Schooltale

Во рту было мерзко. Санс проснулся за пять минут до будильника. Редкое событие. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и пытался понять, почему внутри так пусто. Не просто пусто, а выскоблено. Как будто кто-то взял ложку и выскреб всё содержимое его грудной клетки, оставив только кости. Вкус во рту напоминал о вчерашнем. Пепел. Чай. Кетчуп. И ещё что-то, горькое, чего он не мог ни проглотить, ни выплюнуть. Четверг. Он сел на кровати, свесил ноги. Тело двигалось медленно, словно под водой. Каждое движение требовало усилий, и это было знакомое ощущение — так всегда бывало, когда он не спал больше двух ночей подряд. Но сейчас дело было не только в недосыпе. Сегодня должно было что-то случиться. Что-то плохое. Он чувствовал это костями, в прямом смысле. Магия внутри него вибрировала на низкой частоте, как расстроенная струна. Так бывало перед неприятностями. Перед драками. Перед моментами, которые он потом прокручивал в голове и думал: «Надо было поступить иначе». Он встал, подошёл к зеркалу. Из отражения на него смотрел скелет с потухшими огоньками в глазницах и старой трещиной на фаланге указательного пальца. Выглядел он дерьмово. Впрочем, как всегда. — Санс! — голос Папируса из-за двери. — ТЫ УЖЕ ВСТАЛ? ЗАВТРАК ГОТОВ! Я ПРИГОТОВИЛ СПАГЕТТИ! ДА, НА ЗАВТРАК! И НЕ СМОТРИ НА МЕНЯ ТАК! — Я ещё не смотрю, — отозвался Санс. — НО Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ! У ТЕБЯ ТАКОЙ ВЗГЛЯД, КОГДА ТЫ ОСУЖДАЕШЬ МОИ КУЛИНАРНЫЕ РЕШЕНИЯ! — Папс, братан, я скелет. У меня нет мышц лица. Как я могу смотреть осуждающе? — У ТЕБЯ ЭТО ПОЛУЧАЕТСЯ! ВСТАВАЙ, СПАГЕТТИ СТЫНУТ! Санс усмехнулся. Очень тихо, чтобы брат не услышал. Папирус был единственным, кто мог вытащить его из головы хотя бы на пару минут. Но сегодня даже папирусовские спагетти не помогали. Он оделся, вышел на кухню, сел за стол. Перед ним стояла тарелка с чем-то, что отдалённо напоминало макаронные изделия, но пахло подозрительно сладко. — Я добавил корицу! — гордо объявил Папирус. — ДЛЯ АРОМАТА! — В спагетти? — ЭТО ЭКСПЕРИМЕНТ! ВКУСНО ЖЕ! Санс съел три ложки. Эксперимент был так себе, но он не сказал ни слова. Просто ел и смотрел в стену. Папирус что-то вещал про школу, про петицию, про то, что ему осталось собрать всего три подписи, и тогда Маффет обещала приготовить «НАСТОЯЩИЕ СПАГЕТТИ!!!». Санс кивал в нужных местах. Мысли были далеко. Восточное крыло. После шестого урока. Он не знал, что именно задумала Стая. Знал только, что будет дерьмово. Вульфганг был непредсказуем в своей жестокости. Иногда он ограничивался словами, иногда пускал в ход кулаки, а иногда выдумывал что-то такое, от чего даже у Санса холодела магия в костях. — Папс, — сказал он, отодвигая тарелку. — ЧТО? ТЕБЕ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ? — Если сегодня что-то случится... просто не лезь. Ладно? Папирус уставился на него. Его глазки-огоньки вспыхнули ярче — признак тревоги. — ЧТО ТЫ ЗАДУМАЛ? — Ничего. Просто на всякий случай. — САНС, ЕСЛИ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ДРАТЬСЯ... — Я не собираюсь. — ВРЁШЬ! — Бро. — Санс поднял глаза и посмотрел на брата. Взгляд был уставшим, но серьёзным. — Пожалуйста. Просто не лезь. Я люблю тебя и пытаюсь уберечь. Папирус замолчал. Это было плохим знаком — обычно он спорил до последнего. Но сейчас он просто смотрел на Санса, и в его глазах было что-то, чего Санс не видел давно. Страх. — ТЫ ОБЕЩАЕШЬ, ЧТО ВЕРНЁШЬСЯ ДОМОЙ? — спросил он тихо. Слишком тихо для Папируса. — Конечно. — ПОКЛЯНИСЬ! — Папирус по привычке топнул правой ногой. — Клянусь. Папирус кивнул и отвернулся к плите. Его плечи были напряжены, но он ничего не сказал. Санс допил чай и вышел из кухни. Школа встретила его серым светом и привычным гулом. Он прошёл через холл, не глядя по сторонам, и сразу направился к восточному крылу. Ему нужно было проверить. Просто посмотреть, где это произойдёт. Восточное крыло было старой частью школы. Технические помещения, склад сломанного оборудования, пара классов, которые не использовались уже несколько лет. Освещение работало через раз, лампы мерцали, на полу лежала тонкая плёнка пыли. Пахло плесенью, старой краской и чем-то металлическим. Санс прошёл по коридору, заглянул в пустые классы. В одном из них были сдвинуты парты — явно кто-то готовил место. У стены стояло ржавое ведро, на подоконнике валялась пачка сигарет Camel. Такие курил Вульфганг. Санс постоял минуту, глядя на этот натюрморт. Внутри что-то скручивалось. Он знал, что должен сделать. Знал с самого начала. Но признаваться в этом даже самому себе было ужасно. Он развернулся и пошёл в класс. Солнце пробивалось сквозь шторы тонкими, почти прозрачными лучами. Фриск открыла глаза и несколько секунд просто смотрела на световые полосы на потолке, пытаясь сосчитать их. Она всегда так делала, когда просыпалась. Способ напомнить себе, что мир состоит не только из серого дождя и косых взглядов. Иногда в нём есть свет, который Фриск так любила. Сегодня его было мало. Октябрьское солнце — редкий гость в Эботте, но даже этот скупой луч