Грань.

Летние каникулы подкрались с той пугающей незаметностью, с какой в темной воде смыкаются круги от брошенного камня: вроде только что был всплеск — а уже и ряби не осталось. Казалось, еще вчера за окнами класса кружился желто-красный листопад, пахло сыростью и свежевыкрашенными партами, а учителя с придыханием вещали о том, как «быстро пролетит этот учебный год». И вот, пожалуйста: за окном не просто май, а его последняя, предсмертная агония, когда воздух уже тяжелеет от приближающегося июля, солнце висит в зените, плавя асфальт и выжигая траву. Для одних эта финишная прямая — спасение, глоток кислорода перед долгим забвением школьной рутины. Для других — просто смена декораций. Но для Сергея Разумовского и Олега Волкова, этих двух почти совершеннолетних волчат, запертых в клетке детского дома «Радуга», это был не просто конец мая. Это был стартовый пистолет к их маленькой, но оглушительно важной свободе. Девять месяцев. Три четверти года. Целая вечность, которая испарилась, словно утренний туман под лучами беспощадного светила. Время текло сквозь пальцы, как сухой песок, оставляя лишь легкое, почти невесомое ощущение сожаления. Почти никто не заметил, как оно промчалось, потому что в стенах «Радуги» дни были похожи один на другой, как две капли воды из ржавого крана: подъем, завтрак, уроки, обед, отбой. Бесконечная карусель серых будней. Но сейчас, стоя на пороге лета, даже этот привычный мир начинал трещать по швам. Они стояли у широкого, заляпанного мухами окна в холле второго этажа. Олегу и Сергею, которым через пару месяцев стукнет по семнадцать, предстояло перешагнуть порог одиннадцатого класса, но мысли их витали далеко за пределами школьной программы. Они строили планы — амбициозные и дерзкие, как и положено молодым людям, чувствующим себя на пороге взрослой жизни. В их головах уже вовсю кипела картина побега из этого серого мирка, хотя бы на пару недель. Рыжеволосый паренек с худощавым, почти мальчишеским телосложением, которое не могла скрыть даже широкая футболка, в этот момент походил на взбесившийся вулкан. Сергей Разумовский — воплощение огня и беспокойства — увлеченно, с явным нервным тиком в левом глазу, рассказывал что-то своему единственному другу. Он не просто говорил, он вещал, иллюстрируя каждое слово широкими, хаотичными взмахами рук, будто дирижировал невидимым оркестром собственных эмоций. Его небесно-голубые глаза — чистые и ясные, как горное озеро, — метали искры вперемешку с искренней паникой. Олег Волков, его полная противоположность, стоял напротив, опершись плечом о подоконник. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица, которые уже сейчас обещали превратиться в эталон мужской красоты. Широкоплечий, с мощной шеей и руками, привыкшими таскать тяжести, он казался вырубленным из цельного куска гранита. Но самым завораживающим в нем был взгляд — индифферентный, спокойный, словно у пресыщенного жизнью мудреца. Его карие глаза, глубокие и непроницаемые, как омут, были устремлены на раскрасневшееся лицо Разумовского. Олег практически ничего не говорил, лишь изредка, с ленивой грацией крупного хищника, кивал головой, создавая видимость бурной заинтересованности. На самом деле он просто наслаждался зрелищем: разгоряченный, живой, искренний Сергей был прекрасен в этом своем состоянии одержимости. — Олег! Да твою ж мать! Ты вообще меня слушаешь или ворон за окном считаешь?! — возмущение в голосе рыжего нарастало с каждой секундой. Он резко остановил свой танец, приподняв рыжие брови почти до линии роста волос, и наконец уставился прямо в глаза другу. Его ладони, вспотевшие от переизбытка чувств, безвольно повисли вдоль тела. До этого Сережа смотрел