой стон раненого зверя. — Прости… — хрипло, едва слышно прошептал Минхо. Его голос дрожал, теряя всю свою прежнюю уверенность. — Прости меня, Хани… Пожалуйста, прости. Джисон замер, его всхлипы тихонько затихли. Он перестал вырываться, но его тело всё еще оставалось напряженным, как натянутая струна. Минхо не пытался больше поцеловать его в губы. Вместо этого он принялся покрывать его лицо быстрыми, робкими и невероятно нежными поцелуями. Он целовал его мокрые от слез щеки, собирая соленые капли своими губами. Целовал его скулы, аккуратно обходя царапину на щеке. Целовал его закрытые, подрагивающие веки, его лоб, его виски, шепча в пушистые темные волосы миллионы бесконечных, отчаянных извинений. — Я ублюдок, Хани… Я последний, самый грязный трус на свете, — шептал Минхо, прижимаясь губами к его уху. Его руки теперь не держали, а бережно, умоляюще обнимали омегу за талию, прижимая к себе так нежно, словно Джисон был сделан из тончайшего стекла. — Я испугался. Испугался того, как сильно тебя люблю. Я оставил тебя одного, когда был тебе нужен больше всего на свете. Я никогда… никогда больше так не сделаю, клянусь тебе. Только не уходи. Не говори про других. Не оставляй меня в этой темноте. Прости меня, Хани… пожалуйста, прости. Эти слова — «я тебя люблю» — впервые сорвались с губ Минхо. Они прозвучали неловко, хрипло, но в них было столько бездонной, выстраданной искренности, что ледяная стена, которую Джисон так старательно строил эти два дня, мгновенно дала глубокую, невозвратную трещину. Джисон судорожно вздохнул, его пальцы, всё еще сжимавшие край толстовки Минхо, медленно расслабились. Он поднял голову, заглядывая в лицо альфы. На щеках Минхо тоже блестели две мокрые дорожки от слез — зрелище, которое Джисон никогда в жизни не рассчитывал увидеть. Гордый, холодный Ли Минхо плакал перед ним, умоляя о прощении. И всё его сопротивление рухнуло. Джисон тихо, жалобно всхлипнул, обвил руками шею Минхо и крепко, отчаянно прижался к нему всем телом, пряча лицо в его плече. Он простил его. Снова. Просто потому, что его собственная любовь была сильнее любой гордости и любых обид. Они переместились на кровать медленно, не разрывая объятий, словно боялись, что если они отпустят друг друга хотя бы на миллиметр, эта зыбкая, хрупкая магия примирения мгновенно рассеется.Минхо уложил Джисона на мягкие простыни, нависая над ним сверху. Его руки, широкие и теплые, бережно обрамляли лицо омеги, а пальцы аккуратно убирали влажные пряди волос с его лба. В его взгляде больше не было той хищной, агрессивной жажды — только глубокая, трепетная нежность. Джисон смотрел на него снизу вверх своими огромными, темными глазами. — Хён… — тихо, почти шепотом позвал он, и его пальцы нежно коснулись щеки Минхо. — Я хочу, чтобы ты был первым. Чтобы это был только ты. Всегда. То, чему уже месяцы назад Минхо бы обрадовался как легкой добыче, те слова, что сейчас заполошно шептал Джисон в его рот, взрывались настоящим фейерверком глубоко внутри, они разливались магмой в альфе, заполоняли мысли и чувства, отдавались острой болью в ноющем паху. — Я буду очень осторожен, Хани… — выдохнул Минхо, прижимаясь своими губами к его губам. — Очень бережен. Клянусь тебе. Минхо медленно, аккуратно стянул через голову серую толстовку Джисона, обнажая его хрупкое тело.Тонкие ребра мерно поднимались и опускались от частого дыхания, а на ключице слабо поблескивал серебряный полумесяц на тонкой цепочке. Минхо покрывал его тело медленными, трепетными поцелуями. Он спускался от его припухших губ к шее, заставляя Джисона тихо, сладко выгибаться навстречу его ласкам, целовал его бледные ключицы, его тонкие ребра и плоский, вздрагивающий от каждого прикосновения мягкий живот. Его руки — сильные и горячие — нежно оглаживали его бедра, согревая их своим лихорадочным теплом. Зрачки Джисона расширились от ласки, которой его одаривают, пальцы заскребли по ткани футболки, ноги задрожали с новой силой, раздвигаясь, открывая доступ. Минхо продолжал поглаживать щеку юноши, не смея оторвать взгляд, упустить хоть момент. Он второй рукой провел вверх по бедру и переместил ее на паховую область. Тонкие домашние штаны позволяли полностью прочувствовать твердость и влажность. Омега дернулся от неожиданного прикосновения к разгоряченной чувствительной плоти. Джисон почувствовал, как тепло пропало с его лица и приоткрыл глаза, чтобы увидеть, как проворные руки альфы стягивают его штаны вместе с бельем, обнажая мгновенно выпрямившийся член. Раздетый, он не знал, куда себя девать от смущения, поэтому неловко прикрыл ладошкой открывшийся вид, но рука тут же была возвращена на плечо. Минхо прижался щекой к внутренней стороне оголенного бедра и легко прикусил чувствительную кожу, обдавая поверхность жарким дыханием. Изо рта омеги послышался более громкий стон. Хан сильно закусил губу, подглядывая за дальнейшими действиями из-под опущенных ресниц. Альфа вгляделся в почерневшие глаза и потянулся вверх, чтобы оставить еще один короткий поцелуй на груди парня. Минхо, еле касаясь, провел по бедру и, наконец, мягко сжал пальцы вокруг плоти Джисона. Он пару раз провел рукой вверх-вниз, наблюдая за ответной реакцией. От первого прикосновения омегу передернуло, и он сильнее впился зубами в покрасневшую губу. Минхо провел кончиком указательного пальца по всей длине и пару раз сжал аккуратные яички. Дыхание Джисона то ускорялось, то будто полностью прерывалось, заставляя немного беспокоиться. Парень свел брови к переносице, перемещая руки на голову Минхо, дергая того за волосы. Альфа сделал еще пару поступательных движений. Он сложил губы трубочкой и несильно подул на раскрасневшуюся головку. Минхо видел, как пульсировало отверстие, насколько сильно оно намокло, честно выдавая желания тела. Парень прильнул губами совсем близко к тому месту, вырывая из Джисона разнузданные стоны. Радужки глаз совсем закатились, оставляя небольшой краешек, рот призывно раскрылся в немой мольбе. И, как только с чужих губ сорвалось тихое надрывное «ну что же ты медлишь?», Минхо провел языком вдоль полового члена омеги. Джисон захныкал, раздосадованный и огорченный обманом. Ему казалось, что альфа наконец вновь прикоснется к чувствительному местечку, но тот полностью проигнорировал его, продолжая забавляться с его членом. Минхо обхватил ртом головку, мягко посасывая и облизывая самый кончик. — Прекрати издеваться….— Джисон был готов сделать все, лишь бы получить долгожданные прикосновения. — Попроси, — оторвавшись от своего занятия, прошептал альфа. Он боялся, что, если он хоть чуть-чуть повысит голос, омега тут же оттолкнет, не позволит. — Минхо, пожалуйста, — он не просил, умолял. В глазах юноши застыли слезы, голос сочился нежностью и желанием. Он взял лицо альфы в свои руки и заглянул в глаза, желая втянуть того в поцелуй, но Минхо уклонился, опускаясь к подрагивающему отверстию. Он обвел языком вокруг, а после слегка надавил на дырочку. Она на мгновение напряженно сжалась, но после нескольких движений языком вновь расслабилась, пропуская его внутрь. Его слюна смешивалась с выделениями тела, делая бедра омеги еще более влажными. К быстрым движениям мягкой горячей плоти добавился палец, проникающий в самую глубь. — Всё хорошо, Хани… Дыши, — нежно шептал он ему в самые губы. — Я здесь. Я рядом. И Джисон расслабился, полностью растворяясь в этом горячем, обволакивающем тепле чужого тела. Боль быстро отступила, уступая место невероятному, глубокому и сладкому наслаждению, которое накатывало на них ритмичными, теплыми волнами. Минхо не хочет торопиться, но так выходит, что палец достаточно быстро натыкается на простату. Всего пары движений хватает, чтобы распаленный Джисон прочувствовал волну удовольствия, расползающуюся по телу. Он изливается, издавая лишь тихий скулеж, и заваливается на спину. Напоследок подцепив края припухшей дырочки губами, Минхо отстраняется и ластиться щекой к мягком бедру. Небольшими укусами он поднимается выше по плюши кожи, мягко перекатывая небольшие яички омеги в ладони, чей член вновь становится твердым. – Ах… я не могу, – Джисон стонет и сам не до конца понимает, что именно не может. Но жгучие фантомные следы чужих рук горят на теле, хочется утонуть в этом жаре. – Минхо. – Отчаянно, в нуждающейся мольбе, словно на грани обрыва, что стоит с протянутой рукой, в ожидании, что Ли спасет его от неминуемого падения, но Минхо берет его за руку и вместе с ним летит в пропасть. Минхо стягивает с себя спортивки вместе с бельем, проводя рукой от сочащегося кончика к основанию, размазывая смазку по члену. Джисон перед ним выглядит таким разбитым, что остается ощущение – долго альфа не выдержит этой сладкой истомы. Он закидывает одну ногу омеги на свое плечо, сильнее раскрывая его и приставляя кончик в сжимающемуся сфинктеру. Дает время привыкнуть к размеру и уничтожает последние остатки здравого смысла и реальности, вторгаясь размеренно и глубоко, целенаправленно в простату. Внутри слишком горячо и узко, до ярких звезд перед глазами. Джисон плавится на простынях и тихо скулит от стимуляции глубоко внутри. Где-то в груди рождается сверхновая, слыша, как Минхо словно в бреду шепчет его имя, признаваясь в зависимости от него. — Джисон. Малыш… господи, какой же ты ахуенный, — глухо рычит Минхо, словно далекий раскат грома. Джисон дергается в его руках от сладости слов и сжимает его внутри, насаживаясь глубже. Голова кружится как на каруселях, пока по венам течет огненная лава. — Еще!.. Да… Блять! — дыхание перехватывает, когда Минхо сжимает его еще крепче, вжимая в себя, и входит глубоко и резко, выбивая весь воздух из легких. — О Боже! Дрожащая ладонь цепляется за чужие бедра, впиваясь ноготками, словно это спасет от неминуемого цунами, что поднимается из глубин и движется на него с неистовой силой. — Пожалуйста… Минхо!.. — в непреодолимой нужде взмаливается Джисон, чувствуя, как его расщепляет на атомы. — Умница, Джисони, — обхватывая ладонью вновь возбужденный член, круговыми движениями альфа ласкает влажную головку и опускается до основания, надрачивает в такт своим хаотичным толчкам, до тех пор, пока в его руках Хан не распадается на части, содрогаясь всем телом под накрывшим, искрящимся, словно оголенный провод, удовольствием. Джисон сжимает его так сильно, что Минхо тут же кончает, даже не имея возможности двинуться. Впивается зубами в чувствительную шею, оставляя фиолетовый бутон цвести на медовом полотне, пока его сносит оглушительной волной чистого наслаждения. Позже, когда их дыхание выровнялось, а комната окончательно погрузилась в тихий, сонный покой предрассветных сумерк, Минхо лежал на спине, прижимая к своей груди спящего Джисона. Омега тихонько сопел, уткнувшись носом в его шею, и его тонкая рука доверчиво покоилась на животе альфы. Минхо лениво перебирал его мягкие темные волосы, глядя в потолок. На журнальном столике в паре метров от кровати лежал его телефон. Экран был темным, безмолвным. Но Минхо физически чувствовал его присутствие там — как холодный, ядовитый осколок его прошлой жизни. В его голове на секунду вспыхнула грязная, скользкая мысль. «Видео. Спор. Если я сниму его сейчас… Спор будет выигран». Минхо медленно повернул голову к телефону. Его пальцы на затылке Джисона на секунду напряглись. Ему нужно было всего лишь протянуть руку, взять аппарат, включить камеру и сделать один короткий, бесшумный видос. Один кадр, который решит все его проблемы с Чанбином. Но когда он перевел взгляд обратно на лицо спящего Джисона — на его беззащитные приоткрытые губы, на эту крошечную царапину на щеке и на то, как доверчиво он прижимался к его телу всем своим существом, — Минхо почувствовал, как в его душе поднимается дикая, непреодолимая волна отвращения к самому себе. Он не мог. Физически не мог этого сделать. Это было бы не просто предательством. Это было бы настоящим, хладнокровным убийством этой чистой, лавандовой души, которая только что отдала ему всё без остатка. «Не сейчас»

