Цена высшего балла

После стремительного ухода Леи Фридрих долго не мог прийти в себя. Внутренний зверь, которого он так усердно сдерживал все эти годы, требовал выхода. Кёниг метался по спальне, пытаясь выплеснуть безумную энергию: сначала яростно отжимался от пола до седьмого пота, а после и вовсе вышел в глухую ночную прохладу двора. Схватив топор, он принялся остервенело колоть дрова, заготавливая их с огромным запасом. Каждый удар по поленьям разносился в темноте глухим эхом, помогая заглушить лихорадочный стук сердца. В это время Лея в своей комнате дрожащими руками стягивала с себя порочное алое платье и жесткий корсет. Избавившись от чужого наряда, она спрятала его в самый дальний ящик комода. На смену шелку пришла свободная белая ночная сорочка чуть выше колена. Она мягко ложилась по фигуре, слегка подчеркивая талию, а ее края украшало изящное кружево. Уснуть Лея смогла только под утро. Стоило закрыть глаза, как в голове с пугающей четкостью прокручивался этот настойчивый поцелуй, его горячие ладони на ее бедрах и то, с какой одержимостью и пугающей властью он вцепился в нее. «Неужели, если бы я не была против, он действительно рискнул бы своим званием штандартенфюрера?» — эта мысль жгла изнутри. Но это было невозможно. Ни в этой жизни, ни в какой-либо другой. Саму мысль о добровольной близости с палачом своего народа Лея не могла и не хотела впускать в свою голову. Утром её разбудил настойчивый стук. Это был он. Но девушка даже не подумала убрать стул и открыть замок. — Лея, открой. Мне нужно объясниться с тобой, — раздался из-за двери приглушенный, но твердый голос Фридриха. Гольд замерла на постели, словно немая. Горло пересохло, она не смогла проронить ни слова, демонстрируя свое глухое сопротивление. В конечном итоге затянувшаяся тишина заставила штандартенфюрера сдаться — он развернулся и уехал на службу, так и не поговорив с ней. Подойдя к окну, Лея проводила взглядом уезжавшую служебную машину. Ей отчаянно хотелось глотнуть свежего воздуха. Накинув на сорочку теплую вязаную кофту, она спустилась вниз и толкнула тяжелую входную дверь, собираясь выйти во двор. — Вы не можете выходить, — на ломаном русском отчеканил немецкий солдат, мгновенно преградив ей путь прикладом карабина. На крыльце теперь дежурил конвой. — Почему? — Лея опешила, отступая на шаг назад. — Распоряжение господина штандартенфюрера, — сурово ответил часовой, красноречивым жестом показывая девушке, что ей лучше немедленно зайти обратно в дом. Ну вот и всё. Теперь Фридрих лишил её даже крохотного права дышать весенним воздухом во дворе. Захлопнув дверь, Лея принялась мерить шагами просторную гостиную, ходя туда-сюда между креслами и запертыми окнами. Одиночество и неизвестность сводили с ума, и Лея отчетливо понимала: после вчерашнего бунта Кёниг точно не даст ей спокойной жизни Дверь резко, с грохотом распахнулась нараспашку. На пороге, тяжело дыша, стоял сам группенфюрер Мюллер. Лея инстинктивно отпрянула назад, прижимая ладонь к груди. — Приветствую, господин группенфюрер. Вы… уже вернулись? — её голос дрогнул. Она не просто не была рада его видеть — Мюллер пугал её до судорог. Особенно теперь, после страшного известия о том, как они измывались над её маленькой Ритой. В ее глазах он больше не был высокопоставленным офицером — он был животным, чудовищем, виновным в смерти её сестры. Вслед за группенфюрером в прихожую вошли трое солдат конвоя. Они волокли по полу окровавленного мужчину средних лет. Тот едва держался на ногах, хрипел и что-то бессвязно бормотал на незнакомом языке. — Он подыхает! Живо переводи, что эта скотина говорит! — приказал Мюллер, тяжело дыша.  — Это еврейский шпион. Нужно срочно узнать, что ему удалось выведать и что он успел передать своим. Наш герр доктор сказал, что ему осталось недолго. Выпил какой-то яд перед поимкой, выродок. Лея судорожно сглотнула, глядя на умирающего. — Я не знаю иврита, — ответила она коротко громко. Это было правдой лишь наполовину. Благодаря матери Лея прекрасно понимала язык, хотя сама никогда на нем не разговаривала. Мужчина на полу приоткрыл залитые кровью глаза. Взглянув на Лею, он из последних сил прохрипел на иврите: «Красная армия придет… уже близко. Меньше недели в пути осталось… Будут прорывать оккупацию. Надо им помочь… Передай нашим, чтобы подготовились. Рвать немцев изнутри…» Эта внезапная, тонкая нить надежды так сильно растрогала Лею, что её лицо на мгновение дрогнуло, а в глазах блеснули слезы. Одной этой секунды слабости хватило, чтобы проницательный Мюллер всё понял. Вдруг изо рта пленного хлынула темная кровь, он содрогнулся и замер на полу, перестав дышать. — Что он сказал?! — Мюллер мертвой хваткой вцепился в плечо Леи. — Я… я не знаю. — Говори, еврейская сука! — взревел группенфюрер и наотмашь врезал ей сильнейшую пощечину. Удар был такой силы, что Лея отлетела в сторону и упала на ковер. Мюллер подскочил, рывком поднял её на ноги за ворот вязаной кофты и с треском сорвал её с девичьих плеч, швырнув на пол. — Тебе это больше не потребуется! Грубо схватив Лею за густые вьющиеся волосы, Мюллер поволок упирающуюся девушку на улицу прямо в одной тонкой ночной сорочке. На крыльце конвоиры безмолвно расступились. — Я даю тебе последний шанс, Лея! И только потому, что ты хорошо мне служила! — рявкнул Мюллер, заставляя её поднять голову. — Что этот обрезанный тебе сказал?! — Я не знаю, группенфюрер… Я не говорю на иврите! — сквозь слезы выкрикнула она. Лея не могла предать. Не могла выдать немцам эту великую тайну о скором наступлении Красной армии, даже ценой собственной жизни. Она стояла босиком на холодной, промерзшей земле, чувствуя, как резкий весенний ветер безжалостно задувает под тонкую ткань сорочки, обнажая колени. — Я давал тебе возможность… — процедил Мюллер и со всей силы ударил её кулаком по лицу. Лея со стоном упала на землю, изо рта потекла кровь. Не давая ей прийти в себя, Мюллер снова вцепился пальцами в её волосы и, не обращая внимания на крики, поволок беззащитную девушку по грязи в сторону своей служебной машины.  Мюллер привёз Лею в мрачное, пахнущее сыростью и хлором подвальное помещение комендатуры — смотровую, которая на самом деле служила комнатой для допросов с пристрастием. Конвоиры грубо швырнули хрупкую девушку на массивный железный стул и намертво пристегнули её запястья кожаными ремнями к подлокотникам. Босые ноги мгновенно окоченели от ледяного бетонного пола. Герман Мюллер не спеша подошёл к железному медицинскому столику. С глухим стуком он поставил на него небольшую продолговатую коробку, откинул крышку и извлёк оттуда длинные толстые иглы, зловеще блеснувшие в свете одинокой тусклой лампы. — Надеюсь, Фридрих не сильно огорчится, что я немного подпорчу его любимую игрушку, — с леденящей душу усмешкой произнёс группенфюрер. Он покрутил в пальцах одну из игл и медленно, с наслаждением подошёл к замершей от ужаса девушке. — Говори, девочка. Что тебе сказал этот шпион перед смертью? Как звали его связных? — его голос звучал вкрадчиво, почти ласково, отчего становилось ещё страшнее. Весь тот страх, нескончаемый, каждодневный, который Лея испытывала в доме рядом с непредсказуемым Кёнигом, не шёл ни в какое сравнение с тем животным, парализующим ужасом, который охватил её сейчас. Разум кричал от боли, лицо горело после ударов Мюллера, а перед глазами плыли кровавые круги. Она отчётливо понимала: из этой комнаты живой ей не выйти. Группенфюрер забьёт её до смерти, замучает этими иглами, но не остановится. И всё же сдаваться Лея не собиралась. Образ замученной до смерти маленькой Риты стоял перед её глазами. Ради сестры, ради Родины, ради тех партизан и советских солдат, которые прямо сейчас прорывали оккупацию и были всего в неделе пути от города, ей оставалось только одно — молчать. До самого последнего вздоха. Лея крепко зажмурила глаза, до крови закусила губу и приготовилась к первому удару, не проронив ни звука. Каждая секунда в этом сыром подвале превратилась для Леи в бесконечный, разрывающий сознание ад. Мюллер не торопился. Он действовал с расчетливой, извращенной жестокостью опытного палача, получая видимое удовольствие от беспомощности своей жертвы. Сначала наступила оглушающая, острая боль. Группенфюрер зафиксировал ее дрожащие пальцы на подлокотнике и медленно, с хрустом начал загонять толстые стальные иглы глубоко под ногти. Лея выгнулась всем телом, кожаные ремни до крови врезались в запястья. Дикий, истошный крик застрял в горлу, превратившись в хриплый, удушающий стон. Из-под ногтевых пластин тонкими струйками заструилась багровая кровь, пачкая безупречно белое кружево сорочки. — Ну же, дрянь, говори! — шипел Мюллер, тяжело дыша ей прямо в лицо. Не получив ответа, он озверел. Группенфюрер отбросил иглы и наотмашь, с размаху ударил ее тяжелым кулаком по лицу, то в одну, то в другую щеку. Голова Леи беспомощно моталась из стороны в сторону, губы мгновенно разбились, а бледная кожа покрылась страшными багровыми кровоподтеками. На сорочку закапали новые капли крови. Но Мюллеру этого было мало. Измываясь над беззащитной девушкой, он резко вцепился пальцами в ее шею и начал остервенело душить. Его сильные, безжалостные руки перекрыли Лее кислород. Она отчаянно захрипела, пытаясь сделать хотя бы глоток воздуха, перед глазами поплыли черные пятна, а легкие начало жечь невыносимым огнем. Группенфюрер ослаблял хватку лишь на секунду, давая ей судорожно вздохнуть, а затем с новой силой сжимал пальцы на ее горле, заставляя девушку балансировать на грани обморока. Она была полностью во власти этого монстра. Тонкая ночная сорочка была разорвана на плече, обнаженное тело колотило от ледяного холода подвала и болевого шока. Мюллер продолжал избивать ее, нанося удары по телу, превращая каждый сантиметр ее кожи в сплошной синяк. Лея уже едва понимала, где находится. Сознание уплывало, но сквозь эту невыносимую, адскую боль в ее мыслях упрямо билось последнее: «Молчи. Ради Риты. Ради Родины. Молчи». Она не произнесла больше ни одного слова.  Железная дверь смотровой с оглушительным грохотом слетела с петель, ударившись о каменную стену. На пороге стоял Фридрих Кёниг. Его шинель была распахнута, фуражка отсутствовала, а тяжелое дыхание выдавало то, с какой безумной скоростью он мчался сюда через весь город, наплевав на все приказы. Увидев то, во что превратили Лею, он на мгновение замер. На ней не осталось живого места, пальцы были изувечены иглами, а на шее чернели страшные следы от удушения. В глазах штандартенфюрера вспыхнуло такое первобытное, леденящее бешенство, что двое конвоиров у двери инстинктивно схватились за автоматы. Но Кёниг даже не посмотрел на них. Опережая любое движение, он стремительно шагнул вглубь комнаты, на ходу выхватывая из кобуры свой парабеллум и направляя его прямо в грудь оцепеневшего Мюллера. — Назад! — рявкнул Фридрих. Его голос сорвался на опасный, утробный рык.  — Отошел от нее, Герман! Быстро! Мюллер медленно поднял руки, на его лице удивление мгновенно сменилось злой, торжествующей усмешкой. Он понял, что нащупал слабое место своего подчиненного. — Ты с ума сошел, Кёниг? — процедил группенфюрер, косясь на дуло пистолета. — Наставляешь оружие на старшего по званию? Ради этой еврейской шпионки? Да тебя под трибунал отдадут прежде, чем ты успеешь выйти из этого подвала. Это измена Рейху! Фридрих прекрасно понимал, чем рискует. Прямо сейчас, на глазах у конвоя, он рушил свою блестящую военную карьеру, подставлял под удар свою жизнь и шел на открытый мятеж. Но смотреть на то, как Мюллер медленно убивает Лею, он физически не мог. Страсть, ревность и глубокое, тщательно скрываемое человеческое чувство к этой девушке окончательно выжгли в нем образ примерного офицера. Кёниг сделал глубокий вдох, заставляя себя опустить пистолет, но не пряча его в кобуру. Ему нужно было переиграть Мюллера на его же поле, дать ложное, но весомое оправдание своему безумству, чтобы увести Лею живой. — Она не шпионка, группенфюрер, — хладнокровно, но сдерживая дрожь в голосе, произнес Фридрих, делая шаг к окровавленному железному стулу.  — Я учился вместе с ней в одном университете в Берлине, и могу ручаться — она не знает иврита. Её семья была полностью ассимилирована. Этот подохший выродок просто бредил перед смертью, а вы зря тратите время на девчонку, пока настоящие партизаны уходят из-под носа. Мюллер прищурился, переводя взгляд с тяжело дышащего, бледного Фридриха на полуобморочную Лею, чья голова бессильно покоилась на плече. Мюллер долго, мучительно долго всматривался в лицо Фридриха, пытаясь отыскать в его глазах малейшие признаки лжи. В подвале повисла удушающая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как с разбитых губ Леи тяжело падали редкие капли крови. Группенфюрер перевёл взгляд на полуживую, безвольно повисшую на ремнях девушку. Её пальцы были изувечены, лицо превратилось в сплошной багровый кровоподтёк, но за все эти долгие, адские часы пыток она действительно не проронила ни единого слова. Шпион под давлением таких истязаний уже давно бы сломался и заговорил. Мюллер неохотно признал, что Лея действительно могла молчать просто от шока и незнания языка. Доводить дело до вооружённого столкновения с Кёнигом, чья семья имела огромный вес в Берлине, сейчас было не в его интересах. Мюллер медленно опустил руки и брезгливо вытер платком испачканные в крови пальцы. — Ладно, Кёниг. Забирай свою девку, — ледяным тоном произнёс группенфюрер, и в его глазах промелькнула зловещая, затаённая ненависть. Он сделал шаг к выходу, но у самого порога резко остановился и обернулся.  — Но учти. Если бы не моё глубокое уважение к вашему отцу, я бы прямо сейчас отправил вас обоих под военный трибунал за этот цирк. Мюллер резко развернулся и быстрым шагом вышел из смотровой. Конвоиры, переглянувшись, поспешили вслед за своим командиром, с грохотом оставив распахнутую дверь. Едва шаги немцев затихли в коридоре, Фридрих бросился к железному стулу. Оружие с глухим стуком упало на бетонный пол. Его руки, всегда холодные и уверенные, сейчас крупно дрожали, пока он лихорадочно расстёгивал грубые кожаные ремни на запястьях Леи. — Лея… Лея, посмотри на меня, — хрипло, сорвавшимся голосом умолял он, бережно подхватывая её обмякшее, израненное тело.  Её босые ноги казались ледяными, как у покойника. Как только ремни освободили руки, Лея бессильно рухнула вперёд, прямо на его жёсткий чёрный мундир. Фридрих крепко прижал её к себе, укрывая полами своей распахнутой шинели, и бережно поднял на руки, вынося из этого проклятого подвала. Фридрих нёсся по улицам города, выжимая из автомобиля предельную скорость. На заднем сиденье, укутанная лежала Лея, едва дыша от боли и шокового состояния. Кёниг затормозил у самого крыльца военного госпиталя так, что заскрипели тормоза. Снова подхватив девушку на руки, он ворвался в стерильный, пахнущий лекарствами вестибюль. — Врача! — его громоподобный, сорвавшийся на крик голос заставил вздрогнуть всех присутствующих. Подбежавшему дежурному врачу Фридрих не дал вставить ни слова. Аккуратно уложив Лею на подкатившую кушетку, он железной хваткой взял доктора за лацкан халата и процедил прямо в лицо: — Осмотреть немедленно. Вне всякой очереди. Лею поспешно увезли в смотровую. Фридрих остался в коридоре. Он мерил шагами холодный кафельный пол, не находя себе места. Через бесконечные сорок минут дверь палаты наконец открылась, и к нему вышел уставший немецкий военврач, снимая резиновые перчатки. — Ну? Говорите! — Кёниг мгновенно вырос перед ним. — Чудом без переломов, кости крепкие, штандартенфюрер, — вздохнул доктор, качая головой.  — Но сильные ушибы по всему телу, гематомы на лице и шее. Мы обработали повреждения на пальцах, сделали капельницу, поставили сильные обезболивающие. Сейчас она спит, её организму нужен абсолютный покой. — Я хочу забрать её домой, — безапелляционно отрезал Фридрих. Он не мог оставить её здесь, где Мюллер в любой момент мог дотянуться до неё снова. Врач нахмурился, оценивая состояние пациентки, но спорить с высокопоставленным офицером СС не решился. — Я бы крайне не рекомендовал этого делать, ей нужен медицинский уход. Но если настаиваете, штандартенфюрер, то тогда забирайте, — лекарь вопросительно посмотрел на Кёнига.  — Только уколы найдётся кому поставить? Обезболивающее нужно вводить строго по часам. — Найдётся, — глухо ответил Фридрих.  Лея очнулась от того, что боль, временно заглушенная лекарствами, снова начала медленно и мучительно расползаться по всему телу. Каждое движение отзывалось невыносимой резью в избитых ребрах, а изувеченные пальцы рук горели огнем. Она с трудом приоткрыла тяжелые веки. Лея лежала в своей постели, залитой мягким дневным светом. Прямо подле нее, на самом краю кровати, сидел Фридрих. Он выглядел потерянным, бледным, а в его глазах застыла глухая, не на шутку пугающая тревога. Заметив, что она очнулась, Кёниг подался вперед, судорожно вглядываясь в ее лицо. — Больно… — тихо, едва слышно прошептала девушка, и из ее глаз против воли покатились слезы, обжигая разбитые Мюллером щеки. Фридрих дернулся, словно от физического удара. Он протянул руку, желая коснуться ее волос, но вовремя остановился, боясь причинить новую боль. — Укол… Нужно сделать укол, — хрипло отозвался он, и его голос заметно дрогнул. — Врач дал ампулы. Я уже распорядился, чтобы в комендатуре срочно нашли того, кто сможет его поставить. Лёша ищет немецкую медсестру. Лея судорожно глотнула воздух. Мысль о том, что к ней снова прикоснется кто-то из немцев в форме, вызвала у нее волну панического страха. Ей до боли, до крика нужен был хоть один родной, близкий человек, которому она могла доверять. — Можешь позвать Зину? — сквозь тихие рыдания взмолилась Лея, превозмогая слабость. — Она кухарка из особняка группенфюрера… Она умеет, она поставит укол. И поможет мне переодеться… Умоляю, Фридрих, позови её. Она смотрела на него снизу вверх умоляющим, полным отчаяния взглядом. Кёниг на мгновение нахмурился — Зина была прислугой Мюллера, и забирать оттуда человека было рискованно. Но отказать Лее, которая сейчас впервые сама о чем-то его просила, он просто не смог. Зина вошла в спальню ровно через час. Её привёз Лёша, который по личному приказу Кёнига буквально выдернул женщину с кухни Мюллера, пока сам группенфюрер был на совещании. Едва переступив порог и увидев, во что превратили Лею, Зина судорожно прижала ладони к губам. Из её глаз мгновенно хлынули слёзы. Перед ней на кровати лежала хрупкая, избитая девочка, чьё лицо покрывали страшные багровые гематомы, а пальцы были туго перемотаны окровавленными бинтами. — Господи… Леечка, деточка моя… Что же эти изверги с тобой сотворили? — Зина едва сдерживала ужас и рыдания, её руки, державшие шприц и медицинский спирт, крупно дрожали. Она бросилась к постели, собираясь аккуратно осмотреть раны и помочь девушке сменить окровавленную, разорванную сорочку. Но Лея, превозмогая страшную, пронзительную боль, слабо приподняла руку, останавливая кухарку. Её взгляд был лихорадочным, трезвым и отчаянным. Она прекрасно понимала, что Фридрих стоит за дверью в коридоре и время наедине у них ограничено. — Зина, послушай меня… Это всё потом, — хриплым, сорваншимся шёпотом произнесла Лея, вцепляясь здоровой рукой в её рукав.  — Нам нельзя терять ни минуты. Мне нужно передать тебе слова, за которые Мюллер сделал это со мной. За которые он меня едва не убил. Зина замерла, боясь даже дышать, и низко склонилась к самым губам девушки. Лея, то и дело сбиваясь на прерывистый вдох от боли в отбитых рёбрах, торопливо пересказала Зине тайное послание умирающего еврейского шпиона. Каждое слово, произнесённое им на иврите в той проклятой смотровой, теперь звенело в тишине спальни: о том, что Красная армия уже близко, что до прорыва оккупации осталось меньше недели, и что городские подпольщики и партизаны должны срочно подготовиться, чтобы ударить по немцам изнутри и разорвать их оборону. Слушая этот шёпот, Зина побледнела ещё сильнее. На её лице ужас сменился суровым, решительным пониманием. Эта весть была на вес золота — она меняла абсолютно всё для их отряда. — Немедленно свяжусь с нашими, — так же тихо, одними губами ответила Зина. Она ласково коснулась щеки девушки, словно пытаясь забрать себе хотя бы часть её страданий и навсегда снимая с этих хрупких девичьих плеч непосильный, страшный груз