куда угодно, только не на Олега: на трещину в потолке, на старый плакат, на муху, бьющуюся о стекло, — лишь бы не видеть это каменное лицо. — Олег! Я сейчас тебя ударю чем-нибудь тяжелым, клянусь! — А? — Олег дернул головой, будто просыпаясь от глубокого сна. — Серый, я слушаю, — его голос прозвучал глухо и обреченно, как вздох уставшего путника, понимающего, что тишина — непозволительная роскошь. Он перевел взгляд в окно, уходя от прямого зрительного контакта. Солнце — тяжелое и багровое, как налившееся кровью яблоко — медленно сползало за горизонт, окрашивая небо в тревожные оттенки фиолета и золота. В комнате стремительно темнело, удлиняя тени, делая лица более жесткими и угловатыми. Скоро вечер. Скоро отбой. Этот проклятый отбой в проклятой «Радуге», где каждый звук шагов эхом разносится по пустым коридорам. — И-и-и... — Сергей издевательски протянул, сложив руки на груди и прищурившись. — Что я говорил, Волч? Воспроизведи мою речь дословно, если ты такой внимательный! Волков обреченно вздохнул, почесал затылок, и на его лице промелькнуло выражение нашкодившего школьника. Он знал, что попался. — Я забыл, — признание далось ему с трудом. Он старался, чтобы голос звучал максимально виновато и наигранно жалобно. — Напомни, пожалуйста, Сереж. Я... ну, отвлекся. Закат красивый. Старший отошел к самому стеклу, почти коснувшись носом холодной поверхности. Его пальцы сами собой потянулись к карману в поисках заветной пачки. Жаль, что сигарет не было. Вообще никаких. Ни одной, даже сломанной. Это было досадно, почти обидно, как будто у него украли последнюю радость. Но он быстро отогнал эту мысль. Сигареты — мелочь. Сережа важнее. Сережа сейчас говорил что-то невероятное, судя по его горящим глазам. — Так вот! Я, между прочим, с помощью махинаций, взяток и личного обаяния, раздобыл нам две путевки! — выпалил Сергей, и его голос сорвался на фальцет от переполнявших чувств. — Понимаешь, Волк? Мы едем! Не в какую-то там глушь, где комары и покосившиеся туалеты! А в КРУТОЙ лагерь! Там бассейн, там дискотеки, там нормальные люди! Представляешь? Мы вырвемся из этого ада, пусть даже на три недели! Он выглядел абсолютно счастливым. Окрыленным. По-детски наивным, с этой белоснежной, почти прозрачной кожей и яркими веснушками, которые тускнели только к зиме. Его глаза — эти лобелии, только что распустившиеся после весеннего дождя — сияли таким светом, что у Олега защемило сердце. Сергей был мил. Более чем мил. Олег не мог отрицать, что младший был по-своему красив. Эта хрупкость, это внутреннее горение манили его, как мотылька манит пламя. Но почему-то в этом убогом мирке — ни в школе, ни в детдоме — рыжего недолюбливали. Он был слишком ярким для серой толпы. Слишком громким. И слишком острым на язык. Сергей никогда не держал свой рот на замке. Его язык был его оружием — отточенным и смертоносным. На любую грубость он отвечал изощренной колкостью, на любой удар — хлесткой подколкой, которая проникала прямо под кожу обидчика. Он уничтожал их словесно, заставляя чувствовать себя ничтожествами. Но, увы, в мире, где правят кулаки, слова были слабым утешением. За свои победы в вербальных баталиях он потом получал по полной программе физически. Силы в его тонких руках не было, чтобы дать сдачи. Но он был силен духом — несгибаем, как тростник, гнущийся под ветром, но не ломающийся. Когда в его жизни появился Волков, мир перестал давить на плечи с такой чудовищной силой. Сначала они целый месяц ходили друг мимо друга, игнорируя существование соседа по кровати. Они будто нащупывали границы. Но один случай все изменил. Олег, увидев, как трое старшаков зажимают Сергея в углу раздевалки, просто молча вошел в круг и раздал смачных оплеух, не разбираясь, кто прав, кто виноват. С этого момента они сблизились, как два островка в бушующем океане одиночества. Сергея почти сразу перестали бить. Почти. Но не совсем. Некоторые особо ретивые гопники продолжали травить его словесно, боясь физического контакта. Олег был непреклонен: тронешь рыжего — получишь ответ. Он, в отличие от друга, не умел плести интриги, он решал проблемы грубой силой. Кулаки были его правдой, за которую он часто получал выговоры от воспитателей и очередные «взыскания», записанные в личное дело. — Представляю, — наконец, спустя тяжелую минуту тишины, нарушаемую лишь завыванием ветра за окном, подобрал слова Олег. Его голос был низким, бархатным, но сдержанным. Он подошел ближе к рыжему, сокращая расстояние до минимума, и его рука — тяжелая и теплая — легла на макушку Сергея, мягко поглаживая рыжие, пахнущие дешевым шампунем волосы. — Правда, молодец. Горжусь тобой, Серый. Ты у меня гений комбинаций. Слова прозвучали скупо, сдержанно, но в них была такая глубокая, невысказанная искренность, что у Сергея перехватило дыхание. Он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, когда Волков хвалил его. В эти моменты все обиды, все синяки и ушибы прошлого казались неважными. — Перестань меня расхваливать! — смущенно прошептал голубоглазый, прикрывая рот ладонью, чтобы скрыть глупую, восторженную улыбку. Из-под его пальцев вырвался тихий, нервный смех. Ему было весело. Всегда весело, когда они были вдвоем, когда этот холодный и непробиваемый Олег становился вдруг таким родным и теплым. ————————————— Сережа часто уносился мыслями в прошлое. Он прекрасно помнил те теплые, наполненные солнцем и смехом деньки в детском саду: как пахло яблочным пирогом из кухни, как скрипел пластиковый стульчик. Он помнил, как ненавидел манную кашу — эту противную, липкую массу с безвкусными твердыми комочками, которые застревали в горле. Как смешно: сейчас, сидя в этом унылом детдоме, он бы сожрал ту кашу с удовольствием, лишь бы снова почувствовать запах того безопасного мира. Он хотел бы вновь прижаться щекой к теплому, мягкому животу мамы, чувствуя, как вздымается ее грудная клетка при дыхании, вдыхая запах ее духов и молока. Крепко обнимать ее тонкими, детскими ручонками, не желая отпускать ни на секунду. Вновь смущаться, опуская глаза в пол, когда воспитатели в голос хвалили его за не по годам развитый ум и рассудительность, называя «маленьким профессором». Он помнил каждую деталь: как сидел рядом с мамой на стареньком диване, положив голову ей на колени, и тараторил без умолку, рассказывая ей обо всем на свете — о мультиках, о том, как обидел соседского мальчика Витю, и о том, почему облака белые. Его мама, Евгения, всегда слушала с такой любовью, что у него внутри все переворачивалось от счастья. Она была его миром. Отца у него не было с самого рождения. Мама всегда говорила, что Сережин отец — герой, что он погиб при исполнении служебного долга, будучи полицейским. Женя всегда ставила его в пример, рассказывала о его честности и смелости, но делала это так мягко, без тени упрека в сторону сына. Она не хотела, чтобы он чувствовал себя обделенным. Она хотела, чтобы ее маленький «Лисенок» вырос с чувством гордости за свою кровь. И он гордился. Он верил в этого незнакомого героя. Но рядом с ними был еще один мужчина — отчим Алексей, или, как с придыханием называла его мать, «Лешенька». Редкостная тварь. Мерзавец, прикрывающийся маской добряка. Как же, черт возьми, ненавидел его маленький Сережа. Ненавидел всей своей детской, беззащитной душой. Алексей забрал у него всё. Нет, не забрал, а вырвал с корнем, растоптал и плюнул на остатки. Он украл у него маму. Его единственного близкого человека, его лучшего друга, его ангела-хранителя. Тот день, словно клеймо каленым железом, навсегда выжегся в памяти маленького Разумовского. Он только вернулся с прогулки, в его ладонях еще лежала теплая галька, которую он насобирал для маминой вазы, как вдруг почувствовал резкий, удушающий запах перегара. Вонь дешевого алкоголя, смешанная с потом, ударила в нос, вызывая тошноту и спазмы в горле. Мерзко. Тоскливо. Страшно. Он ненавидел этот запах. Ненавидел всех пьяных, потому что пьяный Алексей был монстром. Мама о чем-то громко, с истеричными нотками, спорила с ним на кухне. Звон бьющейся посуды смешивался с низким, угрожающим рыком отчима. Конфликт разгорался с пугающей быстротой. Разум мальчика, еще детский, интуитивно подсказывал ему: беги, прячься, забирайся под кровать. Но тело, маленькое и беспомощное, отказывалось подчиняться. Ноги приросли к полу, словно в бетон. Сердце билось где-то в горле — дробно и страшно. Он увидел нож. Кухонный, с длинным лезвием, который мама обычно использовала для нарезки хлеба. Он блеснул в тусклом свете лампы. Пара секунд, показавшихся вечностью. А затем раздался оглушительный, надрывный крик. Крик, полный боли и ужаса. Голубоглазый мальчик медленно, с ужасающей отчетливостью, опустил взгляд на окровавленное тело матери. Она лежала на полу, раскинув руки в стороны, и белое платье быстро окрашивалось в алый цвет. Рядом, завалившись на бок, лежал Алексей. Эта мразь, убийца, с ножом, торчащим из груди. Он убил себя. Зачем? Что здесь произошло? Сережа не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Вечность? Он очнулся от собственного воя. Он сидел рядом с матерью, обнимая ее уже холодное плечо, прижимаясь лицом к ее лицу, пачкаясь в липкой, теплой крови. Он гладил ее волосы и всхлипывал. Рыдания вырывались из его груди надрывно, громко — казалось, они были слышны во всем мире. Каждый атом кислорода, каждая травинка за окном должны были знать, как ему больно. Как одиноко ему в этом поганом, жестоком мире. Через пару дней его, вымытого и переодетого в чужую одежду, привезли в «Радугу». Это место он возненавидел с первой секунды — с запаха казенных простыней и чужого равнодушия. Ненавидел до тех пор, пока в его жизни не появился «Волч». Олег Волков. В отличие от Сережи, он, казалось, был рожден с броней на душе. Он почти не переживал из-за потери семьи, по крайней мере, никогда не показывал этого. Он предпочитал жить сегодняшним днем, не оглядываясь в прошлое, потому что там, в прошлом, было слишком темно. Он стал для Сергея не просто другом, а якорем, точкой опоры. Олег с детства был спокоен, немногословен и невероятно силен внутренне. Казалось, ничто в этом мире не могло задеть его или сломать. Эта стальная выдержка восхищала Сережу. Он хотел быть таким же. Конечно, он знал, что решать споры словами правильнее, чем кулаками, как делал это брюнет. Но внутри него самого жила та самая мамина вера в добро. «Насилие — это плохо, лисенок, так нельзя. Добро всегда побеждает зло. Всегда, запомни», — ее голос, ласковый и мудрый, звучал у него в голове, как любимая, заезженная пластинка. Как же ему не хватало этого голоса. ————————————— — М-м? — голос Олега, реальный, живой, вырвал его из мрака воспоминаний, прозвучав как глоток свежего ледяного воздуха в душной комнате. Кареглазый заметил, как сильно изменилось лицо друга, как потемнели его глаза и мелко задрожали пальцы. — Сереж, ты чего? На тебе лица нет. Прости, я тебя чем-то обидел? — Нет, нет... — Сергей выдохнул, словно сбрасывая с плеч огромный мешок камней. — Не обидел. Просто задумался. Погрузился в себя. Бывает... — Понятно, — Олег не настаивал. Он знал, когда нужно оставить рыжего в покое. Спустя паузу, полную тяжелой, но уютной тишины, Олег произнес: — Нам через пару недель собираться. Волч... Это пиздецки волнительно. Я даже не знаю, что с собой брать. — Серый, — Олег положил руку ему на плечо, сжав его достаточно сильно, чтобы передать тепло и уверенность. — Серый, посмотри на меня. Всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Его спокойный, чуть хрипловатый тон, этот голос, от которого по спине бежали мурашки, действительно успокаивал. Рыжий верил ему. Безусловно. Если Волков рядом, то никакой монстр — ни реальный, ни выдуманный — не посмеет его тронуть. — Я безусловно понимаю, что все будет хорошо. Я в этом даже не сомневаюсь, — Сергей нервно облизнул пересохшие губы. — Просто я переживаю, понимаешь? Это новый коллектив, незнакомые люди... А вдруг там тоже будут такие же козлы, как здесь? Серый делает шаг вперед, почти вплотную, и его тонкие руки, все еще пахнущие детским мылом, аккуратно, с почтительной боязнью, обнимают Олега за широкие плечи. Прикосновения в их общении давно перешагнули черту обычной дружеской поддержки. Это было слишком привычно, слишком естественно. Они дышали друг другом — если бы не было этих касаний, они казались бы себе фантомами, бесплотными тенями. Другие обитатели «Радуги», конечно, не понимали этого. Если раньше Разумовского травили за «странность» и «пидорство», то сейчас у них появился железобетонный повод для сплетен. Но Сережу это скорее забавляло, особенно когда Олег, ворвавшись в комнату обидчиков, молча бил морды до тех пор, пока те не начинали хрипеть извинения. Волков слишком сильно беспокоился о нем. Это было заметно даже слепому. Олег не заставляет долго ждать. Он не любит, когда его просят дважды. Сильные, «волчьи» руки мгновенно смыкаются вокруг худощавого тела, притягивая его к себе. Он заключает Сергея в свои крепкие, надежные объятия. В них, уткнувшись носом в широкую грудь, вдыхая запах старого табака и чистого хлопка, Сергей ощущает себя не просто в безопасности. Он ощущает себя дома. Единственным, возможным для него домом. — Волч... — голос рыжего срывается на шепот, полный невыразимой благодарности. — Спасибо тебе... Сергей улыбается, пряча лицо в чужом плече, чувствуя биение чужого, сильного, спокойного сердца под щекой. В этих объятиях, казалось, ни одна стрела мира не могла достичь его. — За что ты благодаришь-то, дурачок? — Олег смеется, низко и хрипло, и его дыхание щекочет макушку рыжего. Кончики его пальцев — шершавые и теплые — медленно, почти гипнотически, проводят по тонкой линии позвоночника Сергея, словно считывая каждый позвонок. — Не за что. За что? Олег врал. Не потому, что хотел обмануть, а потому, что боялся сказать правду. Сергей ему нравился. Но в каком именно плане — Олег не хотел задумываться. Это было слишком страшно, слишком сложно. Он боялся анализировать свои чувства, потому что внутри него жил холодный, мерзкий страх отвержения. Ему хватало быть просто другом. Быть рядом. Наблюдать, как Сережа смеется, как он злится, как он забавно шевелит веснушчатым носом. Пока этого было достаточно. Сережа и так был его. Весь, целиком, без остатка. И он, Олег, был его. Но пока Сергей сам этого не понимал. Пока он считал это просто дружбой. Олег отлично осознавал, что этот вопрос, как бомба замедленного действия, рано или поздно взорвется. Придет момент, когда придется говорить. Рассказать ему всё. О том, что он видит его даже во сне, о том, что его голос заставляет сердце биться чаще, о том, что он готов убить любого, кто посмеет обидеть этого рыжего лисенка. Но пока он боялся. До ужаса боялся. Он даже не мог допустить мысли о том, что Сережа ответит ему взаимностью. Вдруг он спугнет его? Вдруг Сережа испугается и убежит? Нет. Пусть лучше так. В его объятиях. Беззащитный. Его. — За то, что ты есть, — шепчет Сергей одними лишь губами. Это движение было больше похоже на беззвучный крик души, на молитву, чем на слова. Звук был почти неразличим, он растворился в воздухе, как легкий, едва уловимый вздох. Олег Волков был действительно интересным человеком. В нем сочетались ледяное спокойствие и скрытая, но бушующая страсть. С ним было как минимум весело. Весело проживать этот серый, унылый мир, который вдруг, благодаря его присутствию, начинал играть яркими красками. С ним было безопасно. С ним было настоящее. Темноволосый был правда хорошим другом. — Вот оно что, благодарный какой, Сереженька, — шепчет Олег, слабо, едва заметно расплывшись в кривой усмешке. ————————————— Детство у Олега Волкова было… не то чтобы плохим. Скорее — блеклым, будто старая выцветшая фотография, на которой уже почти ничего не разобрать. Отец работал на стройке, вечно пропадал на объектах, возвращаясь домой с запахом бетонной пыли и дешевого табака. Мать — тихая, незаметная домохозяйка, которая вечно возилась на кухне или развешивала белье на веревках во дворе. Жили они не в самом Питере, а в пригороде, где дома были низкими, а воздух пах хвоей и сыростью с Финского залива. Денег вечно не хватало, но Олег не помнил, чтобы он голодал или мерз. Обычная, серая, рабочая жизнь. Ничего примечательного. Однако на самом деле Волков почти ничего не помнил о своей семье. Вообще. Совсем. Воспоминания стерлись из его сознания, словно их выскребли тупым ножом, оставив только гладкую, пустую поверхность. Его психика сама заблокировала те детские годы, спрятав их куда-то глубоко в подсознание, куда даже сам Олег не мог дотянуться. Он помнил лишь отдельные, бессмысленные осколки: свет лампы в коридоре, хлопанье двери, чей-то далекий смех. Но лица родителей стерлись полностью. Он не мог вспомнить, как выглядела его мать, какой у нее был голос, каким был отец — высоким или низким, добрым или суровым. Пару раз воспитатели в «Радуге», заполняя анкеты или просто общаясь между собой, упоминали при нем, что родители Олега погибли в автокатастрофе. Он запомнил это чисто механически, как факт из чужой биографии. Это знание не вызывало в нем боли, не выжигало душу. Он не вдавался в подробности, никогда не спрашивал, где и как это случилось, кто был виноват и выжил ли кто-то еще. Слишком далекая, чужая история. Он просто не помнил их, а значит, не мог горевать по тем, кого никогда не знал. Единственное, что связывало его с прошлым, — это маленький волчий клык на тонком, потемневшем от времени кожаном шнурке. Острый, с желтоватым отливом, он висел у Олега на шее и никогда не снимался. Где-то в глубине души он знал: кулон от отца. То ли отец подарил его в детстве, то ли тот всегда носил его с собой, и он перешел к Олегу уже после смерти. Волков не пытался это выяснить. Ему было достаточно того, что клык всегда с ним. Он грел кожу, когда было холодно, и слегка давил на грудину, когда он волновался. Этот кулон стал его единственным талисманом, единственным доказательством того, что у него была семья. Что он не вырос из воздуха, что за его спиной стояли люди, пусть даже мертвые и забытые. Иногда, когда Олег оставался один, он сжимал клык в кулаке, чувствуя острые края, и закрывал глаза. Он не молился, не звал их, не плакал. Он просто молчал, держась за эту крошечную частицу своей потерянной крови, и в этом молчании была вся его тоска. Тоска, которую он никогда не показывал даже Сергею. ————————————— — Эй! Ну перестань! — воскликнул Разумовский, а кареглазый залился смехом. — Не смей ржать!