***

Утро наступило мягко, ступая на цыпочках, словно сама квартира понимала: сегодня нельзя кричать, нельзя даже дышать слишком громко. Солнечный свет, пробившийся сквозь тонкий тюль, расчертил пол длинными светлыми полосами, в которых лениво танцевали пылинки. Воздух в комнате был густым и уютным, напоминая о свежевыстиранном белье и терпком аромате кофе, который Джисон успел поставить, прежде чем Минхо осторожно встал с дивана. Эта квартира, ещё пару недель назад казавшаяся Минхо лишь временным укрытием — удобным, но чужим — теперь раскрывалась для него совсем иначе. Минхо остановился в дверном проёме, наблюдая за омегой. Джисон сидел в кресле, подтянув под себя ноги, и читал что-то толстое, в изящном, старом переплёте, обложенный стопками книг с одной из сейчас пустующей полок стеллажа.. Он выглядел настолько спокойным, настолько погружённым в свой собственный, тихий мир после той бурной, чувственной ночи, что это спокойствие внезапно кольнуло Минхо острым чувством тревоги. Вчерашняя нежность, их первая близость — всё это казалось теперь хрупким, как тонкое стекло, готовое разбиться от одного неосторожного движения. Минхо прочистил горло, нарушая тишину. — Убираемся? — неловко предположил он, стараясь переключить напряжение на что-то простое и земное. Джисон поднял голову. В его глазах отразился мягкий утренний свет, а губы тронула та самая улыбка, которая теперь принадлежала только Минхо. — Да, я так, пыль хотел притереть. — Просто ответил он, закрывая книгу. — Давай помогу что ли. Они взялись за работу. Это было странно — видеть Минхо, привыкшего к тяжёлым гаечным ключам и запаху бензина, с такой осторожностью переставляющим стопки тетрадей. Джисон собирал вещи, протирал пыль, а Минхо помогал ему, переставляя тяжёлые стулья, сворачивая пледы и пытаясь быть полезным, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Затем книжные полки: Джисон аккуратно расправлял стопки книг, сортируя их по любимым именам и жанра. И Минхо подавая ему тяжелые талмуды с верхних полок, случайно натыкается на старую коробку с надписью, сделанной детским, неровным почерком. Коробка была забыта, покрыта тонким слоем пыли; он с интересом скинул пыль с крышки и посмотрел на надпись: «Джисон, 1999–2008». — Это что? — спросил Минхо, держа коробку в рука. — О, — Джисон оказался рядом. Его лицо смягчилось; он отвел взгляд в сторону. Затем, более робко, чем за всю их знакомство, он подошёл и осторожно взял коробку у Минхо. — Это мои детские фото. Бабушка передала, когда я переехал. Минхо осторожко открыл коробку. Внутри лежали старые альбомы с пожелтевшими страницами; на них плакатами приклеены фотографии: маленький мальчик в красной ветровке на пляже, тот же мальчик, смешно корчащий гримасу перед зеркалом в детском садике, семейные праздники и, в углу страницы, снимки с бабушкой — глаза которой смотрели на него с бесконечной любовью. Рядом — аккуратно подписанные даты, короткие, доверительные записи: «первый в школе», «смотри, как я вырос». — Хочешь посмотреть? — Джисон спросил, голос его был тихим, почти трепетным. Минхо кивнул. Минхо забрался на все еще не заправленный диван, а Джисон аккуратно умостился между его расставленных ног, откидываясь спиной на крепкую грудь, держа альбом на коленях, и стал рассказывать. Он говорил медленно, как будто сам перебирал эти кадры впервые; рассказы был так просты, что от них щемило сердце. Маленький Джисон, который плакал, когда сломал ногу на школьном дворе; первый в призах по рисованию; фото с мамой, обнятой на фоне дождя; черно‑белая картинка с бабушкой в переднике, смешно подмигивающей малышу. Иногда Джисон поднимал взгляд и ловил Минхо, смотрящего на него со смесью удивления и чего‑то ещё — щемящего сожаления и внезапной, едва распознаваемой нежности. — Ты никогда это не показывал… — сказал Минхо, не столько вопросом, сколько констатацией. — Никому, — ответил Джисон. — Мне как‑то было неловко. У нас в доме всегда было много людей, и я не хотел, чтобы кто‑то думал, что я … избалован. Я прятал это. А теперь… — он сделал паузу, улыбнулся горько. — Ты видишь меня таким, какой я есть. Это страшно, но я рад. На самом дне коробки оказалось несколько старых видеокассет. Потертые пластиковые корпуса были покрыты тонким слоем пыли, а на некоторых еще сохранились выцветшие наклейки с неразборчивыми подписями. Джисон тихо хмыкнул и, неловко кряхтя, полез за видеомагнитофоном, который уже много лет пылился на антресолях в коридоре. Пришлось привстать на носки и почти по пояс забраться в нишу, прежде чем пальцы нащупали тяжелый, забытый всеми аппарат. Спустя несколько минут возни с проводами телевизор негромко пискнул, принимая сигнал. Джисон осторожно вставил одну из кассет в видеомагнитофон. Механизм с характерным щелчком втянул ее внутрь, а затем тихо загудел. Удовлетворенно выдохнув, он вернулся обратно, привычно устраиваясь в объятиях Минхо. Теплая ладонь тут же легла ему на талию, притягивая ближе, и Джисон, поудобнее устроившись у него под боком, взял пульт. На экране дрогнула серая рябь, сменившись первым кадром старой записи.: домик с покосившейся крышей, солнечные блики, младенческий смех. И Джисон — совсем маленький, смешно играющий с кучей игрушек, вечно улыбка до ушей, бабушка, поднимающая его на руки. Минхо сидел и смотрел. Ему было неудобно от простоты происходящего: это был не сюжет олигархических драм, не аккуратно выстроенное доказательство статуса, а деликатная, личная хроника человеческой жизни. — Я не хочу, чтобы это кончилось, — сказал Джисон неожиданно тихо, прерывая всполохи старой съёмки. — Я боюсь, что всё это — как сон. Что однажды ты проснёшься, и решишь: «всё, я больше не хочу». Ты уйдёшь. И всё исчезнет. Минхо почувствовал, как в его груди сжалось. Он не был настроен на красивые речи. Но видел, какую цену платит Джисон за эту робкую надежду. И понял, что его страхи — реальные, но ничтожные по сравнению с тем, что может потерять другой. — Если я уйду, — ответил он, — то не потому, что всё это было ошибкой. Я уйду, если ты этого захочешь Джисон уткнулся носом в ладонь Минхо и тихо рассмеялся, улыбка его была болезненно светлой. Он сказал: — Ладно. Я не хочу требовать решительных поступков. Я просто хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы ты отвечал на звонки. Чтобы если я зажмуриваюсь посреди ночи от страха, ты был в пределах досягаемости. Минхо крепче обнял его, как будто хотел утопить все свои неопределенности в этом объятии. — Хорошо, — тихо сказал он. — Я останусь. — Я люблю тебя, — проговорил Джисон, не требуя ответа. Ночью того дня Минхо не в мастерскую, как планировал заранее, а сел у окна, держа в руках пустую чашку с холодным чаем. Небо над городом чисто блеснуло мириадами огней и реклам, которые казались ему теперь лишними и пустыми. Он понимал, что их спор ещё не завершён.Чанбин будет настаивать, парни будут нажимать. Они будут требовать доказательств, видео,«победы». Он мог выполнить это требование — снять «видео», которое превратит их отношения в товар, в доказательство игры, и тем самым вернуть себе статус. Проще — по сути. Но он видел, какой ценой. Он видел лицо Джисона снова, на экране телевизора из старых кассет: мальчик с бабушкой, с шрамами и буквами на полосе фотографий. И этот образ стал для него преградой, которую он не смог позволить себе переступить ради победы. В глубине он уже сделал выбор. Но он знал, что у него ещё остались обязательства, условия, требования, обстоятельства, от которых он не отмахнётся легким движением руки. Минхо долго смотрел на свой телефон, зажатый в ладони. Экран слабо светился в полумраке спальни, отражая его искаженное внутренним раздором лицо. Палец замер над контактом Чанбина. Ему предстояло сделать этот звонок, сказать, что всё кончено, что он выходит из игры. Но в самый последний момент рука Минхо дрогнула. Он не набрал номер. Ледяной, липкий страх — тот самый, уличный, въевшийся под кожу вместе с грязью автострад — сковал его волю. Минхо медленно опустил телефон на покрывало. «Нет, — застучало в его разваливающемся виске. — Я не могу просто так сдаться. Если я выйду из спора, Чанбин не оставит Джисона в покое. Они начнут копать, они придут сюда, они увидят его. Они превратят его жизнь в ад, а меня сделают посмешищем. Я потеряю байк, потеряю статус, и отец заберет у меня всё». В его голове, как ядовитый цветок, начала распускаться другая, спасительная и невероятно логичная мысль. Безумная иллюзия контроля, которой часто тешат себя трусы, зажатые в угол. «Я сделаю это видео, — подумал Минхо, и его дыхание перехватило от собственной дерзости. — Сделаю его завтра. Короткое, безликое. Чанбин получит свое доказательство, спор закроется, Aprilia перейдет ко мне. А сразу после этого… я навсегда заблокирую их номера. Джисон никогда не узнает об этом споре. Мы будем жить здесь, в этой квартире, под звон фурин, и всё будет хорошо. Все будут счастливы». Эта мысль казалась ему идеальной. Безупречный план, в котором он выходил победителем из обеих игр: сохранял свой статус, забирал байк и защищал своего омегу от грязи внешнего мира. Под окнами снова зазвенели их фурин. Минхо прислушался. Этот звук — чистый, тонкий, немного грустный — вдруг показался ему пророческим.

