Цена высшего балла

Февраль 1942 года выдался беспощадным. Лютые, звенящие морозы сковали Псков, превращая заснеженные улицы в мертвые ледяные коридоры. С момента нацистской оккупации города, где осела семья Гольд после бегства из Германии, прошло уже долгих полгода. Полгода, которые стерли из памяти прежнюю сытую жизнь и превратили каждый день в изнурительную борьбу за глоток воздуха. Теперь на верхней одежде каждого из них — от мала до велика — красовалось клеймо: шестиконечная желтая звезда, наспех вырезанная из грубой ткани. Сара чувствовала себя заживо погребенной под лавиной собственной вины. Нацистские расовые законы, настигшие их и здесь, были непреклонны: еврейская кровь наследовалась исключительно по матери. А значит, вся многочисленная русская родня Дмитрия Николаевича, у которой они надеялись найти спасение, из-за Сары и Леи тоже оказалась запятнана в глазах оккупантов. Их всех загнали за колючую проволоку гетто. Жизнь здесь измерялась крохотным, серым, похожим на глину кусочком суррогатного хлеба весом в сто граммов. Это было всё, что полагалось им на сутки. После семи вечера над бараками и покосившимися домами воцарялся мертвый час — за любой шаг за порог жилища полицаи стреляли без предупреждения. В тесной, выстуженной комнате пахло сыростью и бедой. Кузины Леи, делившие с ними этот ад, в моменты крайнего отчаяния глухо ненавидели Сару за то клеймо, которое она принесла в их дом. Но в глубине души каждая из них понимала: её вины здесь нет. Это время сошло с ума, а не они. За долгие месяцы беспросветного голода все они страшно, до неузнаваемости исхудали. Глаза запали, скулы заострились, а кожа приобрела мертвенно-серый оттенок. Старших кузенов, крепких русских парней, угнали на фронт еще летом сорок первого, в первые дни войны, задолго до того, как передовые отряды Вермахта ворвались в Псков. От них не было никаких вестей. — Скорее бы эта проклятая зима закончилась… — Настя тяжело, со свистом вздохнула, кутаясь в рваный шерстяной платок, и перевела тусклый взгляд на сестру. Насте исполнилось двадцать, но выглядела она сейчас как изможденная старуха. — Этот голод меня доконает. — И не говори, — отозвалась шестнадцатилетняя Рита. Она сидела у промерзшего окна, стараясь поймать остатки блеклого дневного света. — Скоро речка начнет таять. Можно будет попробовать пробраться к воде и наловить рыбы. Я думаю, мы этим с Мишкой и займемся, как только потеплеет. Рита посмотрела на младшего брата. Десятилетний Мишка сидел на полу, прижав колени к груди, и тихонько грел дыханием свои опухшие от холода пальцы. Лея молчала. Из всех детей, собравшихся в этой комнате, она была самой старшей. Ей уже исполнилось двадцать шесть. Её темные, как уголек, глаза, которые когда-то так поразили холеного немецкого аристократа в Берлине, теперь смотрели на мир с глухой, застывшей скорбью. Она сидела неподвижно, словно каменное изваяние, слушая тихий шепот сестер. Лея понимала, что до весны многие из них могут просто не дожить. Сто граммов хлеба и ледяная вода — это был слишком медленный способ жить и слишком быстрый способ умереть. Здоровье Дмитрия Николаевича было окончательно подорвано. Голод и жестокие берлинские побои сокрушили некогда крепкого мужчину — он почти не поднимался с кровати, хрипло и тяжело дыша. Сара, раздавленная чувством вины, недоедала вдвойне. Она тайком отдавала свои крошечные крошки хлеба Насте, Рите и маленькому Мише. У этих детей не было матери — она умерла в родах, когда Мишка только появился на свет. Их отец, родной брат Дмитрия Николаевича, перед самым уходом на фронт умолял старшего брата позаботиться о сиротах. И Сара выполняла это обещание ценой собственной жизни. У неё самой уже едва хватало сил, чтобы просто подняться со стула, не говоря об адских поисках работы, в которой ей, как еврейке, везде отказывали с ледяной жестокостью. — Если бы не это проклятое еврейское клеймо, нас бы не держали впроголодь! Нас бы вообще здесь не было! — Настя судорожно металась из угла в угол выстуженной комнаты, кусая губы. Она была единственной, кто еще мог работать. Каждую ночь девушка из последних сил мыла полы в оккупационной больнице за дополнительный кусок черствого пайкового хлеба, который потом на черном рынке чудом обменивала на крошечный, прозрачный ломтик сала для Миши. Вдруг тишину барака разорвал оглушительный, бесцеремонный стук в дверь. Лея не успела даже повернуться к задвижке, как хлипкое дерево треснуло под ударом тяжелого кованого сапога. В комнату ворвались немецкие солдаты. Не говоря ни слова, они хватали исхудавших людей за шиворот, валили на пол и буквально волокли по деревянным половицам наружу. Из окон полетели скромные пожитки. Через секунду Лея, её родители и перепуганные дети оказались на улице, безжалостно швырнутые в глубокий, колючий февральский снег. Мороз мгновенно обжег бледную кожу. — Расстрелять этот еврейский мусор на месте. Трупы — в грузовик, — лениво скомандовал высокий офицер, поправляя воротник тяжелой шинели. Лея замерла в сугробе. Она всю свою осознанную жизнь росла в Берлине и говорила на безупречном, чистом немецком языке. От страшного, обыденного осознания его слов внутри неё что-то взорвалось. Спустя шесть лет молчания ей снова пришлось заговорить на языке тех, кто пришел её убить. — Стойте! Остановитесь, прошу вас! — её звонкий, чистый голос без единой фальшивой ноты разрезал морозный воздух Пскова.  — Они не евреи! Посмотрите их паспорта, они русские! Пожалуйста! Девушка попыталась подняться со снега, протягивая руки к командиру, но стоявший рядом конвоир наотмашь ударил её прикладом карабина по плечу. Лея вскрикнула и снова упала, хватая ртом ледяной воздух. Офицер, уже собиравшийся отвернуться, резко замер. Его брови взлетели вверх. Настоящий берлинский говор, без малейшего намека на славянский акцент, посреди замерзающего русского гетто прозвучал как гром среди ясного неба. Он медленно подошел к лежащей в снегу девушке и наклонился, заглядывая в её лицо. На его губах заиграла загадочная, хищная ухмылка. — Вы говорите по-немецки? Надо же… Я действительно не слышу акцента. Удивительно. Допустим, они русские. А ты? Кто ты такая, фройляйн? — Еврейка, — коротко бросила девушка, глядя ему прямо в глаза.  Офицер удивленно вскинул брови. — Вот как… Мне даже стало любопытно. Он брезгливо перешагнул порог барака и прошел внутрь. Сняв тяжелую кожаную перчатку, Мюллер достал с полки документы, на которые из последних сил указал Дмитрий Николаевич. Немец бегло просмотрел их и хмыкнул: — И правда русские… Ну что ж, зачем тогда такому таланту пропадать? Он скользнул сальным, оценивающим взглядом по замершей от ужаса Насте и совсем юной, сжимающейся в комок Рите. — Скоро приедет новый главнокомандующий, займет пост на время моего отсутствия. Ему такие точно понравятся. Офицер обернулся к Лее, сузив глаза: — А где же твой паспорт, фройляйн? Лею грубо заволокли со снега обратно в дом. Трясущимися от холода пальцами девушка достала из старой кожаной сумочки свой прежний немецкий паспорт. — Успели сбежать, получается? — Мюллер медленно листал серые страницы, выискивая штампы и зловещую отметку о расовой принадлежности.  — Гольд… Переводится как «золотая». И вправду золотая? Он окинул её взглядом: исхудавшая, темноволосая, хрупкая, похожая на надломленный тростник. — А русским вы так же хорошо владеете? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, сухо добавил: — Я группенфюрер Герман Мюллер. Лея упорно молчала, сжав зубы. — Отвечать, когда я задаю вопрос! — внезапно перешел на ломаный, лающий русский язык Мюллер. Он резко шагнул вперед и с размаху обрушил тяжелую ладонь на бледное лицо Леи. Хлесткая пощечина эхом отозвалась в тесной комнате. Девушку отшатнуло назад, на губе выступила кровь. Только Лея собиралась заговорить, готовая взмолиться о пощаде ради плачущего в углу Мишки, как на улице, совсем близко, послышались глухие автоматные очереди и истошные крики. — Не бойся, — Мюллер спокойно повернулся к окну, даже не вздрогнув.  — Это евреи по соседству, на другой улице. У вас тут целый район… Большинство полегло еще полгода назад, в сорок первом. Приехав сюда, я был искренне удивлен, что вы все еще копошитесь в этой грязи. Пришлось лично исправлять это досадное недоразумение. Его взгляд упал на стол, где на треснувшей тарелке лежало несколько сиротливых сухариков — то самое печенье, которое Сара и Лея пекли из остатков пайковой муки для детей. Мюллер бесцеремонно взял один кусочек и отправил в рот. Он медленно жевал, и на его строгом, покрытом глубокими морщинами лице внезапно выдавилась сытая ухмылка. Эта еврейская девчонка, прожившая всю сознательную жизнь в Берлине, умудрилась вернуть старого генерала на родину всего одним кусочком домашнего печенья. Это был вкус настоящей, довоенной Германии. — Кто готовил? — спросил группенфюрер, и в его голосе впервые прорезался неподдельный интерес. — Я… Я готовила, — наконец подала голос Лея. Её колени крупно дрожали, а немецкая речь прозвучала тихо и надрывно. — Ну тогда… ради развлечения, почему бы и нет? — Мюллер медленно поднялся, оправляя полы своего роскошного зимнего офицерского пальто.  — Собирай вещи, фройляйн. Ты едешь со мной. Окажешь услугу Рейху. Лея замерла. Она понимала, что этот приказ — её единственный шанс спасти семью от немедленного расстрела, но цена этого спасения могла оказаться страшнее смерти.  Пока Лея судорожно пыталась сообразить, что происходит, её разум отказывался верить в худшее. Куда её везут? С какой целью? Убить? Но зачем тогда этот зверь в погонах велел собрать вещи? В голове набатом стучала пустота. Автоматные очереди на соседней улице раздавались одна за другой — сухие, хлесткие, обрывающие чьи-то жизни. Лея спотыкалась, пока солдаты подталкивали её к выходу. Но стоило ей переступить порог барака и оказаться на обжигающем морозе, как сердце девушки пропустило удар. Во дворе не было никого. Ни матери, ни отца, ни испуганных кузин, ни маленького Мишки. Лишь примятый, окровавленный снег и пустая, звенящая тишина. — Куда делась моя семья?! — Лея рванулась в сторону, дико оглядываясь по сторонам и пытаясь разглядеть хоть какой-то след в серой февральской мгле. Голос сорвался на крик.  — Вы же… вы же не убили их?! Пожалуйста, скажите! Герман Мюллер даже не повернул головы. Он подошел сзади, бесцеремонно и грубо запустил пальцы в её густые темные волосы и с силой сжал их, наматывая на кулак. Лея вскрикнула от резкой боли. Одним мощным рывком группенфюрер швырнул хрупкую девушку на колени прямо в глубокий сугроб. — Заткнись, — процедил Мюллер ледяным, не терпящим возражений тоном.  — И не смей издавать ни единого звука без моего разрешения. Здесь вопросы задаю я. Не разжимая кулака, он буквально поволок Лею за волосы по замерзшей земле к урчащему мотором штабному автомобилю.  Конвоиры равнодушно распахнули заднюю дверь, и девушку грубо впихнули в холодный кожаный салон. Машина тронулась, везя ее в  страшную неизвестность. Они ехали по притихшему, оккупированному Пскову, пока не остановились перед высокими коваными воротами. За ними возвышался большой двухэтажный дом, когда-то принадлежавший местному партийному руководству, а теперь превращенный в особняк немецкой комендатуры. Лею высадили и повели через черный ход, но она едва замечала дорогу. Душа и тело выли от невыносимой боли за родных. Что с ними? Живы ли они? Спрятались или их угнали в другую часть гетто? Лея вспомнила, как несколько месяцев назад нацистские солдаты ради пьяного веселья расстреляли их старенькую русскую бабушку прямо на крыльце её дома. Этот кошмар стоял у неё перед глазами. Она была совершенно не готова потерять кого-то еще Конвоиры привели Лею в полутемный, пахнущий сыростью и мышами чулан на первом этаже особняка. Из мебели здесь была только старая железная раскладушка с провисшей сеткой — единственное место, отдаленно похожее на то, где можно было спать. Мюллер вошел следом, его грузная фигура загородила дверной проем. — Теперь ты моя игрушка, — группенфюрер хрипло, самодовольно рассмеялся, оглядывая каморку.  — Будешь меня веселить, вкусно кормить, и тогда, возможно, проживешь чуть дольше, чем твои сородичи. В этой хрупкой, исхудавшей девушке генерал находил какую-то странную, извращенную забаву. Но больше всего им двигало банальное чревоугодие. Мюллер был невероятно падок на хорошую еду, а вкус того берлинского печенья разбудил в нём дремлющего зверя. — Приготовь мне ужин, — скомандовал он, снова шагнув к ней вплотную. Его пальцы со знакомой, тупой жестокостью принялись наматывать густые черные волосы себе на кулак, заставляя Лею запрокинуть голову.  — На кухне полно продуктов. Но даже не вздумай жрать сама. Всё это — только для меня. И упаси тебя бог выйти за порог дома. Мои часовые стреляют без предупреждения. Он резко отпустил её и вышел, громко захлопнув дверь. Оставшись одна, Лея едва сдерживала рвущиеся наружу слезы. Горло сдавило спазмом. В эту минуту она с леденящей ясностью почувствовала себя именно тем, кем её называли со стендов нацистской пропаганды: мусором, недочеловеком, низшей ступенью общества. Вся её гордость, её высшие баллы в университете — всё это было растоптано грязным кованым сапогом. Сглотнув горькую слюну, Лея медленно сняла свое старое зимнее пальто и аккуратно повесила на гвоздь, грубо вбитый в серую штукатурку стены. На просторной, сияющей кафелем и хромом штабной кухне никого не было. Лея подошла к раковине и открыла кран. Горячая вода тонкой струей ударила по рукам, приятно, до покалывания обжигая онемевшую, искусанную морозом кожу. Глядя на стекающие капли, девушка горько усмехнулась. Навыки психоанализа, которые она так усердно изучала в Берлине, вернулись к ней сами собой. Она вдруг отчетливо поняла, почему этот жестокий старик так вцепился в её стряпню. Сукин сын просто смертельно скучал по своей беззаботной, сытой жизни в Германии, где он мог целыми днями безнаказанно набивать брюхо в лучших ресторанах. Война изменила всех, но Мюллера она превратила в раба собственных желудочных капризов. Лея открыла тяжелую дверцу кладовой, заставленную банками с тушенкой, мешками с белой мукой и ящиками со свежими овощами — роскошь, за которую в гетто люди отдавали жизни. Ей предстояло приготовить ужин для палача своей семьи, и от каждого её движения теперь зависело, наступит ли для неё завтрашний день. К назначенному часу Лея накрыла в просторной столовой особняка по-настоящему роскошный стол. Из скудных, но качественных армейских припасов ей удалось сотворить чудо, неуловимо пахнущее довоенным Берлином. Пряный аромат запеченного мяса и тушеной капусты с яблоками заполнил комнату, вытесняя въевшийся запах чужой штабной канцелярии. Мюллер набросился на еду с животным ожадлением. Он шумно жевал, не заботясь о манерах, и на его лице проступали багровые пятна сытого удовольствия. — Черт… Сука, как же это вкусно! — грубо выругался группенфюрер, утирая жирные губы белоснежной салфеткой. Он поднял на Лею осовевший, захмелевший взгляд.  — Ладно. За это разрешаю тебе тоже поесть. Живо садись. Не дожидаясь ответа, Мюллер бесцеремонно схватил её за тонкое запястье и с силой усадил на соседний тяжелый стул. Он щедро плеснул в фарфоровую тарелку густого дымящегося рагу и пододвинул к ней. Живот Леи предательски заурчал. Всё это время внутри него стоял изматывающий, тупой узел боли от многомесячного недоедания. Девушка замерла, глядя на мясо. Сидеть с этим чудовищем за одним столом, принимать из его рук пищу казалось ей абсолютным, несмываемым предательством своего народа. Этот человек, представитель высшей верхушки Рейха, лично, одним росчерком пера отдавал приказы кромсать, расстреливать и стирать с лица земли её еврейскую общину. Но измученный организм тоже предавал Лею. Внутри не возникло благородного отторжения, не подступила мерзкая тошнота от нацистского угощения. Наоборот — первобытный инстинкт выживания взял верх. Дрожащими руками она взяла приборы и сделала первый глоток. Это была чистая, животная блажь. Только после плотного ужина Лея впервые за долгие месяцы почувствовала, как по венам разливается настоящее, живое тепло. Одежда больше не казалась такой ледяной, а пальцы наконец согрелись. Наверное, все жители замерзающего, умирающего от голода Пскова сейчас мечтали об этой тарелке супа. Вот только её душа в этот момент рвалась на мелкие осколки. Желудок был полон, но сердце выло от ужаса. Где её мама? Где искалеченный отец? Где Настя, Рита и маленький десятилетний Мишка, который так просил кушать сегодня утром? Живы ли они вообще, пока она здесь, в тепле, набивает брюхо по приказу нациста? Горячие, горькие слезы беззвучно покатились по её щекам, прожигая насквозь и без того бледную, воспаленную от пережитого кожу лица. Лея закрыла лицо руками, содрогаясь в беззвучном плаче прямо за генеральским столом. Мюллер лишь сыто ухмыльнулся, наливая себе очередной бокал вина. Для него её слезы были лишь забавным фоном к удачному ужину.  Утром Лея встала с первыми лучами солнца. В её крохотной каморке не было окон, и о наступлении нового дня можно было догадаться лишь по глухому, далёкому шуму просыпающегося штаба. Огромный двухэтажный особняк комендатуры дышал сытой, уверенной силой, но для Леи во всем этом великолепии Мюллер выделил лишь эту сырую конуру. — Доброе утро, господин группенфюрер, — тихо произнесла Лея, проходя в кабинет и бережно ставя на массивный стол чашку свежезаваренного чая. — Лея, Лея, Лея… — протянул Мюллер, смакуя её имя, словно заевшая граммофонная пластинка. Он оторвался от бумаг и окинул её брезгливым взглядом.  — Господи, как ты можешь быть перед мной в таком виде? На девушке было её платье — обыденное, строгое, черного цвета с простым тканевым поясом. За последние месяцы оно стало ей великовато и теперь висело на исхудавших плечах, как саван. — Вы, варвары, так любите черный? Сами чумазые, дикие, и одежду носите соответствующую, — Мюллер раздраженно дернул плечом. Он придвинул к себе чистый бланк и размашистым, корявым почерком набросал длинный список продуктов. Передав листок Лее, он добавил: — Отправишься под конвоем на рынок. И найди себе какое-нибудь приличное платье. Ты выглядишь слишком грязной, мне противно на тебя смотреть. Он на секунду задумался, крутя в руках дорогую ручку, а затем ухмыльнулся: — К вечеру затопишь баню на заднем дворе. Если сделаешь всё безупречно и пар будет хорош, я, так и быть, проявлю милость. Разрешу тебе помыться после меня. Мужчина поднялся и вышел из кабинета, оставив Лею одну со списком в руках. Весь этот день превратился для неё в сплошной, изнурительный кошмар. На рынке Пскова, под бдительным надзором автоматчика, она выискивала среди голодных, оборванных местных жителей лучшие куски мяса и овощи, припрятанные торговцами для немцев. Ей было невыносимо стыдно смотреть в глаза своим соотечественникам, пока конвоир расчищал перед ней дорогу прикладом. Но настоящий ад начался на заднем дворе особняка. Возле бревенчатой бани лежала гора неколотых, обледенелых березовых дров. Сил поднимать тяжелый колун у истощенной Леи почти не было. Руки дрожали, топор то и дело срывался, отдаваясь тупой болью в плечах и разбитом конвоиром суставе. Ледяной февральский ветер обжигал лицо, смешиваясь с каплями пота. Ей казалось, что она сойдет с ума от этой непосильной, рабской работы, но другого выбора система ей не оставляла. Сжав зубы до хруста, она колола полено за поленом, таскала охапки к печи и раздувала пламя. К позднему вечеру Лея буквально валилась с ног. Тело гудело от дикой усталости, а ладони были стерты в кровь. Сил на то, чтобы воспользоваться обещанной Мюллером баней и смыть с себя копоть, у неё просто не осталось. Едва дыша от изнеможения, Лея доковыляла до своего полутемного чулана и, прямо в одежде, рухнула на жесткую железную раскладушку. Ресницы мгновенно сомкнулись, и девушка провалилась в глубокий  сон.  Дни Леи превратились в бесконечную, серую ленту из изнурительного труда и методичного, изощренного морального садизма. Мюллер не упускал ни единой возможности, чтобы уколоть её, напомнить, что она — лишь досадная ошибка природы, существо, застрявшее где-то посередине между животным и человеком. Его издевки, произносимые сытым, ленивым тоном, въедались в подсознание, словно копоть от банной печи. Но была во всём этом кошмаре одна странная, уродливая метаморфоза военного времени, которая, как ни парадоксально, сохраняла Лее жизнь и неприкосновенность. По вечерам, когда в особняке зажигались парадные люстры и звенел хрусталь, Мюллеру и его приближенным присылали местных русских красавиц — испуганных, бледных девушек, которых полицаи сгоняли со всего города, дабы утолить плотский голод ненасытных, зажравшихся немецких чинов. В эти ночи за стенами её чулана гремела пьяная музыка, раздавался чужой хохот и девичьи слезы. Однако порог каморки Леи никто никогда не переступал. Разделить постель с еврейкой для любого офицера Вермахта или СС было равносильно не просто должностному преступлению, а тягчайшему, несмываемому предательству Третьего рейха. Жестокий расовый закон, который Лея когда-то со страхом обсуждала с родителями в берлинской квартире, здесь, в оккупированном Пскове, парадоксальным образом стал её невидимым щитом. Офицеры брезгливо отводили от неё глаза, полицаи плевали ей вслед, но никто со дня оккупации так и не посмел посягнуть на её девичью честь. Для них она была ядом. Грязью, к которой смертельно опасно прикасаться. Лея научилась ценить эту свою вынужденную, пугающую изоляцию. Быть неприкасаемой в логове врага означало иметь право на собственное тело, даже если душа была разорвана в клочья. Наступило утро того самого важного приема. По приказу Мюллера Лея надела купленное на рынке красное платье — без знаков отличия, без желтой звезды, которую ей временно приказали снять, чтобы не портить аппетит важным берлинским гостям. На кухне уже шкворчало мясо, а в столовой выстраивались ровные ряды тяжелых серебряных приборов. Лея стояла у огромной плиты, её лицо горело от жара, а руки методично нарезали свежий хлеб. Она знала, что гости уже прибыли и сейчас рассаживаются за столом. Среди них был и тот самый новый командующий, чье имя Мюллер произносил с особым, приторным почтением. Фридрих Кёниг, ей казалось чем-то отдалено знакомым. Девушка глубоко вздохнула, взяла в руки тяжелый серебряный поднос с дымящимся мясом и, толкнув бедром массивную дубовую дверь, шагнула в сияющий зал столовой.