казался подарком. Фриск села на кровати, потянулась, зевнула. Во рту был привкус вчерашнего кофе — она опять забыла почистить зубы перед сном. Надо исправляться. С подоконника донёсся скрипучий голос: — Ты сегодня рано. Я не успел соскучиться. Флауи сидел в своём горшке, поджав стебель, и смотрел на неё с привычным выражением недовольства. Его лепестки чуть подрагивали — он тоже только проснулся. — Доброе утро! — сказала Фриск. — Оно было добрым, пока ты не открыла рот. — Ты такой милый по утрам. — Я всегда милый. Я эталон. Фриск улыбнулась — уголками губ, тихо. Она встала, подошла к окну и отдёрнула штору. Серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие под зонтами. Но где-то там, за облаками, пряталось солнце. Сегодня был четверг. И она помнила о записке. Она достала её из ящика стола. Листок в клетку, аккуратный почерк, чёрные чернила. «Четверг. Восточное крыло. После шестого урока. Это не угроза. Это предупреждение». Она перечитала три раза, хотя уже выучила наизусть. Потом сложила записку и убрала в карман кардигана, туда, где она лежала всю неделю. — Ты серьёзно собираешься туда идти? — спросил Флауи. Его голос звучал не ехидно, а почти обеспокоенно. — Да. — Это глупо. — Знаю. — Тебя там изобьют. Или запрут. Или сделают что-нибудь похуже. Ты вообще понимаешь, что эти псы могут с тобой сделать? — Примерно. — И ты всё равно пойдёшь?! Фриск повернулась к цветку. Её лицо было спокойным, но в глазах появилось что-то твёрдое. — Если я не пойду, они найдут другой способ. Или доберутся до Чары. Или до Криса. Или до Азриэля. — Она покачала головой. — Я не могу рисковать. — Ты можешь рассказать родителям! — И что? Папа вызовет Вульфганга к себе в кабинет. Вульфганг извинится, скажет, что это была шутка. Его родители позвонят и будут жаловаться на дискриминацию волков. Ничего не изменится. — Фриск взяла расчёску и начала расчёсывать волосы. — Ты же знаешь, как это работает. Флауи молчал. — Я пойду, — сказала она. — Но я не дура. Я подготовлюсь. Она достала из-под кровати старый рюкзак. В нём лежало то, что она собрала ещё во вторник вечером: перцовый баллончик, телефон с полностью заряженной батареей и складной нож — подарок Криса. Крис вообще любили дарить средства самообороны. Кажется, это был их способ выражать заботу. — Ты собираешься на войну? — спросил Флауи. — На всякий случай. — А нож-то тебе зачем? Ты хоть знаешь, как им пользоваться? — Крис показывали. Несколько раз. — «Показывали» — это не «научили». — Справлюсь. Она убрала рюкзак обратно под кровать и пошла в ванную. Умылась холодной водой. Почистила зубы. Собрала волосы в хвост. Посмотрела в зеркало. Из отражения на неё смотрела высокая девушка с желтоватой кожей и спокойными янтарными глазами. Она не выглядела испуганной. Может, потому что страх притупился за годы. Может, потому что она научилась прятать его глубоко внутри, где никто не увидит. На кухне её уже ждали. Чара сидела за столом, ковыряя ложкой овсянку, и смотрела в телефон. Крис стояли у плиты и варили кофе — точнее, пытались. Судя по запаху, получалось не очень. — Доброе утро, — сказала Фриск. — Доброе, — отозвались Крис, не оборачиваясь. — Кофе будешь? — Буду. — Он немного экспериментальный. — Насколько экспериментальный? — Я добавили туда каких-то специй из маминого шкафчика. — Крис, это ужасно. — Знаю. Но я старались. Ну попробуй хоть ты, Чара отказывается. Фриск села за стол, взяла чашку. Кофе действительно был ужасным — горьким, с непонятным привкусом и какой-то хренью на дне, — но она выпила. — Сегодня четверг, — сказала Чара, не отрываясь от телефона. — У тебя всё в силе? — В смысле? — Фриск напряглась. — Ну, эта хрень с восточным крылом. Я слышала, как эти псы обсуждали что-то на перемене. Они говорили про тебя. — Я разберусь. — Фриск. — Чара подняла глаза. Красные линзы блеснули. — Я пойду с тобой. — Нет. — Почему?! — Потому что ты в восьмом классе, Чара. Потому что если с тобой что-то случится, я себе не прощу. Потому что... — Потому что ты у нас старшая и всё должна решать сама, да? — Чара вскочила, браслеты на запястьях звякнули. — А мне что делать? Сидеть и ждать, пока мою сестру изобьют?! — Именно. — Это тупо! — Согласна. Но так надо. Я не могу не пойти, понимаешь? Чара сжала кулаки. Её лицо — по-детски округлое, но уже с острыми скулами — исказилось от злости и бессилия. Она хотела что-то сказать, но Крис положили руку ей на плечо. — Чара, — сказали они тихо. — Фриск права. — Да пошли вы оба! Она выбежала из кухни, хлопнув дверью. Фриск вздохнула и потёрла переносицу. Голова начинала болеть. — Она перебесится, — сказали Крис. — Ты же знаешь. — Знаю. — У тебя есть план? — Вроде как. Крис помолчали. Потом достали из кармана что-то и положили на стол. Это был кастет — старый, с царапинами, явно видавший виды. — Возьми. — Крис... — Я сказали — возьми. Он тебе пригодится больше, чем мне. Фриск посмотрела на кастет. Потом на Крис. Потом снова на кастет. Взяла. Металл был холодным и тяжёлым. — Спасибо. — Не за что. — Крис допили кофе и встали. — Если что — я буду неподалёку. Просто