***

На следующий день Минхо приехал домой почти на сорок минут раньше. Мотоцикл он припарковал чуть дальше дома, хотя во дворе, вопреки обычному вечернему столпотворению, были свободные места прямо у подъезда. Но он сознательно загнал байк в глубокую тень раскидистого старого клёна, у самого края разбитого тротуара. Ему нужно было время. Несколько минут он просто сидел на бордюре.Джисон ещё не вернулся с дополнительных занятий по экономике. В правом кармане его куртки лежал запасной ключ. Минхо опустил руку в карман и нащупал холодный металл. Вытащил его наружу. На ладони остался маленький серебристый ключ с чуть потёртым, дешёвым пластиковым брелоком в виде крошечной стеклянной выдры. У неё были смешные круглые глазки-бусинки и крошечные лапки, прижатые к животу. Стеклянная поверхность фигурки была покрыта сетью мелких царапин от постоянного соседства с ключами от Ducati. Он сжал ключ в кулаке так сильно, что грани металла больно врезались в кожу, сделал глубокий, судорожный вдох и наконец поднялся с тротуара. На лестничной клетке пахло сыростью и чужой жареной рыбой. Минхо осторожно вставил ключ в замочную скважину, повернул его дважды — замок послушно, почти беззвучно щёлкнул. Квартира встретила его привычной, сонной тишиной. Здесь не было душно, но воздух казался плотным, застывшим. Минхо сделал шаг внутрь, закрыл за собой дверь и замер в прихожей, прислушиваясь к этому безмолвию. На вешалке одиноко висел тренч Джисона, пахнущий лавандой и сухим трикотажем. Минхо разулся и медленно прошёлся по комнате. Здесь уже почти всё стало для него родным. До пугающего, до дрожи в коленях родным. На журнальном столике у дивана всё ещё лежала раскрытая книга — какой-то сложный учебник по макроэкономике, который Джисон читал утром перед университетом. Страница была заложена простым карандашом с обкусанным ластиком на конце. На подоконнике, подхваченные слабым сквозняком из приоткрытой створки окна, тихо покачивались их новые фурин. Синие волны и белый скат-альбинос лениво сталкивались друг с другом, отзываясь едва слышным, хрустальным стеклянным звоном. Минхо провёл пальцами по спинке дивана, собирая невидимую пыль. Вот кружка с отколотой ручкой, из которой Джисон упрямо пил свой зелёный чай с бергамотом, утверждая, что из неё вкуснее. Вот мягкий плед, небрежно брошенный на подлокотник — Джисон, засыпая на его груди, всегда укутывал их колени именно им. Пара кроссовок у стены в прихожей, повёрнутых носками внутрь. На кухонной полке — баночка с остатками клубничного джема, которую они вчера со смехом делили ложкой. Вся эта квартира уже пахла им. Сладко, древесно, с лёгкой нотой горького апельсина. Минхо поймал себя на мысли, что знает это пространство почти наизусть. Он знал, какая половица скрипит у ванной, знал, что дверцу шкафчика на кухне нужно прикрывать плотнее, иначе она со стуком открывается обратно, знал, сколько секунд нужно держать кнопку чайника, чтобы вода закипела быстрее. Он заставил себя встряхнуться и прошёл на кухню. Поставил на деревянный стол тяжелую бутылку красного полусладкого вина — он долго выбирал его в супермаркете, придирчиво изучая этикетки, словно от марки винограда действительно мог зависеть сегодняшний вечер. С такой же тщательностью он выбирал фрукты. Минхо открыл пакет, достал крупную ветку темного винограда и бережно, стараясь не помять ягоды, промыл его под ледяной проточной водой. Вода с шумом уходила в раковину, брызги оседали на его запястьях. Он взял острый нож и аккуратно разрезал спелые, пушистые персики на половинки, удаляя косточки. Сладкий, медовый аромат мгновенно заполнил кухню. Минхо красиво, как в дорогом ресторане, разложил фрукты на широкой керамической тарелке: в центре — персики, по бокам — спелая, крупная клубника и виноград. Он даже сыр — плотный, пахучий пармезан — нарезал тонкими, почти прозрачными ломтиками, хотя обычно никогда не утруждал себя подобными эстетическими мелочами. На его байкерской кухне в общежитии еда всегда выглядела как куча наспех брошенных в тарелку продуктов. Он несколько раз переставлял тарелку с места на место на столе, пытаясь найти идеальный ракурс. Достал из шкафа две белые свечи в простых стеклянных подсвечниках, зажег их — маленькие язычки пламени робко задрожали в полумраке кухни, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени на бревенчатые стены. Поставил два высоких, прозрачных бокала для вина. Снова переставил тарелку с фруктами чуть левее. Ему отчаянно, до боли в висках хотелось, чтобы всё выглядело идеально. Будто этот красивый, романтичный вечер, эти свечи, дорогое вино и спелые персики были способны заглушить уродство тех мыслей, с которыми он пришёл. Замок в прихожей щёлкнул почти беззвучно. — Минхо?.. В тихом голосе Джисона, раздавшемся из коридора, одновременно прозвучали удивление, испуг и мгновенно вспыхнувшая, чистая радость.Омега застыл в дверях прихожей, всё ещё с тяжелым рюкзаком на одном плече. На нем была простая ветровк с высоким воротом, прикрывающая ярко алые укусы на шее. Его волосы были слегка растрепаны ветром, а на щеках горел нежный румянец от быстрой ходьбы. — Ты уже здесь? — Джисон удивленно моргнул, глядя на Минхо, который вышел ему навстречу из кухни. — Решил сделать сюрприз, — негромко ответил альфа, пряча руки в карманы джинсов, чтобы Джисон не заметил, как мелко они дрожат. Взгляд омеги сразу же зацепился за сервированный стол на кухне. Свечи, бокалы, красиво нарезанные фрукты в золотистом полумраке — вся эта картина выглядела настолько нереально для их обычно тихих, бытовых вечеров, что Джисон на несколько секунд просто лишился дара речи. Он стоял, приоткрыв рот, переводя взгляд со стола на Минхо и обратно. А потом он широко, ослепительно улыбнулся. Эта улыбка была такой искренней, такой беззащитной и полной такого безграничного счастья, что Минхо в ту же секунду захотелось отменить всё. Вообще всё. Разбить бутылку вина о стену, задуть эти чертовы свечи, выбросить свой телефон в окно и сбежать из этого города. Ему безумно захотелось вернуться на несколько месяцев назад, под тот злосчастный клен у университета, не заключать тот идиотский спор с Чанбином, не брать этот проклятый телефон и не доказывать никому свою фальшивую состоятельность. Просто остаться здесь. Навсегда. В этой лавандовой тишине, рядом с этим улыбающимся мальчиком, пахнущим персиками. Но время не знало обратного хода. — Ты… ты невероятный, хён… — прошептал Джисон. Он быстро сбросил рюкзак прямо на пол у стены, сделал три быстрых шага вперед и крепко, отчаянно обнял Минхо за шею, утыкаясь носом в его плечо. От него пахло холодной весенней улицей, бензином его Ducati, который Джисон, кажется, уже впитал в свою кожу, и сладостью. Минхо ответил на объятия не сразу. Его тело на секунду оцепенело, словно сопротивляясь этой чистой нежности, но затем он всё-таки поднял руки и крепко прижал омегу к своей груди. Наверное, слишком крепко. Его пальцы судорожно впились в мягкую ткань куртки, сминая её, словно он пытался физически удержать этот ускользающий момент, вдавить Джисона внутрь, чтобы спасти от самого же себя. — Эй… — Джисон тихо, счастливо засмеялся ему в шею, слегка отстраняясь. — Задушишь ведь, хён. — Извини, — Минхо глухо откашлялся, отпуская его талию. — Просто… соскучился. — Что сегодня такой праздник? — Джисон прошел на кухню, аккуратно снимая куртку на ходу и вешая ее на стул. Он восторженно разглядывал тарелку с фруктами. — Персики? Клубника? — Захотелось провести вечер по-особенному, — Минхо подошел к столу и разлил темное, рубиновое вино по бокалам. Стеклянный звон показался ему слишком резким. — Устроить нам нормальное свидание. — Тогда это самый лучший сюрприз за последнее время, — Джисон взял свой бокал, его глаза светились теплым, янтарным светом свечей. — За нас, хён? — За нас, — тихо повторил Минхо, соприкасаясь своим бокалом с его. Звук стекла повис в воздухе удушливым эхом. Они долго сидели за столом. Джисон пил вино маленькими, робкими глотками, смешно морщась от терпкости, и увлеченно рассказывал о своем дне. Его смущение быстро прошло, уступая место его привычной, детской болтливости. Он рассказывал взахлёб о вредном профессоре Со, который сегодня на лекции по экономике трижды перепутал графики спроса и предложения, о глупом рыжем коте, который грелся на капоте чьей-то машины у библиотеки, о Хёнджине, который случайно испачкал краской свой новый дорогой пиджак во время практического занятия по живописи. Джисон говорил эмоционально, активно жестикулируя своими тонкими руками. В один из моментов он так резко взмахнул ладонью, что едва не опрокинул свой высокий бокал с вином. Минхо успел перехватить стекло в паре миллиметров от столешницы, и Джисон звонко, счастливо рассмеялся, прикрывая рот ладошкой. Минхо почти не участвовал в разговоре. Он лишь изредка вставлял короткие, дежурные реплики, лениво кивал и слабо улыбался в нужных местах. Он больше смотрел. Он жадно, почти лихорадочно впитывал каждую деталь этого вечера, словно пытался выжечь её на сетчатке своих глаз. Запоминал, как смешно морщится нос Джисона, когда он смеется, как дрожат его пушистые ресницы в теплом свете свечи, как золотистые блики пламени играют на его ключице, обнаженной свободным воротником футболки. Запоминал этот чистый, искренний смех, этот доверчивый, влюбленный взгляд огромных глаз. Позже, когда бутылка вина опустела больше чем наполовину, а свечи оплыли, оставив на стекле подсвечников причудливые восковые потеки, разговор сам собой стих. На кухне воцарилась мягкая полутьма. За окном весенний ветер лениво покачивал фурин, и их тонкий, хрустальный перезвон казался единственным звуком во всей вселенной. Джисон медленно потянулся через стол и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, переплёл свои пальцы с широкой, мозолистой ладонью Минхо. Его кожа была удивительно нежной, прохладной. — Ты сегодня какой-то странный, хён, — тихо, почти шепотом заметил омега, склонив голову набок. — Почему? — Минхо слабо улыбнулся, слегка сжимая его пальцы в ответ. — Смотришь на меня так… — Джисон смущённо отвел взгляд в сторону, на его щеках горел нежный, винный румянец. — Будто давно меня не видел. Или будто пытаешься запомнить мое лицо. Минхо тихо, невесело усмехнулся, переводя взгляд на их переплетенные пальцы. — Может, просто соскучился, Хани. — Всего пол дня прошло, как мы не виделись, — тихонько рассмеялся Джисон. — Иногда и этого достаточно, чтобы забыть, как дышать без тебя, — эти слова сорвались с губ Минхо искренне, вопреки его воле. И от этой внезапной честности в груди у него снова болезненно заныло. Джисон наклонился через стол первым. Их губы встретились совсем легко. Это был короткий, невесомый поцелуй, пахнущий сладким персиком и терпким красным вином.