тайны. Понимая, что каждая секунда на счету, женщина быстро принялась за дело. Шагнув к комоду, она достала оттуда чистую белую ночнушку — простую, мягкую, без жестких швов, которые могли бы ранить иссеченную ударами кожу. С максимальной осторожностью, едва дыша от страха причинить Лее новую боль, Зина помогла ей избавиться от разорванной, испачканной в крови сорочки и переодела в чистое. Затем она быстро набрала лекарство из ампулы. Твердой, привычной рукой Зина поставила Лее сильное обезболивающее. Почти сразу по телу девушки разлилось долгожданное, спасительное тепло, тупящее острые вспышки боли в пальцах и ребрах. Закончив, Зина поспешно собрала свои вещи. Ей нужно было уходить, пока Фридрих или Лёша не начали задавать лишних вопросов. Спустившись в прихожую, она сухо попрощалась со штандартенфюрером, ссылаясь на строгий нрав своего хозяина: Мюллер ни в коем случае не должен был узнать о её внезапном отсутствии, иначе под ударом оказались бы все. Кёниг лишь молча кивнул и приказал Лёше немедленно отвезти женщину обратно. С глухим стуком закрылась входная дверь — Зина уехала, увозя с собой весть, которая уже через несколько часов должна была встряхнуть всё городское подполье. В особняке воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Лея осталась одна в полумраке спальни. Лекарство медленно утягивало её в глубокий, целебный сон, но сквозь подступающую дремоту она услышала тихий скрип половиц. В комнату осторожно, стараясь не шуметь, вошел Фридрих. Он подошел к кровати и сел на прежнее место, всматриваясь в её лицо. Фридрих сидел у её постели, не шевелясь и едва смеясь дышать. В полумраке спальни его лицо казалось высеченным из камня, но внутри штандартенфюрера выгорало всё, что когда-то составляло основу его безупречной, дисциплинированной жизни. Чудовищная, глухая беспомощность, которой он, офицер СС, никогда прежде не знал, теперь душила его изнутри. Он смотрел на её бледное, измученное лицо, покрытое страшными багровыми следами от чужих ударов, и каждая гематома на её коже выжигалась клеймом позора на его собственной гордости. Он, Кёниг, считавший себя её полновластным хозяином, способным защитить или уничтожить по щелчку пальцев, оказался бессилен. Стоило ему отлучиться на службу, как Мюллер, вернувшись с неудачной атакой на Ленинград, ворвался в этот дом и превратил хрупкую Лею в окровавленную, едва живую тень. Фридрих опустил взгляд на свои широкие ладони. Одной рукой он мог ломать человеческие судьбы, подписывать смертные приговоры, но сейчас эти руки крупно, предательски дрожали. Он не смел даже коснуться её одеяла, боясь потревожить её сон. В его груди тугим узлом завязались ярость, удушающая ревность и дикий, первобытный страх потерять эту еврейскую девушку, которая за несколько месяцев перевернула всю его вселенную. «Зачем я полез в этот подвал? — билась в его голове сумасшедшая, горькая мысль. — Ради чего я подставил пистолет к груди группенфюрера? карьера, звание, честное имя отца... Всё уничтожено. Один донос Мюллера в Берлин — и меня ждёт петля за измену Рейху». Но, глядя на то, как Лея тихо и прерывисто вздыхает во сне, Кёниг с пугающей ясностью понимал: если бы время повернулось вспять, он сделал бы то же самое. Он бы снова разнёс эту дверь в щепки. Ради неё он перешагнул черту, за которой для немецкого офицера не было возврата. Он пошёл против своей же системы, против приказов фюрера, в которого верил годами, и всё ради того, чтобы эта строптивая, несломленная девчонка просто продолжала дышать. Фридрих зарылся пальцами в свои светлые волосы и низко опустил голову, с трудом сдерживая рвущийся наружу глухой, животный стон. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел Мюллера за то, что тот сделал с ней. Но сильнее всего Кёнига терзало осознание того, что Лея никогда не ответит ему взаимностью. Даже теперь, вырванная им из лап смерти, она будет видеть в нём лишь палача своего народа, врага в чёрном мундире, чьё присутствие вызывает у неё только ужас. И эта ментальная пропасть между ними жгла его душу сильнее любого трибунала.