на всякий случай. — Ты обещали не лезть. — Я и не лезу. Я просто буду неподалёку. Это не одно и то же. Фриск не нашлась, что ответить. В школе было слишком шумно. Мэй Вайолетт шла по коридору, цокая каблучками, и морщилась от каждого громкого звука. У неё был острый слух — как и у всех кошек, — но сегодня он работал против неё. Каждый смешок, каждый крик, каждый хлопок дверью отдавался в ушах противным эхом. Она нервничала. Весь день она не находила себе места. На литературе не могла сосредоточиться — Ториэль даже сделала ей замечание. На физике Гастер дважды спросил её про один и тот же закон, и она оба раза ответила невпопад. На биологии Азгор поставил ей минус за невыполненное домашнее задание, а она всегда, всегда делала домашку! Но сегодня мысли были заняты другим. Мэй знала о плане Стаи больше, чем говорила Фриск. Она не просто слышала обрывки разговоров — она специально подслушивала. В понедельник, когда Санс вышел из туалета, она зашла туда следом и спряталась в дальней кабинке. Двое из Стаи ещё были там, обсуждали детали. Она слышала достаточно, чтобы понять: это серьёзно. Они не просто хотели запереть Фриск в классе. Они хотели... Мэй передёрнуло. Она не хотела думать об этом. На большой перемене она нашла Меттатона в его обычном месте — у зеркала в холле, где он поправлял свой и без того идеальный чуб. — Меттатон! — она схватила его за металлический локоть. — Мэй, дорогая, ты выглядишь так, будто увидела мышь. А я-то думал, это у нас, кошек, принято охотиться на грызунов, а не бояться их. — Мне не до шуток! Сегодня четверг! — Я в курсе, милочка. Календарь показывал. — Восточное крыло! После шестого урока! Стая! Фриск! Меттатон перестал поправлять укладку и повернулся к ней. Его металлическое лицо, как всегда, выражало уверенность, но в единственном левом глазу мелькнуло что-то серьёзное. — Я знаю, — сказал он. — Альфис мне рассказала. Она пыталась отговорить Фриск, но ты же знаешь эту девчонку. Упрямая, как я, когда речь заходит о моём образе. Кстати, о нём... — Надо что-то делать! — И мы сделаем. — Меттатон положил руку ей на плечо. — Я уже поговорил с Маффет. Она будет дежурить у входа в восточное крыло на случай, если понадобится помощь. И я буду там. Мэй, я делаю это ради тебя. — Ты?! Ты будешь там?! — А что тебя удивляет? Я, конечно, не боец, но я призрак в роботизированном теле. Меня сложно сломать. И я обожаю драму. А это, чувствую, будет та ещё драма. Мэй выдохнула. Легче не стало, но хотя бы она была не одна. — Я тоже буду там! — сказала она твёрдо. — Фриск — моя подруга! Я не дам этим псам её тронуть. Фу. — Я знал, что ты это скажешь. Именно поэтому я тебя обожаю, дорогая. Ты маленькая, но очень громкая. — Это комплимент? — Разумеется! Они постояли ещё минуту, глядя в зеркало. Мэй видела своё отражение — маленькую фиолетовую кошечку с большими жёлтыми глазами и дрожащими ушами. Она боялась. Очень боялась. Но страх не был поводом отступать. — Кстати, — сказала она, — я говорила с Сансом. — О, неужели? И как прошла беседа с нашим местным королём апатии и клоунов? — Он странный. Я спросила его, зачем он предупредил Фриск. Он сказал, что не может объяснить. Но когда я сказала, что он смотрит на неё как на ту, которую боится потерять, он так странно дёрнулся, прикинь! Меттатон приподнял бровь. — Интересно. Очень интересно. Похоже, у нашего костяного друга есть чувства, которые он тщательно скрывает за слоями сарказма и кетчупа. — Ты думаешь, он...? — Я думаю, что сегодня мы узнаем много нового о твоих одноклассниках. — Меттатон поправил воротник. — А теперь идём. Звонок скоро. Шестой урок закончился в 15:20. История у Азгора — он рассказывал про войну людей и монстров, и Фриск слушала внимательно, хотя половина класса спала или сидела в телефонах. Ей всегда было интересно, как так вышло, что два разумных вида не смогли договориться. Когда прозвенел звонок, она не торопилась. Собрала вещи, проверила карман — записка на месте, кастет на месте, перцовый баллончик в сумке. Флауи обвил её запястье и устроился на плече. — Ты уверена? — спросил он. В его голосе не было обычного сарказма. Только тревога. — Нет. Но я пойду. Она вышла из класса и направилась к восточному крылу. Коридоры пустели — большинство учеников уже разбежались по домам или кружкам. Только редкие фигуры мелькали в конце пролётов. Фриск шла, и каждый шаг отдавался эхом от стен. Звук был глухим, одиноким. У входа в восточное крыло стояла Маффет. — Мисс Фриск, — паучиха преградила ей путь тремя руками из шести. Четвёртая держала половник, пятая — чашку чая, шестая — маленького паучка. — Я бы посоветовала вам не ходить туда. — Я знаю, что там, — сказала Фриск. — Знаете и всё равно идёте? — Маффет покачала головой. — Вы либо очень храбрая, либо очень глупая! — Скорее второе, но делать нечего. Маффет помолчала. Потом вздохнула и отошла. — Меттатон и Мэй уже там. Я буду ждать здесь. Если понадобится помощь — кричите. У меня отличный слух! — Спасибо. — Не за что. И, Фриск... — паучиха наклонилась ближе. — Если эти псы вас тронут, я лично добавлю в их обед слабительное. На месяц, ху-ху-ху! Фриск улыбнулась — почти по-настоящему. — Это было бы чудесно. Она шагнула в восточное крыло. Здесь было темно. Лампы не горели — то ли перегорели, то ли кто-то специально выкрутил. Свет проникал только через маленькие окна под потолком, и он был серым, размытым, как будто даже он не хотел здесь находиться. Пахло пылью, плесенью и металлом. Где-то размеренно и монотонно капала вода. Фриск шла по коридору, и каждый шаг поднимал в воздух мелкую пыль. Флауи на плече напрягся, его листики скрестились у основания стебля. — Здесь кто-то есть, — прошептал он. — Знаю. — Много кого-то. Я чувствую вонь мокрой псины. — Знаю. Она дошла до класса со сдвинутыми партами. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса — грубые, громкие. Смех. Звук удара по дереву. Фриск толкнула дверь. Внутри было около десяти монстров. В основном Стая — волки в кожаных куртках, с цепями на шеях, с кулаками, сжатыми в карманах. Вульфганг сидел на учительском столе, закинув ногу на ногу, и курил. При виде Фриск он широко улыбнулся. — О! Гляньте-ка! Человеческий мусор всё-таки пришёл. А я думал, ты струсишь, Дримурр. — Я не струсила, — сказала Фриск. Голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Что тебе нужно? — Что мне нужно? — Вульфганг спрыгнул со стола и медленно подошёл к ней. Он был ниже, но шире, и от него пахло сигаретами и агрессией. — Я хочу, чтобы ты усвоила кое-что. Тебе здесь не рады. Ни тебе, ни твоим сиблингам-подкидышам. По толпе пробежал одобрительный гул. Кто-то хмыкнул. Кто-то ударил кулаком по парте. — Вместо того чтобы сидеть тихо и не высовываться, — продолжал Вульфганг, — ты ходишь в нашу школу, отвечаешь на уроках, дружишь с нашими монстрами. Ты портишь наш город. — Я родилась здесь, — перебила Фриск. — Как и ты. Вульфганг замер. Его жёлтые глаза сузились. — Что ты сказала? — Я родилась здесь. В этом городе. В этом доме. Я никуда не приезжала, не захватывала, не отбирала. Я просто живу. Как и ты. — Она смотрела на него прямо, не отводя глаз, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я не сделала тебе ничего плохого. Никому из вас. В классе повисла тишина. Несколько волков переглянулись. Кто-то кашлянул. Но Вульфганг не колебался. — Ты дышишь нашим воздухом, — сказал он тихо, почти интимно. — Уже за это тебя стоит ненавидеть. И ударил. Кулак влетел Фриск в живот — резко, без предупреждения. Она согнулась пополам, хватая ртом воздух, перед глазами поплыли искры. Флауи на плече зашипел, выпустил несколько дружелюбных лепестков — они полоснули Вульфганга по щеке, оставляя тонкие кровоточащие царапины. Волк отмахнулся, как от мухи. — Держите её, — бросил он. Двое волков схватили Фриск за руки. Она попыталась вырваться, но они были сильнее — лапы сжимали запястья так, что кости трещали. Перцовый баллончик выпал из кармана и покатился по полу, закатившись под парту. Кастет остался в сумке — она не успела его достать. — Ты думала, что сможешь просто прийти и поговорить? — Вульфганг наклонился к ней, заглядывая в лицо. Его дыхание пахло сигаретами и чем-то кислым. — Думала, я тебя послушаю? Ты тупая, Дримурр. Такая же тупая, как все люди. Он ударил снова — на этот раз по лицу. Голова Фриск дёрнулась в сторону, из носа хлынула кровь. Перед глазами поплыли круги. Флауи кричал что-то, но она не слышала слов — только звон в ушах. Металлический вкус крови наполнил рот. — Знаешь, что я думаю? — Вульфганг обошёл её, как хищник обходит жертву. — Я думаю, что таких, как ты, надо учить. Долго. Жёстко. Чтобы ты запомнила своё место. Чтобы другие запомнили. Он схватил её за волосы и заставил поднять голову. Фриск посмотрела на него — одним глазом, потому что второй уже начинал заплывать. Во рту копилась кровь. — Можешь бить, — сказала она тихо. — Это ничего не изменит. — Что?! — Ты можешь бить меня сколько угодно. Но я всё равно буду здесь. И моя семья будет здесь. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Вульфганг зарычал. Его жёлтые глаза вспыхнули бешенством. Он замахнулся для нового удара — самого сильного, это было видно по тому, как напряглись мышцы под мехом, как вздулись вены на лапах. И тогда дверь открылась. Санс стоял в дверном проёме, и темнота коридора за его спиной казалась живой. Она будто обволакивала его кости холодом. Он смотрел на Фриск. На кровь, стекающую из её носа. На то, как двое волков выкручивали ей руки, а Вульфганг держал её за волосы. И что-то внутри него оборвалось. Не в романтическом смысле. Не в душевном. В самом прямом, физическом. Он потом скажет, что это была старая травма, — да, точно, просто старая травма, никаких чувств, никакой жалости. Но сейчас он стоял и смотрел, как избивают человека, и понимал: ещё секунда — и его вывернет. От отвращения. Не к людям. К монстрам. — Отпустите её. Голос прозвучал тихо. Почти лениво. Так, как он говорил всегда. Когда отпускал тупые шутки, когда просил у Криса сигарету, когда отвечал отцу на уроке. Но Вульфганг замер. Потому что в этой ленивой интонации было что-то, чего он никогда раньше не слышал. Что-то опасное. Вульфганг обернулся. Его жёлтые глаза вспыхнули сначала удивлением, потом узнаванием, потом злобой. Чистой, незамутнённой, как спирт. — Гастер, — прорычал он. — Ты чё здесь забыл? — Мимо проходил. — Мимо этого крыла? После уроков? Врёшь. — Ну да, вру. — Санс засунул руки в карманы. — Но тебе-то какая разница? Ты тут человека избиваешь. Десять на одного. Это, знаешь ли, как-то... скучно. — Скучно?! — Ага. Десять здоровых волков против одной девчонки. Очень впечатляет. Прям герои. Прям альфачи. — Он обвёл взглядом волков, которые жались к стенам. — Я вот смотрю на вас и думаю: неужели вам самим не противно? Вульфганг отпустил волосы Фриск и развернулся к Сансу всем телом. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — спросил он, подходя ближе. — Ты — монстр. Сын самого Гастера. Ты должен быть с нами. А ты защищаешь человека. — Я никого не защищаю. — Санс вытащил руки из карманов. — Просто мне скучно. А вы тут устроили шоу. Бесплатное. Грех не зайти. — Ты думаешь, это смешно?! — Я думаю, что ты пафосный идиот. Вульфганг не стал больше говорить. Он просто ударил — резко, без замаха, целясь кулаком в лицо. Санс телепортировался. Воздух вокруг него сгустился, мир на долю секунды стал серым, размытым, а потом он оказался в метре левее. Кулак Вульфганга рассёк воздух там, где только что была его голова. Волк по инерции пролетел вперёд, споткнулся о парту, выругался. — Стоять на месте, блять! — рявкнул он. — Не-а. Санс поднял руку. В воздухе материализовалась кость — длинная, толстая, светящаяся голубым. Она зависла перед ним, вращаясь медленно, лениво, как будто тоже не хотела никуда спешить. — Ты не посмеешь, — сказал Вульфганг, но в его голосе появилась неуверенность. — Твой отец тебя убьёт за применение магии против учеников. — Мой отец и так меня убьёт. Хотя бы будет за что. Он пустил кость вперёд. Не в Вульфганга — в парту рядом с ним. Дерево разлетелось в щепки с оглушительным треском. Волки, державшие Фриск, инстинктивно ослабили хватку. Один из них отшатнулся, прикрывая лицо от летящих обломков. Фриск дёрнулась. Это было чисто рефлекторное движение — она даже не думала, просто тело среагировало быстрее мозга. Левая рука волка соскользнула с её запястья. Правая всё ещё держала, но уже слабее. Фриск рванулась в сторону, выкручивая руку, и на секунду оказалась свободной. Она упала на колени, больно ударившись о бетонный пол, но сразу же попыталась встать. Сумка слетела с плеча и валялась рядом — кастет всё ещё был внутри. Она потянулась к ней. — Держи её! — заорал Вульфганг. Третий волк — тот, что стоял у окна и до этого просто наблюдал, — бросился к Фриск и схватил её за шкирку. Она вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности. Волк заломил ей руку за спину и прижал лицом к полу. Пыль набилась в рот, в нос, смешалась с кровью. Она закашлялась. — Лежи смирно, сука, — прохрипел волк ей в ухо. — А то без руки останешься. Фриск замерла. Не потому что испугалась — хотя страх был, холодный, липкий, растекающийся по венам, — а потому что просчитывала варианты. Волк держал её правую руку. Левая была свободна, но прижата телом к полу. Сумка с кастетом — в полуметре, не дотянуться. Перцовый баллончик укатился под парты. Нож — в рюкзаке, который остался в классе. Она не взяла его с собой, дура, дура, дура. И она ждала. Санс видел, как её прижали к полу. Видел, как волк выкручивает ей руку. Видел кровь на её лице и пыль в волосах. И что-то в нём — то самое, что оборвалось минуту назад, — начало закручиваться в тугую спираль раздражения. Холодного. Не горячего, как у Вульфганга, а именно холодного. Такого, от которого пальцы немеют и магия в костях вибрирует на низкой частоте. Он поднял вторую руку. В воздухе материализовались ещё кости. Три. Пять. Десять. Они окружили его полукольцом, как щит, и светились голубым — тем самым голубым, который Папирус называл «цветом твоих глупых шуток». — Ты ебанулся? — Вульфганг отступил на шаг. — Ты реально будешь драться? Из-за человека?! — Из-за принципа, — сказал Санс. — Десять на одного — это не драка. Это избиение. Даже для человека. Мне просто противно, чувак. И он взмахнул рукой. Кости полетели вперёд — не все сразу, он контролировал их, направлял каждую. Две ударили в парту, за которой прятался один из волков. Три — в стену рядом с Вульфгангом, заставляя его отпрыгнуть. Одна — в пол перед волком, который держал Фриск. Тот взвизгнул и отпустил её. Всего на секунду. Но Фриск хватило. Она перекатилась в сторону, схватила сумку, выдернула кастет. Пальцы скользнули в холодный металл — Крис показывали, как правильно надевать. Она сжала кулак. Кастет сидел плотно, как влитой. Волк потянулся к ней снова. Она ударила. Кулак с кастетом врезался ему в челюсть. Что-то хрустнуло — то ли кость волка, то ли кастет, она не поняла. Волк отшатнулся, зажимая морду лапой. Между пальцев потекла кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Он что-то заорал, но слов было не разобрать. — Сука! — взревел Вульфганг, увидев это. Он бросился на Санса — уже