Но этот поцелуй мгновенно, как искра в сухой траве, сменился другим — более глубоким, долгим, требующим и отчаянным. Минхо притянул его к себе за затылок, сминая его губы с какой-то голодной, испуганной страстью, словно пытался выпить его душу через этот поцелуй. Они так и не заметили, как оказались на ногах. Как медленно, не разрывая объятий, двинулись в сторону дивана. По пути они всё время останавливались у стен, чтобы снова и снова коснуться друг друга. Минхо прижимал Джисона к прохладным обоям, целуя его в шею, в скулу, в бледное плечо, а Джисон тихо, сладко вздыхал, запуская пальцы в его темные волосы. Каждое прикосновение ладони, каждый судорожный вдох в полумраке были наполнены такой острой, болезненной нежностью, что у Минхо кружилась голова. Минхо почти небрежно бросил свой телефон на край кровати. Черный прямоугольник аппарата с глухим стуком упал на мягкое покрывало, тускло блеснув стеклом экрана в темноте. Джисон мельком посмотрел на устройство, устраиваясь на простынях. — Ты опять разбрасываешь свои вещи, хён, — тихо, беззлобно проворчал он, стягивая с себя футболку и откидывая спиной на плед. — Телефон ведь может упасть на пол. — Потом уберу, — не глядя, глухо ответил Минхо. Он опустился на кровать, нависая сверху. «Пора закончить это.». В спальне было тихо. Только за открытым окном весенний ветер продолжал лениво качать стеклянные подвески фурин, наполняя комнату их тонким, прозрачным перезвоном. Минхо осторожно коснулся лица Джисона своими теплыми, слегка подрагивающими пальцами. Провёл большим пальцем по его мягкой, раскрасневшейся щеке, очертил линию аккуратного подбородка, спустился к пульсирующей венке на шее. — Красивый… — тихо, почти благоговейно прошептал альфа, заглядывая в его темные, подернутые сонной дымкой глаза. — До безумия красивый, Хани. Джисон тихо, смущенно улыбнулся, прижимаясь щекой к его ладони. — Ты что, пьян, хён? — Нет. — Тогда откуда столько комплиментов сегодня? Ты обычно такой… суровый. Колючий. — Просто говорю правду, — Минхо наклонился и снова поцеловал его. Неторопливо. Бережно. Словно пытался остановить бег времени, заморозить этот миг, не дать наступить завтрашнему утру. Джисон отвечал ему с той же безграничной нежностью и абсолютным, слепым доверием, которое всегда обезоруживало Минхо, лишая его всякой защиты. Одежда постепенно, деталь за деталью, осталась где-то на полу у кровати. Серые брюки Джисона, джинсы Минхо — всё это теперь казалось лишней, ненужной шелухой. Поцелуи сменились горячими, крепкими полу укусами. Тихий, нежный смех омеги — сбившимся, лихорадочным дыханием на его шее. Минхо покрывал его тело медленными, влажными поцелуями, спускаясь от бледной ключицы к ребрам, лаская его горячими ладонями по бедрам, заставляя Джисона тихо, сладко выгибаться навстречу его рукам. И в самый пик этого нежного, интимного единения, когда Джисон полностью растворился в своих чувствах, прикрыв глаза и тихо вздыхая от наслаждения, Минхо на мгновение потянулся рукой к телефону, не глядя нажимая на значок камеры. Его движение было абсолютно естественным. Мягким. Настолько привычным для его сильного тела, что Джисон, утомленный ласками и вином, не придал этому жесту совершенно никакого значения. Он лишь сонно приоткрыл глаза, лениво наблюдая за движением его плеча. — Повернёшься спиной? — тихо, хрипло попросил Минхо, мягко подталкивая его за бедро. Джисон лишь послушно, согласно кивнул. Он доверял ему настолько безгранично, так слепо и свято, что у него даже не возникло ни единого вопроса «зачем». Он послушно перевернулся на бок, поджав колени к груди, подставляя свою узкую, фарфоровую спину и изящную линию шеи под теплые ладони альфы. Именно в этот момент Минхо, почти не глядя на экран телефона, скользящим движением навел объектив на омегу. Всего несколько секунд. Короткий, беззвучный фрагмент. В кадре не было их лиц. Не было никаких явных, узнаваемых деталей интерьера, по которым кто-либо посторонний мог бы с первого взгляда идентифицировать квартиру Хан Джисона. На темном экране отражалась лишь тонкая, изящная талия омеги, светящаяся серебром в свете уличного фонаря. Широкая ладонь Минхо, которая крепко, собственнически удерживала эту талию, слегка сминая нежную кожу пальцами. И счастливый, тихий, прерывистый стон Джисона, который растворялся в тишине комнаты под хрустальный перезвон фурин. Через пару секунд Минхо нажал кнопку остановки записи. Экран телефона мгновенно погас. Минхо небрежно отбросил его в сторону — тот бесшумно упал на плед у изножья кровати. Пальцы Ли оказались на чужих ягодицах, разводя их в разные стороны, чтобы дать себе больше доступа к действиям. Джисон бормотал что то том, чтобы альфа поторопился, делал это так жалостливо, что глаза невольно закрылись. Ли положил руку на собственное возбуждение, быстро проведя по нему несколько раз. Хан положил одну ладонь на свою ягодицу, оттягивая в сторону, и почувствовал, как капли смазки вытекли из него, стекая вниз по мошонке. Минхо крепче пережал себя у основания, когда наблюдал за этим, чувствуя чужое нетерпение. Поднеся пальцы к чужому входу, он погрузил их внутрь, но на этот раз с целью смазать себя, а не только чтобы подразнить омегу своими действиями. Джисон обреченно стонал, когда вновь почувствовал только пальцы, а не горячую плоть внутри себя, и бросил быстрый взгляд на Минхо, который уже размазывал смазку по своему члену. — Что такое, малыш? Щеки Джисона окрасились от этого обращения. Минхо надавил ему на спину, заставляя того прогнуться сильнее, и приставил член ко входу, он проехался вдоль ложбинки головкой, собирая крупные капли смазки и, подцепив край дырочки, плавно погрузился внутрь сразу наполовину. Джисон снова издал тихий стон, прикрывая глаза и отворачивая голову, падая ею на подушку, ставшую спасательным кругом. Минхо останавился ненадолго, привыкая к жаркому ощущению вокруг возбужденной плоти, и провел ладонями по чужим плечам, задерживаясь на них подольше. Джисон повел бедрами назад, желая насадиться поглубже. Ли прислушился к желанию и сделал один глубокий толчок, входя до конца. Хан простонал громче, оставляя рот приоткрытым и чуть крепче сжимая подушку, казалось, что еще немного и от нее ничего не останется. Минхо наклонился ниже, оставляя несколько поцелуев на спине, и начал медленно двигать бедрами, выходя наполовину и вновь входя. Толчки были размеренными — все для того, чтобы Ли мог оставить больше поцелуев по всей спине, насладиться всеми изгибами, на что омега открыто реагировал, довольно мыча. Руки альфы скользили по чужому мягкому животу, поднимаясь к груди и медленно обводя напряженные соски. Когда пальцы слегка оттянули одну бусинку, Джисон закусил губу и захотел ощутить мягкие губы альфы, а не терзать собственные. Он потянулся к чужому бедру и слегка сжал пальцы, призывая приостановиться, на что Минхо сразу же отреагировал. Хан воспользовался этим, медленно поднялся и сразу же прижался спиной к чужой груди. Повернул голову и поймал чужие губы в плен, целуя страстно. Минхо одной рукой придерживал того за шею, не давая возможности отвернуться, даже если бы тому захотелось, а второй рукой обвил талию, вновь возобновляя движения, но теперь толкаясь немного быстрее, остро ощущая смену угла. Джисон не знал, куда деть свои руки, запустил одну за голову альфе и вплел длинные пальцы в темные волосы. Теперь у него была возможность прижать его голову, показать, что не один только Минхо не хотел расставаться с чужими губами. Их зубы неловко столкнулись, когда альфа сделал более грубый толчок и сразу же попытался извиниться, проходясь языком по белоснежному ряду. Хан слегка оторвался от губ только для того, чтобы немного перевести дыхание, и вновь начал поцелуй. Шея начала немного ныть, но Джисон упорно не хотел прерывать поцелуй, вновь занимать свой взор разглядыванием подушки и находиться дальше. Минхо убрал руки с чужой шеи, переместив их на низ живота омеги и ощутимо надавив, отчего тот вздохнул в поцелуй. Ли, довольный реакцией, оставил легкий поцелуй на виске и прекратил двигаться, заставив омегу свести брови. — Просто сменим позу, хорошо? — промурлыкал альфа и вышел из горячего тела. Джисон почувствовал огорчение от чувства пустоты, но обрадовался тому, что теперь сможет наблюдать за красивым лицом Минхо. Подложив многострадальную подушку под голову, омега устроился удобнее и широко развел ноги, призывая альфу скорее войти вновь. Ли подхватил чужие колени под свои руки и прижал ближе к крепкой груди, пристраиваясь и входя в него одним толчком. Хан откинул голову, когда застонал, но практически сразу вернул свой взгляд на Минхо, который сразу установил довольно быстрый темп. Это было практически то, чего хотел омега. Постанывая, парень взял чужую руку, освобождая ее от поддерживания своей ноги, и потянулся к чужим пальцам, переплетая их со своими. Джисон не был уверен, что при таком раскладе сможет продержаться слишком долго, явно не в тот момент, когда альфа с каждым грубым толчком попадал по его простате и глухо рычал, стоило Хану немного сжать его внутри. Его ноги безвольно разъехались в разные стороны, когда и вторая рука альфы сменила свое месторасположение. Он переместил ее на чужой член с ярко-розовой головкой, которая истекала смазкой, начиная двигать рукой в такт своим движениям. Омега громко застонал, полностью растворился в ощущениях, которые ему дарили, ощутил совсем близкий оргазм и прикрыл глаза. Альфа входил так глубоко, при каждом толчке ударяясь о чужие ягодицы с громким шлепком, и, видя полностью разбитое лаской лицо, который скоро кончит, не смог себя сдержать. Его сперма горячими каплями заполнила омегу, отчего последний так же излился, но в чужую руку и немного на свое тело. Минхо сделал еще несколько толчков даже после оргазма, еще больше наполняя Джисона. Его дыхание было сбито, губы пересохли, а пальцы все еще были переплетены с чужими, мягко поглаживая большим пальцем кожу. Спустя некоторое время спальня вновь погрузилась в теплое, сонное спокойствие предрассветных сумерк. Джисон лежал рядом, уютно устроившись на груди Минхо и лениво, почти бессознательно выводя кончиком пальца невидимые круги вокруг его ключицы. Его дыхание было ровным, глубоким и спокойным, а на губах блуждала мягкая, умиротворенная улыбка. Минхо лежал неподвижно, уставившись пустым взглядом в темный потолок. Его рука лениво перебирала пушистые темные волосы омеги, но мысли были далеко отсюда. Он незаметно, стараясь не потревожить дремлющего Джисона, протянул левую руку к краю кровати и нащупал холодный корпус телефона под пледом. Одно быстрое, отточенное до автоматизма движение пальца. Открыть галерею. Выбрать последний видеофайл. Отправить его в групповой чат их университетской компании. На экране телефона на секунду побежала тонкая синяя полоска загрузки. С каждым процентом у Минхо внутри словно вырывали по куску живой плоти. Пятьдесят процентов… Восемьдесят… Сто. Доставлено. Минхо мгновенно, не давая себе секунды на раздумья, зажал иконку чата и нажал кнопку «Удалить переписку». Все сообщения Чанбина, все пошлые шутки Чхве, все условия их дурацкого спора и этот только что отправленный файл исчезли из его телефона навсегда, оставив после себя лишь чистое, серое безмолвие экрана. Экран телефона погас, отразив бледное лицо Минхо в темном стекле. Минхо медленно положил аппарат обратно на деревянную тумбочку у зеркала, прямо рядом с ключами от Ducati. А Джисон, так ничего и не заметив в своем счастливом, глубоком полудреме, лишь сильнее прижался к его теплому боку, утыкаясь носом в его плечо. Он обнял Минхо рукой за талию и тихонько вздохнул, убаюканный хрустальным перезвоном стеклянных колокольчиков за окном. Он спал так спокойно и доверчиво, словно это место — грудь Ли Минхо — было самым безопасным, самым защищенным и чистым местом во всей огромной, холодной вселенной. За открытым окном гулял вечерний ветер; низкие ветви липы тянулись к стеклу и стучали о карнизы, а стеклянные фурин на подоконнике отзыва­вались лёгким, скользящим звоном, словно кто‑то играючи перебирал по ним палочкой.