не с кулаками, а всем телом, как разъярённый бык. Санс попытался телепортироваться, но не успел — Вульфганг был быстрее, чем он ожидал. Плечо волка врезалось ему в грудную клетку, и они оба рухнули на пол. Кости за спиной Санса разлетелись, как битое стекло, осыпаясь голубой пылью. Удар. Ещё удар. Вульфганг сидел на нём сверху и молотил кулаками — по рёбрам, по плечам, по лицу. Санс блокировал, как мог, но волк был тяжелее и злее. Один удар пробил защиту и пришёлся прямо в левую глазницу. Голубой огонёк мигнул, потускнел, но не погас. По кости пошла трещина — тонкая, как паутинка, от виска к скуле. Боль была резкая, холодная, как удар током. — Думаешь, ты лучше меня?! — орал Вульфганг, продолжая бить. — Думаешь, ты особенный?! Ты — просто мешок с костями! А я — альфа! Я — вожак! Меня уважают! Меня боятся! — Тебя не уважают. — Голос Санса был тихим, но отчётливым, несмотря на боль. — Тебя терпят. Потому что ты — пустышка. Громкая, злая пустышка, которая только и умеет, что бить тех, кто слабее. Вульфганг зарычал и замахнулся для самого сильного удара. Его кулак взлетел в воздух, нацеленный прямо в трещину на скуле Санса — туда, где кость уже была повреждена. Если бы он попал, трещина пошла бы дальше, глубже, может, расколола бы всю скулу. Но Санс уже поднял руку. Кость материализовалась прямо над ними — большая, толстая, заострённая на конце. Она зависла в воздухе на долю секунды, а потом рухнула вниз, как гильотина. Вульфганг успел откатиться. Кость врезалась в пол в сантиметре от его головы и разлетелась на осколки. Один из них — острый, длинный — вонзился волку в плечо. Он взвыл, схватился за рану. Кровь пропитала кожаную куртку, потекла по рукаву, закапала на пыльный пол. — Ты... ты... — он задыхался от ярости и боли. Санс медленно поднялся. Его левая глазница пульсировала болью, трещина на скуле ныла так, что темнело в глазах, но он стоял. Кости за его спиной всё ещё висели в воздухе — оставшиеся, готовые к новой атаке. — Уходи, — сказал он. Голос был хриплым. — Забирай своих шавок и уходи. Если хочешь — можешь вернуться в другой раз, когда я буду в настроении. Вульфганг огляделся. Двое его волков были ранены — один держался за челюсть, второй за плечо. Остальные жались к стенам, не решаясь вмешиваться. Они видели магию Санса. Они видели, на что он способен. И они не хотели становиться следующими. Он медленно, с трудом поднялся. Кровь капала с его плеча на пол, оставляя тёмные пятна на пыльном бетоне. Его жёлтые глаза горели ненавистью. — Это не конец, — прохрипел он. — Ты выбрал не ту сторону, Гастер. Ты предал своих. Ты... — Я никого не предавал. — Санс пожал плечами, и движение отозвалось болью в рёбрах. — Чувак, мои единственные друзья наоборот обожают эту мелкую, включая кое-кого из твоей стаи, например Джас... — Заткнись! — Вульфганг резко перебил Санса. — Возможно и заткнусь. Но не сегодня. Вульфганг сплюнул на пол. Потом повернулся к Фриск, которая всё ещё стояла у стены с кастетом на кулаке, готовая драться. Её грудь тяжело вздымалась, разбитая губа кровоточила, но глаза смотрели твёрдо. — А ты, — сказал он, — ты ещё заплатишь за это. За всё. За то, что ты человек! За то, что ты дышишь! За то, что из-за тебя монстры грызутся между собой! Ты... Ты... Да пошла ты!! — Я просто живу, — сказала Фриск. Голос дрожал, но она не отвела взгляд. — Это ты делаешь из этого войну. Вульфганг ничего не ответил. Он развернулся и пошёл к двери, прижимая раненое плечо. Волки потянулись за ним — кто-то поддерживал раненого в челюсть, кто-то бросал агрессивные взгляды на Санса и Фриск. Дверь хлопнула, и в классе стало тихо. Санс стоял, глядя на закрытую дверь. Его грудная клетка тяжело вздымалась. Кости на полу, сломанные и целые, медленно таяли, растворяясь в воздухе голубоватой дымкой. Он поднял руку, осторожно потрогал трещину на скуле. Поморщился. Больно, но не смертельно. Фриск опустила кастет. Руки дрожали. Она смотрела на Санса, на трещину, на то, как он стоит, чуть покачиваясь, но не падая, и пыталась осмыслить произошедшее. Он пришёл. Не за ней — он сам это сказал. Из принципа. Потому что десять на одного — это неправильно. Но принципы не заставляют рисковать собой. Принципы не заставляют получать трещину в скуле. Принципы не заставляют идти против целой стаи в одиночку. — Ну чё, человек, — сказал Санс, и голос его был почти обычным. Почти ленивым. — Стоишь? Цела? Или что-то сломала? — Я в порядке, — сказала Фриск. — Почти. — Ну да, вижу. Почти. — Он окинул её взглядом — синяк под глазом, разбитая губа, кровь на подбородке. — Выглядишь дерьмово. — Ты тоже не красавец. — Я скелет. Мне не надо быть красавцем. У меня харизма и ку-у-у-ча крутых шуток. Фриск улыбнулась. Она всё ещё смотрела на него, слишком пристально, слишком изучающе. Санс почувствовал себя неуютно. — Чё уставилась? — буркнул он. — Я знаю, у меня трещина. Пройдёт. — Зачем ты это сделал? — Что? — Пришёл. Дрался. Ты же меня ненавидишь. Санс закатил глазницы. Потом сунул руки в карманы и отвернулся к окну. — Я не тебя защищал, — сказал он. — Просто не люблю, когда толпа на одного. Это тупо. Это неправильно. — Неправильно? — Ага. Как в дешёвом кино. Злодеи избивают невинную жертву. Фу. — То есть, если бы на моём месте был кто-то другой... — Я бы сделал то же самое, — отрезал он. — Не обольщайся, окей? В классе повисла тишина. Фриск смотрела на него — на его сутулую спину, на сжатые в карманах кулаки, на трещину, по которой всё ещё сочилась голубоватая магия, — и понимала: он врёт. Не полностью. Может, он действительно ненавидит нечестные драки. Может, ему действительно противно смотреть, как десять волков избивают одну девушку. Но что-то ещё заставило его прийти. Что-то, о чём он не хочет говорить. — Ладно, — сказала она. — Как скажешь. — Вот и договорились. Она наклонилась, подняла с пола сумку, убрала кастет. Пальцы всё ещё дрожали. Она сжала их в кулак, пытаясь унять дрожь. — Ты как вообще? — спросил Санс, не оборачиваясь. — Нормально стоишь? Или скорую вызывать? — Нормально. Пара синяков. — Ну-ну. Он повернулся. Подошёл к ней — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Посмотрел на синяк под глазом, на разбитую губу. Его глазки-огоньки чуть потускнели. — В медпункт иди, — сказал он. — У тебя там кровь. И глаз заплывает. Будешь как пират. Йо-хо-хо. — Санс хрюкнул от смеха со своей же шутки. — Ты серьёзно сейчас шутишь про пиратов? — А что ещё делать? Рыдать? Фриск покачала головой. Потом, сама не зная зачем, шагнула к нему. — У тебя трещина, — сказала она. — На скуле. Это серьёзно. — Ерунда. У скелетов всё заживает. — Дай посмотрю. — Чего?! — Дай посмотрю. Я не кусаюсь. Санс отступил на шаг. Его глазки вспыхнули ярче — признак тревоги. — Слушай, человек, — сказал он, и в его голосе появились знакомые нотки, те самые, колкие, — давай без этого. Без «дай посмотрю», без «спасибо», без «ты меня спас». Я не спасал. Я просто вмешался. Поняла? Это ничего не значит. Ты для меня — просто человек. Я для тебя — просто скелет, который оказался рядом. Ничего не изменилось. Фриск остановилась. Опустила руку. — Хорошо, — сказала она. — Как скажешь. — Вот и умница. Она смотрела на него — на то, как он старательно избегает её взгляда, как сутулится ещё больше обычного, как прячет руки в карманах, чтобы не показывать, что они дрожат. — Я запомню это, — сказала она тихо. — Даже если для тебя это ничего не значит. Санс не ответил. Просто стоял и смотрел в стену. Дверь распахнулась. В класс влетела Мэй — растрёпанная, запыхавшаяся, с телефоном в одной руке и баллончиком с перцовкой в другой. — Фриск! Санс! Вы... — Она замерла, оглядывая разгром. — О боже. О боже-боже-боже. Тут была война?! Что с вами?! Кровь! У тебя кровь, Фриск! И у Санса трещина! Вы... — Живы, — сказала Фриск. — Всё нормально. — Это не нормально! Это вообще не нормально! — Мэй подбежала к ней, схватила за плечи. — Ты как? Ты стоять можешь? Где болит? Что сломалось?! И ты! — Она повернулась к Сансу. — Ты дрался! Ты дрался за неё! Я же говорила! Я же... — Мэй. — Голос Санса прозвучал жёстче, чем обычно. — Я дрался не за неё. Я дрался, потому что эти придурки меня достали. Разница есть! Мэй замолчала. Её уши опустились, хвост перестал дёргаться. — Ладно, — сказала она тихо. — Как скажешь. За спиной Мэй появились Меттатон и Альфис. Меттатон, как всегда, выглядел безупречно. Альфис дрожала и теребила край юбки. — Я сбегала в медпункт, — сказала она тихо. — Герсон уже идёт. И миссис Ториэль. И мистер Гастер. Я не знала, кого ещё звать... — Гастер. — Санс вздохнул. — Отлично. Просто отлично. Папа будет в восторге! — Тебе попадёт? — спросила Фриск. — Скорее всего. Но это мои проблемы. Не твои. — Санс... — Я сказал, что не твои. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни тепла, ни благодарности. Только усталость. — Ты сделала, что хотела? Пришла, получила по лицу, убедилась, что Стая тебя ненавидит? Отлично. Теперь иди в медпункт и не геройствуй больше. Геройство — это моя работа. Фриск хотела возразить, но не успела. Дверь открылась снова, и в класс вошёл Герсон с аптечкой, а за ним — Ториэль с белым от ужаса лицом и, последним, Гастер как грозовая туча, с дополнительными руками, уже готовыми схватить сына за шкирку. — Санс Гастер, — произнёс он ледяным тоном. — Объяснись. Санс вздохнул и повернулся к отцу. — Ну... — начал он. — Видишь ли, пап. Эти ребята решили устроить вечеринку в восточном крыле. Меня не позвали. Я обиделся. — Санс. — Что? Это правда. Не позвали, вот я и пришёл. А тут драка. Случайно. Я просто мимо проходил. — Ты лжёшь. — Конечно, лгу. Но ты же не ожидал, что я скажу правду? Гастер прищурился. Трещина на его собственном лице стала глубже. Дополнительные руки сжались в кулаки. — Мы поговорим об этом дома, — сказал он. — А пока — марш в медпункт. Оба. И ты, — он перевёл взгляд на Фриск, — и ты. Потом разберёмся. — Да, сэр, — сказала Фриск. — Ага, — сказал Санс. Они вышли из класса. Санс шёл впереди, засунув руки в карманы и не оборачиваясь. Фриск шла следом, прижимая к лицу платок, который дала ей Ториэль. Между ними было расстояние в три шага — и целая пропасть невысказанных слов. Но