Было ощущение, что сама комната медлит и не спешит отпускать ночь. Джисон лежал на боку, щекой уткнувшись в тёплую грудь Минхо. Его волосы на подушке раскидывались тёмными прядями, в которых играли отблески ночника — перья, лёгкие и блестящие.Большой палец крупной руки Минхо совершал те же движения снова и снова, гладил теплое плечо, водил им по мягкой коже, шел по ключице, мягко обходил ложбинку у основания горла, спускался чуть вниз и снова возвращался выше. Телефон лежал на прикроватной тумбочке.И всё же экран едва он заметно вспыхнул, и тонкая полоска света выхватила силуэт устройства в полумраке. Одно уведомление. Всего одно. Как маленький, незначительный крошечный звонок на периферии — и в ту же секунду Минхо уже был уверён, что знает, откуда оно. Он чувствовал это всем телом, как будто телефон шепнул ему имя. Не посмотрев, он оставил его сиротливо светиться и продолжил гладить плечо Джисона.. — Знаешь… — тихо произнёс Джисон, выдергиваясь из своего состояния полусна. — М? — ответил Минхо, взглядом всё ещё медленно прочёсывая тёмные пятна потолка. — Сегодня преподаватель рассказывал о литературных образах. — Джисон на мгновение замолчал, улыбнулся самому себе так тонко, будто ему было немного смешно от собственной увлеченности. — Мы говорили о том, почему людей так тянет к трагедиям. Минхо перевёл на него взгляд — глаза Джисона блестели от некой внутренней искры, от удовольствия слушать чужие мысли. В уголках его губ заиграли небольшие складочки, и они делали его лицо еще мягче.. — И? — коротко сказал Минхо, чуть приподняв бровь. — Потом кто‑то вспомнил одну цитату. — Джисон произнёс слова, как будто делился маленьким секретом, переходя на таинственный шепот. — «Хорошие девочки любят плохих парней. Таких, чтоб ножом по сердцу и в клочья душу… Хорошие девочки любят плохих парней, за то, что на фоне боли острее счастье». Он усмехнулся и вновь погрузился в тот лёгкий, беззаботный смех, от которого у Минхо всегда защемивало горло. Ли молчал. Долго молчал. Слова стихотворения выбивали весь мнимый покой,в который он так старательно пытался поверить. Это молчание затянулось настолько, что Джисон приподнялся на локте и посмотрел на него с осторожной тревогой. — О чём задумался? — спросил Джисон, голос его лёгко дрогнул. Минхо посмотрел куда‑то мимо, потом медленно, как будто выбирая, произнёс: — Все любят думать, что плохие парни ломают хороших девочек —.Он посмотрел прямо в Джисона, и в его глазах было что‑то странное — не просто тяжесть, а тяжесть, которая таскает за собой совокупность лет боли, стыда и не до конца осознанных выборов. — Никто не говорит о том, — тихо, с малой, жгучей интонацией, — что иногда именно хорошие люди становятся единственными, кто способен сломать плохого. Эта фраза, сказанная так просто, как будто о погоде, повисла между ними. Она резала не слух, а душу. Джисон нахмурился: он понимал, что это про Минхо, и потому в нём сгустилась тоска. — Это ты сейчас о себе? — спросил он и в голосе не было упрёка — только искреннее пытливое «помоги мне понять». Минхо улыбнулся криво, будто пытаясь смыть вкус боли: — Возможно. — Ты правда считаешь себя плохим человеком? — спросил Джисон, и вопрос прозвучал совсем искренне: не «ты плохой» — а «ты чувствуешь себя так?». Минхо не спешил. Он изучал лицо Джисона так, как ранее не изучал ни одного лица: вглядывался в тонкие линии, в складочки в уголках глаз, в крошечную морщинку у века. Ему казалось, что только в этом лице можно прочитать приговор к себе — или оправдание. — Иногда, — сказал он тихо. И не соврал; «иногда» — это правда, у него были поступки, которые не давали покоя. — Нет, — ответил Джисон слишком быстро, и это было неопрятно искренне, почти детски. — Что — нет? — Ты не плохой, — повторил омега, как будто это было аксиомой мира. Джисон покачал головой и рассмеялся — лёгкий, тёплый смех, который казался несовместимым с темой: — Упрямый. Иногда невозможный. Иногда раздражающий. Но плохой… — он отвёл глаза на окно, улыбнулся с оттенком печали, — плохие люди не могли бы подарить другому человеку столько счастья. Минхо невольно отвёл взгляд. Если бы Джисон знал… если бы он теперь узнал, что именно происходило — он бы не сказал так легко. Но сейчас Джисон считал, что «плохие люди» — это кто‑то совсем другой. — Не смотри так, — коротко пробормотал Джисон, заметив момент нерешительности. — Как? — спросил Минхо. — Будто не веришь мне, — Джисон приблизился, и в его движениях не было упрёка. — Просто… — он замялся. Он думал, как это объяснить, как сказать, что иногда человек творит хорошие дела, потому что не хочет признать себя испорченным окончательно. Он думал о гранёных словах и о том, как красиво звучит «исправление», пока не понял, что словами не исправить того, что сделано. Джисон ждал. Ждал, потому что в его голосе была тихая надежда: он хотел, чтобы этого «иногда» не было слишком много. — Иногда человек может делать хорошие вещи вовсе не потому, что он хороший, — произнёс Минхо, уже готовый быть честным. Он слушал, как его собственные слова гремят в комнате. — Тогда почему? — уточнил Джисон, мягко, без обвинения. Он держал руку Минхо, их пальцы переплелись. — Потому что пытается убедить себя, что ещё не окончательно испортился, — ответил Минхо. Между ними наступила пауза. Джисон молча перебрал их пальцы и осторожно, как будто проверяя прочность нити, переплёл их ещё раз: — Мне кажется, ты слишком строг к себе, — сказал он, и в этих словах была не только попытка утешить, но и нечто большее — подсказка, что он видит Минхо не только через призму его ошибок. Сердце Минхо сжалось. Строг? Нет, он никогда не думал о себе как о "строгом". Он думал как о закалённом, как о том, кто не даст слабине прорваться. Но теперь, слушая простую фразу, он чувствовал, как где‑то глубоко загорается стыд. Если бы Джисон увидел его несколько минут назад, если бы узнал всё, что он сделал ради «победы» — Джисон бы не увидел в нём «строгого», он бы увидел предателя. И это оказалось страшнее любого удара. Телефон на тумбочке едва заметно засветился, свет мигнул, и экран показал чёрную пиктограмму уведомления. Минхо почти автоматически перевернул его экраном вниз. Джисон не придал значения, снова устраиваясь у него на груди. — Мне спокойно рядом с тобой, — произнёс Джисон так тихо, что пришлось прислушаться. Минхо усмехнулся. — Правда? — спросил он, осторожно, будто спросил разрешения прикоснуться. — Очень, — с полной простотой ответил Джисон. Минхо снова почувствовал, как что‑то внутри, то самое, что он долго не называл словами, дрогнуло. Он обнял Джисона сильнее — не потому, что хотел, а потому, что боялся. Боялся, что если отпустит, то этого человека больше никогда не будет рядом. — Если однажды… — Джисон вдруг прошептал, голосом, будто он сам рвет себе глотку, — если однажды ты перестанешь меня любить… скажи сразу. Ладно? Минхо замер. Страх быть покинутым первым, чтобы не быть уязвлённым позже, был ему до боли знаком. Но все те мысли, что Джисон озвучивал резали сердце намного сильнее. — Почему ты об этом спрашиваешь? — выдавил он, потому что не мог придумать ничего лучше. — Не знаю, — ответил Джисон, пожал плечами, его улыбка была и светлой, и наболевшей. — Просто подумал. Лучше самая горькая правда, чем сладкая ложь. Минхо закрыл глаза. Слова бились в нём, как молотки: каждое — больнее предыдущего. Он долго не отвечал, не потому что не знал ответа, а потому что простое «обещаю» начертало на его языке клятву, за которую придётся расплачиваться горько. — Обещаю, — сказал он наконец, и сам услышал, что голос его звучит чуждо. Джисон улыбнулся, а его лицо мягко опустилось на грудь Минхо. Он снова закрыл глаза и через несколько минут его дыхание стало ровным и медленным. Минхо смотрел в потолок, слушал каждый звук: тиканье часов, слабый свист вентиляции, нежный звон фурин. Он видел ту самую картину, которую нес в себе Джисон — дом, спокойствие, простота. И именно это было так невыносимо прекрасно. Телефон снова вспыхнул. На этот раз Минхо не выдержал и взял его, но не для того, чтобы отправить. На экране — короткое сообщение: «Вот это уже похоже на победу.» Он смотрел на эту строчку долгие секунды, прикусив губу. Потом медленно стер уведомление, выключил экран и положил телефон обратно — экраном вниз, чтобы его свет не нарушил то хрупкое спокойствие, которое только что возникло в тёмной комнате. Джисон тихо вздохнул во сне; через мгновение в его губах появилась сама собой усмешка — может, он видел что‑то светлое в снах, а может, просто чувствовал тепло рядом. Минхо осторожно коснулся его волос губами — поцелуй был крошечный, почти детский, и в нём было столько покаяния, что от этого слеза застряла в горле. — Прости, — прошептал он, настолько невнятно, будто сам не верил. — Прости. Слово растворилось в тишине. Да, даже если бы Джисон услышал, он бы не смог по‑настоящему представить, за что именно это было сказано. Минхо ещё раз посмотрел на спящего Джисона, на его грудь, которая размеренно поднималась, на лёгкий румянец на щеках — и в этот момент, в этой минуте Минхо позволил себе остаться. Он позволил себе, пока Джисон спит, быть рядом и быть живым в этой тишине.

***

Утренний туман, который наползал с реки Хан, путался в кронах деревьев. В комнатах ещё стояли плотные, зеленовато-синие сумерки. Джисон проснулся рано. Сначала он просто лежал, вслушиваясь в тихий, размеренный стук сердца Минхо под своими пальцами. Воздух в спальне остыл за ночь, сквозь щель в приоткрытом окне тянуло сыростью и запахом мокрого асфальта, но под тяжёлым пледом было тепло. Джисон осторожно повернул голову. Минхо спал на спине, закинув одну руку за голову. Его лицо, лишённое привычного дневного напряжения, сейчас казалось удивительно спокойным, почти беззащитным. Тёмные пряди волос упали на лоб, губы были чуть приоткрыты. На плече темнел старый, рваный шрам — память о какой-то давней глупой аварии на мотоцикле. Джисон улыбнулся одними уголками губ. Ему не хотелось будить его. Минхо в последнее время спал плохо, часто вздрагивал во сне, хмурился и глухо стонал, словно даже в темноте пытался отбиться от каких-то невидимых врагов. Пусть поспит. Хотя бы сегодня, когда им никуда не нужно спешить. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром, сполз с кровати, стараясь не потревожить альфу. Босые ступни мгновенно обожгло холодом ламината. Джисон поёжился, натянул свою вчерашнюю серую толстовку, которая пахла Минхо — горьким апельсином и табачным дымом, — и тихо выскользнул в сторону кухни. Он не стал включать свет, чтобы не резать глаза ярким неоном. Набрал воды в чайник, поставил его на плиту. На столе всё ещё стояла пустая тарелка с подсохшими персиковыми косточками и два бокала со следами вчерашнего красного вина на донышках. Джисон коснулся пальцем стекла. Внутри него пела тихая, хрустальная радость. Всё казалось таким правильным. Будто все штормы остались позади, и теперь впереди их ждала только эта тихое, лавандовое лето. Он умылся, наскоро почистил зубы и собрал рюкзак. Перед выходом он заглянул в спальню. Минхо спал всё так же глубоко, уткнувшись лицом в подушку, на которой ещё остался запах шампуня Хана. Джисон достал из кармана рюкзака маленький блокнот, вырвал листок и быстро написал несколько слов своим неровным, торопливым почерком:

«Ушёл на пары.

Чайник на плите, в холодильнике остался суп.

Не скучай, хён.

Люблю тебя».

Он положил записку на тумбочку рядом с ключами от Ducati, прямо поверх выключенного телефона Минхо. Постоял секунду, глядя на спящего альфу, а затем тихо закрыл за собой входную дверь. Замок щёлкнул мягко, почти ласково. Джисон шёл в университет пешком. Туман на улицах постепенно рассеивался под лучами блеклого весеннего солнца, город просыпался, шумел автомобильными гудками и шуршал первыми метлами дворников. Воздух пах весной, пылью и бензином. Джисон шёл быстро, пряча руки в карманы худи, и на его губах блуждала глупая улыбка. Он чувствовал себя абсолютно, невероятно счастливым. В университете было шумно: студенты лениво переговаривались у аудиторий, шуршали тетрадями, смеялись и пили обжигающий кофе из автоматов.Джисон сидел на третьем этаже у окна, поджав под себя одну ногу. Рядом устроился Хёнджин, который увлеченно рисовал что-то в своем блокноте угольным карандашом. Его пальцы были испачканы в черной пыли, а на скуле всё ещё красовался блеклый, желтовато-синий след от той субботней драки в Каннаме. — Ты сегодня светишься, как начищенный таз, Хан-и, — не поворачивая головы, лениво заметил Хёнджин, делая быстрый штрих на бумаге. Джисон смущённо улыбнулся, утыкаясь носом в воротник своей толстовки. — Всё хорошо, хен. Мы… мы поговорили. Хёнджин остановил карандаш. Он повернулся к Джисону, и в его темных глазах на секунду промелькнула сложная смесь тревоги, жалости и глухого раздражения. Он слишком хорошо помнил слезы друга в том коридоре клуба и эти бесконечные, безответные гудки в телефоне. Но Хёнджин промолчал. Он лишь тихо вздохнул, потрепал Джисона по плечу и вернулся к своему рисунку. — Ладно. Главное, чтобы ты больше не плакал, мелкий. Если он снова… Договорить Хёнджин не успел. Раздался резкий, металлический щелчок. Это был звук включающейся общеуниверситетской системы оповещения — динамики висели под потолком в каждом коридоре, в каждой аудитории и даже на уличной парковке. Обычно по ним передавали дежурные объявления ректората или включали тихую музыку во время больших перемен. Но сейчас из динамиков не раздался голос дежурного. Сначала по коридору потянулся сухой, шуршащий звук — словно кто-то подключал микрофон или настраивал старую запись. Студенты вокруг лениво притихли, поднимая головы к потолку. А затем из динамиков раздался звук. Это был тихий, глубокий вздох. Шелест простыней — такой отчетливый, плотный, словно ткань терлась прямо о микрофон. И хриплый, низкий голос Минхо, который прозвучал в этой внезапно наступившей тишине слишком громко, почти осязаемо: — Повернёшься спиной? Джисон замер. Его сердце в ту же секунду сделало бешеный, болезненный удар о ребра и затихло, словно провалилось в ледяную воду. Все звуки вокруг него мгновенно выцвели, превратившись в глухой, вакуумный шум. Из динамиков потянулась короткая пауза, заполненная тяжелым, сбившимся дыханием. А затем раздался его собственный голос. Счастливый, тихий, прерывистый стон, полный такого безграничного, слепого доверия и нежности, от которого в ушах Джисона мгновенно зашумела кровь. Только знающие люди — те, кто варился в этой золотой университетской тусовке, кто слышал о дурацком споре на мотоцикл, кто видел Джисона на пассажирском сиденье черного байка — могли с первого звука понять, чье именно дыхание сейчас транслируется на весь кампус. В коридоре повисла мертвая, звенящая тишина. Студенты замерли, переглядываясь. Кто-то удивленно приоткрыл рот, кто-то начал тихо, гадко хихикать, прикрывая рот ладонью. Взгляды сотен людей медленно, но верно начали поворачиваться в сторону окна третьего этажа, где сидел Джисон. — О боже… — Хёнджин выронил угольный карандаш. Тот со стуком покатился по полу, оставляя на паркете черный, грязный след. Лицо Хвана мгновенно побелело. — Джисон… Джисон-а, не слушай, закрой уши! Но Джисон не мог пошевелиться. Его тело словно превратилось в кусок холодного, негнущегося гранита. Он сидел, уставившись пустым, остекленевшим взглядом в стену напротив. Звук из динамиков оборвался так же резко, как и начался — с коротким, сухим щелчком. Но это эхо… этот его собственный, счастливый стон продолжал звенеть в его голове, разбивая его мир на мелкие, грязные осколки. Вокруг зашушукались. Шёпот накатывал на него удушливой, грязной волной. — Это ведь Хан Джисон, да? Сын владельца Хан-Групп… — Офигеть… — Слышал этот стон? А строил из себя недотрогу… Джисон медленно поднялся со своего места. Его колени дрожали так сильно, что он едва не рухнул обратно на пол. Он не слышал Хёнджина, который что-то кричал ему, хватая за плечи, не видел его испуганных, полных слез глаз. Джисон резко вырвался из рук друга, развернулся и побежал. Он бежал по длинному, незатихающему коридору, мимо сотен лиц, мимо этих шепчущихся, смеющихся ртов, мимо грязных панорамных окон, в которых отражалась его собственная, растоптанная жизнь. Ему казалось, что этот грязный, неоновый звук динамиков преследует его по пятам, впиваясь в спину тысячами острых, ржавых игл.

***

Минхо проснулся поздно. Солнечные лучи уже вовсю резали глаза сквозь занавески, согревая простыни. Он лениво потянулся, переворачиваясь на бок, и его рука машинально скользнула по соседней половине кровати в поисках привычного тепла. Но простыни были холодными. Смятыми. Пустыми. Минхо резко распахнул глаза. Комната встретила его той самой звенящей, прохладной тишиной, от которой у него мгновенно сжалось сердце. Джисона не было рядом. Он сел на кровати, приглаживая растрепанные волосы ладонью. На тумбочке у зеркала лежали его ключи от Ducati, а под ними — небольшой листок бумаги, вырванный из блокнота. Минхо взял его, быстро пробегая глазами по неровным строчкам Джисона. «Ушёл на пары. Не скучай, хён. Люблю тебя». Минхо невольно улыбнулся, складывая листок вдвое и пряча его в карман джинсов, небрежно валяющихся на полу. В груди разлилось теплое, успокаивающее чувство. Всё было хорошо. Он потянулся к телефону, лежавшему рядом. Экран аппарата был темным. Минхо нажал кнопку включения. В ту же секунду телефон в его руке буквально взорвался от лавины уведомлений. Телефон вибрировал без остановки, экран мигал белым светом, а цифры непрочитанных сообщений в Какао стремительно переваливали за вторую сотню. Минхо нахмурился, чувствуя, как внутри него начинает медленно, но верно зарождаться холодная, липкая паника. Он ведь удалил переписку вчера ночью. Он стер всё. Но он забыл выйти из группового чата. Минхо судорожно разблокировал экран и открыл приложение. Лента чата летела вверх с сумасшедшей скоростью. Сообщения, мемы, гифки, смайлики — парни из компании буквально захлебывались от восторга. Чхве [9:40] ОФИГЕТЬ!!! Ли Минхо ты просто бог! Слышали это ?! Чхве [9:41] Я знал, я знал, что он его сделает! Этот принц так сладко стонет, у меня аж привстал! Чанбин [9:41] Байк твой, Минхо-я. Забирай ключи в мастерской. Видео — просто пушка. Ты уничтожил этого мажора Минхо смотрел на эти строчки, и его лицо медленно, но верно становилось мертвенно-бледным. Его дыхание перехватило, а пальцы, сжимавшие телефон, окоченели, превратившись в лед. «Нет… — застучало в его раскалывающемся виске. — Нет, нет, нет, я ведь удалил… Я ведь стер всё…» Он судорожно пролистнул ленту чата вверх, к самому началу этой лавины сообщений. И там, прямо посреди грязных шуток Чанбина, висел тот самый короткий, пятисекундный видеофайл, который он записал вчера ночью. Файл, который он отправил в порыве трусости, пытаясь сохранить свою репутацию. Минхо почувствовал, как комната вокруг него начинает медленно, безумно кружиться. К горлу подступила дикая, непреодолимая тошнота. Он сам. Своими собственными руками. Он отправил это им. Он не стер файл из отправленных, он просто удалил историю чата на своем телефоне, но для всех остальных участников группы видео осталось доступным. Он уничтожил Джисона. — Блядь… — хрипло, сорвавшимся голосом выдохнул Минхо в пустую спальню. Он подскочил с кровати так резко, что едва не упал. Натянул футболку, схватил свою тяжелую кожаную куртку, ключи от байка и телефон. Он выбежал из квартиры Джисона, даже не закрыв дверь на верхний замок. Ему нужно было ехать. Срочно. Выжать из своего Ducati все возможные обороты, долететь до университета и найти Джисона. Объяснить. Вымолить прощение. Защитить его от этой смеющейся, грязной толпы. Хотя в глубине души Минхо понимал: прощения за такое предательство не существовало. Минхо летел по улицам Сеула так, словно за ним гнались все черти ада. Он не замечал светофоров, подрезал дорогие седаны, пролетал перекрестки на красный свет, заставляя водителей испуганно тормозить и крутить пальцем у виска. Рокот двигателя Ducati сливался в его ушах в один сплошной, оглушительный рев, заглушая панический стук собственного сердца. Влажный весенний ветер хлестал его лицо сквозь приоткрытый визор шлема, но этот холод больше не приносил облегчения. В его голове упрямо, без остановки крутилась одна и та же картина: лицо Джисона, спящего на его груди под хрустальный перезвон фурин. И его вчерашний, робкий шепот: «Обещай мне… Лучше самая горькая правда, чем сладкая ложь». Минхо обещал. И Минхо солгал. Предал его самым мерзким, самым трусливым образом, какой только можно было придумать. Когда он с визгом затормозил у главного входа в университет, его байк едва не занесло на влажном асфальте парковки. Минхо заглушил мотор, сорвал с головы шлем и бросил его прямо на бак, даже не заботясь о том, что тот может упасть и разбиться. Он взлетел по серым каменным ступеням университета, врываясь в душные, пахнущие кофе и мелом коридоры первого этажа. Здесь было непривычно тихо. Пары уже начались, и длинные коридоры казались мертвыми, заброшенными. Минхо бежал вперед, тяжело дыша, заглядывая в каждое стеклянное окошко дверей лекционных аудиторий. Он искал. Искал растрепанные темные волосы. Искал тонкую, сутулую фигуру омеги. — Джисон! — хрипло крикнул Минхо в пустоту коридора третьего этажа. Его голос эхом разнесся под высокими потолками корпуса, но ответом ему была лишь мертвая, звенящая тишина. Он обежал весь корпус. Заглянул в библиотеку, в столовую, на пожарную лестницу за актовым залом, где они так часто целовались перед парами. Джисона нигде не было. Квартира… Может быть, он ушел домой? Но Минхо только что приехал оттуда, Джисон не мог успеть вернуться так быстро пешком. Минхо обессиленно прислонился спиной к холодной кафельной стене коридора, закрывая лицо руками. Его буквально трясло от бессилия. Он опоздал. Джисон уже всё узнал. Всё уже произошло. — О, гляньте-ка! Наш герой дня! — раздался за его спиной знакомый, наглый и насмешливый голос. Минхо медленно опустил руки и обернулся. В конце коридора, лениво прислонившись к перилам лестницы, стоял Чанбин. На его лице играла широкая, торжествующая ухмылка. Рядом устроились Чхве и Ким, которые при виде Минхо дружно, хрипло засмеялись, переглядываясь. — Ну что, Ли, поздравляю! — Чанбин сделал несколько шагов к нему. — Ты реально сделал это. Спор закрыт. Байк твой, ключи в мастерской у Чана. Но видео… Чувак, пустить этот звук по радио во время перемены — это был просто гениальный ход! Такого цирка наш универ еще не видел. Минхо почувствовал, как к его горлу мгновенно подступает горячая, удушливая волна ярости. Весь тот страх, вся та вина и паника, что копились в нем всё это утро, в секунду превратились в одну безумную, всепоглощающую злость. — Это вы сделали? — тихо, опасно сквозь зубы процедил он, делая шаг навстречу Чанбину. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. — Звук по радио… Это вы запустили? — Ну а кто еще? — Чхве весело оскалился, подходя ближе. — Твой файл в чате был просто подарком небес. Чанбин подкупил пацана из радиорубки, и тот врубил эту запись на всю катушку. Ты бы видел лицо этого мажора! Он сидел прямо у окна на третьем этаже. Сначала побелел как мел, а потом подорвался и побежал так, словно за ним черти гонятся. Настоящее шоу! — Ублюдки… — выдохнул Минхо. Он не стал больше говорить. Вся его ярость, вся его боль вырвались наружу в одном резком, мощном движении. Минхо сделал шаг вперед и со всей силы ударил Чхве кулаком прямо в лицо. Удар был такой силы, что парень отлетел назад, врезавшись спиной в металлическую дверь аудитории, и со стоном сполз на пол. Из его разбитого носа мгновенно потекла густая, темная кровь. — Ты че, охренел, Ли?! — заорал Чанбин, пытаясь спихнуть его с друга. Но Минхо было уже не остановить. н наносил удары вслепую, не заботясь о защите, не чувствуя боли отразбитых костяшека. Он хотел уничтожить их всех. Уничтожить за то, что они сделали, за то, что они осквернили его Джисона, за то, что превратили его собственное, хрупкое чудо в грязный цирковой номер для развлечения толпы. Драка была недолгой. Их быстро разняли подбежавшие преподаватели и охрана корпуса. — Живо из корпуса! — орал на них декан факультета, бледный от возмущения. — Ли Минхо — к ректору завтра утром! Вылетите отсюда, клянусь вам! Минхо тяжело дышал, вытирая кровь со своих разбитых костяшек. Его лицо было бледным, глаза горели диким, неукротимым огнем. Он не стал никого слушать. Развернулся, проигнорировав выкрики Чанбина, который пытался поднять с пола Чхве, и быстрым шагом направился к выходу из здания. Он вышел на парковку. Солнце теперь светило ярко, безжалостно, заливая серый асфальт своим теплым, весенним светом. Минхо подошел к своему Ducati. Его буквально трясло от бессилия и ярости. Он со всей силы ударил кулаком по кожаному сиденью байка, затем пнул тяжелым ботинком по заднему колесу. Металл жалобно, глухо звеня, отозвался на этот удар, но байк выстоял. Минхо опустился на колени прямо на грязный асфальт парковки, обхватив голову руками. Из его груди вырвался глухой, рваный стон отчаяния. — Минхо, — раздался над его головой тихий, тяжелый и до боли знакомый голос. Минхо медленно поднял голову. Перед ним, прислонившись спиной к своей старой Хонде, стоял Кристофер Бан. Он был одет в свою привычную рабочую куртку, но его лицо было непривычно серьезным, бледным и лишенным всякого сочувствия. В его темных глазах читалось лишь одно — глубокое, горькое разочарование. Чан видел всю эту сцену. Видел драку в коридоре, видел, как Минхо метался по кампусу, и слышал этот грязный, неоновый звук из динамиков во время перемены. Он приехал за накладными для мастерской, но теперь это не имело значения. Минхо медленно поднялся с колен, глядя на друга своими дикими, загнанными глазами. — Чан… я не хотел… — хрипло, сорвавшимся голосом проговорил он, делая полшага к нему. — Я удалил файл, Чан. Я стер всё вчера ночью. Я клянусь тебе, я не хотел, чтобы они… Чан не дал ему закончить. Он сделал один медленный, тяжелый шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и посмотрел Минхо прямо в душу своим холодным, всевидящим взглядом. — Ты проебался, Минхо, — тихо, но с таким гулким разочарованием произнес Чан. Каждое его слово ложилось на плечи Минхо неподъемным грузом, выбивая остатки воздуха из легких. — Ты проебался так, как только может проебаться последний ублюдок. — Чан, пожалуйста… — Не скули, Минхо, — жестко оборвал его Чан, качая головной. — Я ведь предупреждал тебя. Говорил, что в этой игре нельзя остаться чистым. Говорил, что этот мальчик слишком хрупкий для твоих грязных споров. Но ты выбрал свой Ducati. Выбрал уважение этой своей стаи гиен, выбрал свой дурацкий уличный авторитет. И ради чего? Ради куска железа? — Чан горько, беззвучно усмехнулся, переводя взгляд на сияющий матовый пластик Ducati Минхо. — Теперь этот байк твой, Ли. Забирай его. Но помни одну вещь. Каждый раз, когда ты будешь садиться на него, каждый раз, когда будешь выжимать газ на ночной трассе, ты будешь слышать этот его стон из динамиков. Будешь чувствовать запах его лавандовых слез. И эта победа будет стоять у тебя поперек горла до конца твоих дней. Ты уничтожил единственного человека, который любил тебя просто так. Без условий. Чан развернулся, сел на свою Хонду, завел двигатель и уехал, оставив Минхо одного посреди залитой солнцем парковки. Минхо стоял у своего байка, и в его ушах продолжал тонко, надрывно звенеть хрустальный фурин. Белый скат-альбинос на окне квартиры Джисона остался один. И на этот раз Минхо знал, что туман в его жизни больше никогда не рассеется.

***

Асфальт под колесами Ducati казался серой, бесконечной лентой, которая сворачивалась в узел, стремясь задушить. Минхо гнал байк по вечерним проспектам Сеула больше часа, не разбирая дороги. Он летел через мосты над мутной, серой рекой Хан, петлял по узким переулкам промзон, пролетал под неоновыми арками развязок на такой скорости, что встречный ветер превращался в плотную, ледяную стену, бьющую по шлему. Скорость, которая всегда была его спасением, его личной анестезией, сегодня отказала. Она не выдувала из головы удушливую, липкую панику. Наоборот, с каждым выжатым до упора поворотом ручки газа внутри него только крепче затягивалась петля. В ушах всё ещё звенел этот грязный, металлический звук из видео. Счастливый, страстный, прерывистый стон Джисона, который он сам — по собственной трусости и глупости — зафиксировал на телефон и отправил. Вся его гордость, вся эта репутация «опасного парня», за которую он цеплялся зубами столько лет, теперь казалась ему грудой дешевого, ржавого металлолома. Он выиграл спор.. Но цена этой победы выжгла его изнутри до состояния обугленной пустыни. Когда Минхо наконец затормозил у знакомого двора, сумерки уже окончательно укутали город в холодные, сине-черные тона. Он заглушил двигатель. Рокот мотора смолк, и на него мгновенно обрушилась зловещая, давящая тишина жилого квартала. Минхо снял шлем, повесил его на руль дрожащими руками и посмотрел вверх. Окно на тринадцатом этаже было темным. Холодным. Он медленно поднялся по бетонным ступеням подъезда. Каждый шаг давался ему с огромным трудом, словно его ноги налились свинцом. В кармане куртки привычно звякнул запасной ключ с маленьким пластиковым брелоком в виде стеклянной выдры — подарок Джисона. Этот звук теперь казался Минхо издевательским. Он поднялся, подошел к двери и замер. Дверь была не заперта. Она была слегка приоткрыта, оставляя узкую, темную щель, из которой веяло ледяным сквозняком. У Минхо внутри всё похолодело. Он осторожно, кончиками пальцев толкнул тяжелое дерево. Дверь плавно, с тихим скрипом распахнулась. В прихожей было очень холодно. Тёплый весенний воздух, который еще вчера согревал эту квартиру, полностью выветрился, уступив место сырой, промозглой сырости улицы. Но гораздо сильнее леденящего сквозняка Минхо напугала тишина. Она была огромной, плотной, осязаемой. Она буквально давила на барабанные перепонки, заползала под одежду, парализуя мысли и заставляя дыхание застревать в горле сухим комом. Раньше эта квартира никогда не молчала так зловеще. Раньше здесь всегда жила песня. Тонкий, прозрачный, хрустальный перезвон фурин сопровождал каждый его вздох, отделяя этот крошечный безопасный мир от грохочущего, равнодушного Сеула. Стеклянные колокольчики были сердцем этого дома, его оберегом, его пульсом. Они звенели, когда они готовили кимчи чиге, когда смеялись над глупыми шоу, когда засыпали под одним пледом. А сейчас они осколками лежали на полу. Минхо опустил взгляд. Прямо у порога, на светлом ламинате, сверкали сотни мелких, острых стеклянных осколков. Синие волны Джисона и его собственный белый скат-альбинос, которого они с таким трепетом расписывали, были безжалостно разбиты вдребезги. Тонкие красные шелковые шнуры валялись среди стеклянного крошева, похожие на капли пролитой крови, а узкие полоски рисовой бумаги танзаку с их сокровенными пожеланиями были порваны на мелкие части. Минхо почувствовал, как у него подкосились колени. Он сделал шаг вперед, проходя в гостиную. Джисон сидел на диване, подобрав ноги к груди и обхватив колени руками. На нем была та самая серая домашняя толстовка, капюшон которой он пытался спрятаться. Но в полумраке комнаты Минхо отчетливо видел его лицо. Бледное, осунувшееся, словно окаменевшее. В его глазах-бусинках больше не было слез. Они высохли, оставив после себя лишь мертвую, выжженную пустоту. Он смотрел в одну точку на полу — туда, где когда-то висели их колокольчики. — Джисон… — тихо, срываясь на хриплый шепот, позвал Минхо. Он сделал шаг к нему, протягивая руку. — Я могу всё объяснить. Джисон не пошевелился. Он даже не поднял головы, чтобы посмотреть на него. Его голос, когда он заговорил, прозвучал удивительно ровно, плоско и безжизненно. Словно говорил не живой человек, а неодушевленный предмет. — У тебя были недели для этого, хён, — тихо произнес омега. — Недели. Но с самого первого дня ты выбирал молчать. Скажи ты мне сам раньше… признайся честно, что это просто спор. Что это ради твоего дурацкого Ducati. Я бы… я бы, может, даже подыграл тебе. Правда. Я ведь такой наивный, такой глупый. Мне бы хватило даже этой фальшивой иллюзии тепла. Но ты предпочел молчать. Джисон медленно повернул голову и посмотрел на Минхо. В этом взгляде не было злости. Не было ярости или желания отомстить. Только бесконечная, мертвая усталость человека, у которого вырвали душу. — Больнее всего было понять, что каждый раз, когда ты говорил, что тебе хорошо здесь… …ты уже знал, чем все закончится. Минхо почувствовал, как перехватило дыхание. — Я люблю тебя… Слова сорвались сами. Слишком поздно. Джисон на секунду закрыл глаза. Из уголка ресниц всё-таки сорвалась одна слеза. — Я знаю. Именно поэтому так больно. Он подошёл к двери, открывая её шире. Долго смотрел на Минхо. А потом очень тихо сказал: — Уходи. Проходя мимо прихожей, Минхо снова наступил на стекло. Осколки тихо звякнули под подошвой. Совсем недавно этот звук встречал его дома. Теперь он провожал его навсегда. Дверь закрылась, и Джисон остался один. В квартире больше не звучали фурин. Только ветер, проходящий через открытое окно, всё ещё пытался найти стеклянные колокольчики, не понимая, что звенеть больше нечему.