она не стала его догонять. И он не стал её ждать. Медпункт пах хлоркой, бинтами и старой магией. Герсон, кряхтя и ругаясь себе под нос, обработал ссадины на лице Фриск, приложил холод к заплывающему глазу и заставил выпить какую-то горькую микстуру — «для людей, у меня с прошлой войны осталась, не бойся, не просрочена». Фриск выпила. На вкус было как жидкий мел. Неплохо. Ториэль сидела рядом и держала её за руку. Её ладонь была тёплой, мягкой, покрытой короткой белой шерстью. Она ничего не говорила — просто держала. Иногда это было лучше любых слов. — Мам, — сказала Фриск, когда Герсон отошёл к шкафчику с лекарствами. — Да, милая? — Ты не будешь ругать меня? Ториэль посмотрела на неё. В её глазах — больших, добрых, с вертикальными зрачками — стояли слёзы. — За что? — спросила она. — За то, что ты, можно сказать, защитила семью? За то, что не испугалась? За то, что дала отпор? — Я не дала отпор. Меня избили. — Ты уже сказала ранее, что ударила одного из них. И ты стояла до конца. — Ториэль сжала её руку крепче. — Я не буду тебя ругать. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Но, похоже, безопасность — это не то, что мы можем тебе дать. — Это не ваша вина. — Это наша вина. — Голос Ториэль дрогнул. — Мы с Азгором хотели дать вам дом. А вместо этого вы каждый день сталкиваетесь с ненавистью. И мы ничего не можем с этим сделать. — Вы делаете достаточно. — Нет. — Ториэль покачала головой. — Недостаточно. Но я обещаю: завтра мы с отцом вызовем родителей Вульфганга. И Гастера. И всё это прекратится. — Не прекратится, — сказала Фриск. — Ты же знаешь. Ториэль замолчала. — Но мы хотя бы попытаемся, — сказала она наконец. — Ради тебя. Ради Чары. Ради Криса и Азриэля. И даже ради Флауи. Фриск закрыла глаза. Холод на синяке немного помогал. Голова всё ещё гудела, но боль становилась терпимой. Она думала о Сансе. О том, как он стоял в дверях. О том, как его кости летели через весь класс. О том, как он сказал: «Это ничего не значит». Врёт. Она не знала, почему он врёт. Может, боится. Может, не хочет признавать. Может, ему стыдно перед отцом, перед братом, перед всей школой. Но она видела его глаза, когда он стоял в дверях. Видела его лицо, когда Вульфганг держал её за волосы. Это не было «ничего». В доме Гастеров было тихо. Слишком тихо. Санс сидел в своей комнате на кровати, прижимая к скуле пакет со льдом — Папирус принёс, заботливый идиот, и стоял над душой, пока Санс не пообещал, что не умрёт. Лёд почти не помогал. Трещина всё ещё ныла, отдаваясь глухой болью в виске. Гастер уже прочитал ему лекцию. Два часа. Стоя. С дополнительными руками, которые летали по комнате и хватали книги с полок, чтобы процитировать какой-нибудь закон о применении магии в общественных местах. Санс слушал молча. Не спорил. Не оправдывался. Просто сидел и ждал, когда это закончится. Когда отец наконец выдохся и вышел, хлопнув дверью, Санс остался один. Он смотрел в стену и думал. Она ударила волка. Он видел это — краем глаза, пока уворачивался от кулаков Вульфганга. Видел, как она перекатилась, схватила сумку, надела кастет. Видел, как её кулак впечатался в челюсть того придурка. Неплохой удар для человека. Он не ожидал, что она будет драться. Думал, она будет стоять и терпеть, как всегда. Но она не стала. И это... впечатляло. Не то чтобы он собирался ей об этом говорить. Нет уж. Пусть не обольщается. Он по-прежнему ненавидит людей. По-прежнему считает их чужаками. По-прежнему уверен, что им не место в Эботте. Но конкретно эта — конкретно Фриск Дримурр с её спокойными глазами и дрожащими руками — не заслужила того, что с ней случилось. И он не жалел, что вмешался. Даже с трещиной на скуле. Даже с двухчасовой лекцией от отца. Даже с тем, что завтра вся школа будет обсуждать, как сын Гастера подрался со Стаей из-за человека. Он не жалел. Санс поставил пакет со льдом на тумбочку и лёг на кровать. Потолок был серым, в трещинах — старый дом, старые стены. Где-то за стеной Папирус что-то напевал себе под нос. На кухне гремел посудой Гастер — кажется, готовил себе чай. Всё было как обычно. Он закрыл глаза. Перед глазницами опять вставали картинки с сегодняшнего дня. Вульфганг с окровавленным плечом. Волки, разбегающиеся в стороны. Кастет в кулаке Фриск. Её спокойные глаза, смотрящие на него слишком пристально. «Я запомню это.» Он поморщился. Запоминать было нечего. Санс просто вмешался. Просто потому, что десять на одного — это тупо!! Просто потому, что Вульфганг его достал. Просто потому... Просто потому что. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Трещина на скуле всё ещё ныла. Завтра в школе будет весело. Папа наверняка придумает какое-нибудь наказание пострашнее двухчасовой лекции. Папирус будет ходить за ним по пятам и проверять, не отвалилась ли у него голова. Мэй будет смотреть на него так, будто он только что признался в любви при всём классе. А Фриск... Фриск будет смотреть на него своими спокойными янтарными глазами. И он опять не будет знать, куда себя деть. Санс закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон.