Blightborn

Сначала была Пустота.  Пустота — всепоглощающая, молчаливая, одинокая.  Пустота, заполняющая собой всё пространство, сдавливая, не позволяя проникнуть в себя.  Она охватила весь мир, сделала его собой, стëрла то, чего ещё не было, и уподобила себе каждый кусочек Вселенной.  Она была жестока, больна и одинока, но её болезнью была ложь и скверна, а грехом — уныние и ярость.  Но потом пришёл Сэйрин.  Милосердный Бог скопил в своих жилах всю божественную силу и смог проколоть сферу Пустоты, как огромный воздушный шар, как гнойник, который обязан был прорваться. И в самом центре, в сердце этой пустотной сферы, оказалась Земля. Сэйрин взял эту землю и породил в ней прекрасные цветы, солнце и воду. Он так полюбил этот мир, что создал для него драконов — своих детей из своей крови, плоти и души, стражников порядка и мира.  Драконы величественны, красивы и прекрасны — они заполнили Землю, построили себе гнëзда, родили новых драконов, охраняя тот покой и порядок, который когда-то был возвращëн их Отцом.  И тогда Сэйрин решил создать людей.  Люди были слабы и ничтожны. Они не сравнимы ни с Отцом, ни с его первыми детьми. Но Бог подарил им волю и чувства — и в этой свободе они были прекрасны. И люди жили — всегда в мире с драконами, в мире с их Отцом Сэйрином. Связь с драконами была крепка: и люди, и драконы общались друг с другом, чувствовали сплетение их душ, жили рядом и дарили друг другу тепло.  Но свобода воли и чувств всегда была опасна для слабых духом.  Людские пороки, ненависть и страх заполонили их сердца, чем породили Скверну — ужасные монстроподобные создания, выходящие из разломов, которые разрывались от невозможности держать Землëй всю грязь.  Они были порождениями Пустоты. Эхом голоса, который никогда не умолкал. Сэйрин ушёл. На много веков, на тысячи лет — искать способ исцелить своих несовершенных детей.  Многие драконы, утеряв мир и своего Отца, отвернулись от людей, улетев далеко в горы, в свой Небесный город Тэнку, а люди разучились понимать их язык и слышать голос.  Но не все решили отвернуться от своих меньших братьев. Так и появился Турнир Договора — древний обряд, где дракон выбирает человека, всё ещё чистого душой и намерениями, с которым будет вместе сражаться со Скверной. Этот договор сцеплял их души, позволяя человеку лишь на кроху возместить утерянную способность понимать драконов.  Фëдор не знал, правда ли это — была ли Пустота, действительно ли Сэйрин ушёл, понимали ли люди когда-то язык драконов и был ли мир чист от всей грязи людского негатива. Но кое-что он знал точно — драконы всё таки существуют, а земля кишит мерзкой, убийственной скверной.  Мир не разрушен — но он на грани того, чтобы прогнуться под монстров, захватывающих всё больше городов, регионов и краев. Мир, который когда-то по преданиям был идеальным пристанищем для затерянных во вселенском круговороте душ, сейчас превратился в раскрытую, пышущую злостью Бездну.  И Фёдор никогда не знал иного. Поэтому сейчас, переступая через обломки когда-то былых изяществ архитектуры, разрушенных так безжалостно, грубо и первобытно, он испытывал только ледяную уверенность — уверенность, живущую и рождающуюся только в моменты ощущения веса клинка в руке, запаха пыли и чувства липкого, подкатывающего против воли животного страха.  Страх — вот что ему известно с самого рождения. Холодный, липкий и чёрствый, он никогда не давал возможности жить в свободе своих чувств и эмоций.  Страх всегда порабощал людские умы, склоняя их к насилию, боли и ярости, в попытках защититься или проломить чужую защиту, спастись от зла или причинить его самому.  Люди слишком слабы и ничтожны, чтобы противостоять чему-то столь огромному, что превращало их в беспомощный кусок мяса, не контролирующий своё тело, слова и волю. Именно поэтому и появились стражи. Они были теми, кто с ранних лет приучен бороться против инстинктов — подавить страх, злость и боль, утратить опасения, сомнения и неуверенность, забыть о сожалении, побеге и трепете. История появления стражей говорит лишь о том, что человечество всё-таки ещё пытается бороться, барахтаясь в болоте из собственного негатива, словно застрявшая плавниками в водорослях рыба. Животный инстинкт, взращенный и передаваемый поколениями, как клановая ценность. Люди веками боялись скверны, чтобы в какой-то момент научиться превращать свой страх в агрессию, а беспомощность в умение держать в руках клинок. Человеческая натура гибкая и податливая, поэтому совсем скоро первые стражники научились подавлять подкатывающее к глотке желание сбежать и сражались. Существует семь рангов стражей, и Фёдор, являясь стражником второго, практически высшего ранга, мог бы взойти при желании и на первый, но это совсем не то, что ему нужно. Первый ранг является сильнейшим и вместе с тем самым обременённым обязанностями. Сильнейший страж превращается в политическую игрушку, которой гордятся и которой козыряются перед другими регионами в негласном соревновании за почёт и величие, пока от нехватки физической силы скверна продолжает пожирать регионы. Академия учит послушности и правильности, она учит траектории монстров, их стереотипности движений и предсказуемости атак. Из академии выходят заводные куклы, замирающие от обрушившегося на них страха во время настоящего боя, когда монстр делает что-то непредсказуемое, отходящее от учебников и свитков из библиотеки. Они боятся скверны, боятся грязи, боятся собственного страха и слишком сильно дорожат своей жизнью. Истинный стражник готов откинуть все земные оковы, все эмоции и чувства, превращаясь только в мышцы и кости, в точные движения клинка. Стражник теряет не только безопасность, он должен потерять все инстинкты и привязанности, волочащиеся сзади мёртвым грузом, приковывающие его к земле во время смертельной опасности. И совсем слегка теряет свою человечность.  Ноги идут твёрдо и быстро. Его невесомый и уверенный шаг выдаёт только хруст камней и разбитого мрамора под подошвой сапог, но Достоевскому плевать — он сосредоточен на колыхающейся вдали предрассветных сумерек тëмно-мутной кляксе, обретающей очертания чего-то монстроподобного, дикого и до абсурда для него привычного.  Он крепче перехватывает рукоять меча, резко втягивая холодный воздух, пахнущий пылью и заполонившей руины растительностью. Внутри разливается ледяное спокойствие. Мысли и инстинкты отходят на второй план, теряются в пространстве хладнокровного рассудка, тонут в пустоте его эмоций.  Слышится противный влажный треск и утробное урчание.  Фёдор ускоряет шаг, перепрыгивает через полуразрушенную поваленную колонну, и под сапогами слишком громко, почти предательски хрустит гравий и осколки стекла.  Монстр смотрит на него, в ста метрах, замолкает. Фёдор на секунду задерживает дыхание, а затем срывается с места.  Это самая нелюбимая часть его работы — извечная беготня.  Сгустки скверны летят в него огромными тёмно-фиолетовыми снарядами, слышится утробный дикий рёв и грохот, но свист ветра в ушах заглушает все звуки. Фёдор забегает за здания, пригибая голову, потому что через секунду кирпичи со взрывом разлетаются в щепки, и Достоевский уклоняется, делая выверенный тысячами тренировками кувырок вперёд. Он щурится от поднявшейся пыли, на бегу всматриваясь в силуэт ревущего монстра, потерявшего Фёдора в стене дыма, что очень сыграло ему на руку. Он разрезает вьющийся по пути плющ, звонко рассекая воздух острым клинком, огибая поле боя полукругом, пока монстр дезориентированно искал Достоевского своим подобием глаз.  Скверна теперь летит во все стороны, пытаясь задеть его хоть где-нибудь, и Фёдор ловко уворачивается, подпрыгивая и пригибаясь, в полёте разрезая лезвием слишко близко подобравшиеся снаряды с моментальной скоростью.  Глаза с филигранной точностью находят на теле монстра слабое место. Стоит лишь подобраться, сделать один единственный удар, занимающий лишь пять секунд, разрезающий мерзкую плоть, — и очередная скверна отправится обратно, в своё царство Пустоты. Очередные жизни будут спасены.  Его предназначение будет выполнено.  Фёдор бежит. Сознание выстроило чёткую систему, определённый план: каждое движение продумано до мелочей, отточено до идеала. Достоевский создал в себе идеальную структуру своего личного “я”, доведя каждое действие до конечного результата. И сейчас, перехватывая длинный тонкий меч крепче, напрягая ноги для резкого выпада, он был готов с одного удара поразить монстра, посмевшего явиться в этот мир, разрушавшего то искусство, которое годами возводилось людьми. Стереть его, как кляксу на лакированном письменном столе — небрежно и гордо — потому что мир достоин не видеть этой замогильной скверной грязи.  Фёдор приближается. Он заносит клинок за голову, делая крупный замах, концентрируя всю силу удара в руках, собираясь совершить последнюю атаку, но тут слышится странный свист, и Достоевский резко тормозит, отскакивая в сторону. Из пыльного тумана вылетает среднего размера кинжал, крутящийся бумерангом. Он делает полукруг и на невероятной скорости отсекает монстру голову с влажным хрустом, продолжая бешено лететь всё по той же окружной траектории.  Фёдор ошарашенно хмурится и резко оборачивается.  Там, в тумане, посреди руин и разбитых арок, стоит высокий широкоплечий мужчина. Одна рука поднята вверх, ладонь ожидающе раскрыта. Клинок летит прямо на него всё с той же неконтролируемой скоростью, и кажется, что ещё секунда и лезвие отсечёт ему руку или голову, продолжая дико лететь дальше.  Но мужчина не двигается.  Он ждёт своё оружие, с безразличным спокойствием. Клинок со свистом врезается в его раскрытую ладонь в идеальной позиции — ручка в пальцах, лезвие вверх. Точный, ровный, превосходный перехват.  Фёдор замирает.  Он видел множество техник боя. Он знает отличительную черту каждой боевой школы на юго-востоке. Он был свидетелем тысячи побед и миллионов поражений. Но чтобы человек использовал простой кинжал как бумеранг, отсекающий на такой скорости голову монстра и прилетающий точно в руку — Достоевский никогда не видел чего-то столь безбашенного и абсолютно безумного. Владеть клинком настолько хорошо, чтобы с такого расстояния смочь рассчитать траекторию удара и обратного приземления в руку. Мужчина плавно опускает руку и расслабленным шагом начинает приближаться к Фёдору. И тогда он разглядел.  Пояс. У него нет пояса.  Каждый стражник, получив это звание и соответствующий ранг, обязан носить отличительный пояс, говорящий, что он является воином, является стражем и защитником против монстров. Не носить пояс считалось преступлением и укрытием от ответственности, ведь стражникам снижали уплату налогов и давали некоторые преимущества в повседневной жизни. Но на этом мужчине нет ничего. Простая холщовая одежда странной, незнакомой перевязи, походные сандалии, походные повязки на крепких руках. И длинные белые волосы, сзади заплетённые в косу. Белые волосы.  Перед глазами всплывают алые кляксы крови.  Истошные крики, лязг железа, летящие искры, сковывающий конечности холод.  Дикий, утробный ужас.  Кровь расплывается на снегу алыми цветами, пропитывает одежду, волосы, липкой мерзостью пачкает бледные руки и застывшее в животном испуге детское лицо.  И белые волосы, снежные волосы.  Тревога бархатными кляксами расплывается в душе и оседает на кончиках пальцев, заставляя дубенеть ноги и руки в своей инстинктивной привычке, и Фёдор смаргивает наваждение, отводя взгляд на пыльную дорогу, где с мерзкими всхлипами оседает и расплывается тело монстра, сдуваясь, словно проколотый гнойник, превращаясь в чёрную кляксу. Кровь бледнеет, будоражащий страх отступает, образы расплываются в водовороте концентрации. Фёдор резко втягивает воздух, пахнущий сладковатой вонью, отрезвляющий и заземляющий уплывшее в прошлое сознание. Через секунду глаза возвращаются к мужчине, видя уже просто волосы.  Достоевский всматривается в его лицо. Черты острые, бледные, не свойственные смуглым и круглолицым людям с юга. Левый глаз пересекает длинный и ровный шрам, рассекающий светлую бровь так, что либо незнакомец слеп на один глаз, что не очень-то заметно, либо невероятно везуч. На его лице играет расслабленная, почти вызывающая ухмылка, расплывшаяся на тонких алых губах, оставляя на щеках ямочки. Всё выражение его лица выдавало какое-то странное, ленивое удовольствие от совершённой небольшой победы, как будто бы это само собой разумеющейся — внезапно убить появившуюся скверну одним лишь летящим кинжалом. Не может он быть гражданским.  Достоевский переводит взгляд обратно на труп монстра — идеально ровно отсечённая голова, срезанные все важные артерии, обильно растекающаяся по земле тёмно-фиолетовая, словно чернилы, кровь. И всё это одним кинжалом. Такое может сделать далеко не каждый стражник — Почему ты не носишь пояс? — Спрашивает Фёдор, плавно возвращая взгляд на мужчину, когда он оказывается достаточно близко, чтобы можно было почувствовать от него запах гари и терпких благовоний шафрана и кардамона, которые жгут в храме недалеко отсюда.  Незнакомец хмыкает, опираясь локтями на стоящую рядом полуразрушенную пыльную колонну, покрытую плющом.  — А нет у меня пояса, не выдали ещё, — его голос низкий и громкий, с нотками какого-то безумного веселья. — Вот как раз собирался на экзамен идти. Сразу третьего ранга. Он, по-моему, через два, три дня?.. — Завтра.  — О! — Мужчина деланно-удивлённо вскидывает брови, хлопая белыми ресницами, и шрам невольно вытягивается на его лице. — В таком случае, уже завтра получу пояс. А то, знаете ли, гражданская жизнь у вас на востоке скучная.  Фёдор сильнее хмурится, недоверчиво щурясь.  — Ты не с востока? — А по мне не видно?  Достоевский молчит. Видно. Слишком видно. Эта развязность, одежда, странные волосы, совершенно дикий, до странного безумный взгляд, смешанный с какой-то флегматичной расслабленностью, словно говорящий о полном отсутствии страха, но не выучено-послушно, как в академиях, где учеников тренируют словно собак, науськивают приносить в зубах не косточку, а остатки скверны. Подавить животный страх, не забыть, но заблокировать насильно, потому что страж не должен испытывать ужаса, он должен подавить его всем этим количеством бесчисленных тренировок, которые учат только держать лицо. Но кто сказал, что этот ужас не останется в самых глубинах души и не всплывёт в самом разгаре боя? Но от этого мужчины не было ощущения чужого липкого страха, который бывает, если гражданский или новобранец случайно встретится лицом к лицу со скверной. От этого мужчины пахло бесстрашием. Бесстрашием не выучено академическим, не натренированным школой или учителями, учащими сражаться только в среде турниров и слабой скверны, не перешедшей границы своей внутренней эволюции. От него пахло смелостью, вшитой в его кожу, переваренным собственным ужасом, который раздробился на сотни осколков и был подавлен волей. Это то бесстрашие, перенёсшее реки крови и вой из криков людей, когда весь животный страх был пережит только на собственной шкуре. Этот мужчина пах опасностью. И то странное чувство в груди всколыхнувшихся внезапно воспоминаний…  Утреннее солнце уже начинало подниматься из-за гор, озаряя землю чистым золотым светом. Незнакомец ждёт, улыбаясь, и слегка по-птичьи склонив голову на бок, сделав лицо совершенно ясное и безобидное, насколько это возможно при его грубых чертах, невинно моргая. Было видно, как он по-мальчишески заинтересован. Его массивная фигура опиралась на несчастную разваливающуюся колонну, и Фёдор частью разума подумал, как бы этот архитектурный экспонат не развалился под чужой мышечной массивностью, раскрошившись окончательно, но внезапно слышится истошный и дикий монстроподобный рёв где-то вдали руин.  — Ещё один?.. — Выдыхает Фёдор, резко оборачиваясь и инстинктивно перехватывая рукоять клинка крепче, сжимая пальцами.  Мужчина рядом даже не пошевелился, а лишь лениво присвистнул. — Так здесь остался ещё кто-то? А я думал, что всех перебил.  Фёдор недоверчиво покосился в его сторону, но неожиданно в них полетел целый дождь из снарядов скверны. Они оба отскочили, укрываясь под полуразрушенным зданием, от которого осталась только хлипкая крыша и едва стоящая стена.  Достоевский вжался спиной в кирпичную кладку и осторожно выглянул из-за укрытия, просматривая обстановку. Самого монстра видно не было, да и чутьё Фёдора никак не дало о себе знать, обычно сразу срабатывающее на скверну, значит он укрывается где-то в глубине руин города. Но раз монстр сам их заметил, то возможно, что он всё-таки ближе, чем ему кажется, либо же скверна перемещается. Это метающий тип, значит подобраться к нему будет достаточно сложно и…  — Чего мы ждём? — Раздалось сбоку, и этот звонкий голос неожиданно навязчиво влез в чужие мысли. Фёдор очень недовольно покосился на сидящего рядом мужчину, сверля взглядом своих пурпурных глаз и сжимая челюсти, пока на его недовольство ответили лишь глуповатой ухмылкой. — Надо всего лишь отыскать его по траектории снарядов и отсечь голову. Минутное дело.  Достоевский тихо вздыхает. Не то чтобы он хотел рассматривать незнакомца, особенно в ситуации, где его план раскромсали также, как и того монстра, но образ этого человека словно сам лез ему в голову в голову, так, что отвести взгляд было поистине трудно. И прямо сейчас, сидя рядом с этим мужчиной лицом к лицу, в маленьком укрытии, касаясь его колена своим, его образ обретал новые, любопытные детали: маленький шрам на губе, скуле, кривой и широкий под кадыком. На его руках сквозь небрежно обмотанные грязные походные повязки были тоже видны шрамы — вероятно, они покрывали всё его тело целиком. Одежда была пыльная, грубая и совсем не восточная: когда-то белую холщовую рубашку у воротника и манжетов покрывали красные вышитые узоры, пуговицы были белые и крупные; поверх широкой коричневой ткани, обмотанной вокруг талии, в которую была заправлена рубаха, был одет кожаный потрепанный пояс, к которому были пришиты ножны для изогнутого странного меча слева и чехол для кинжала справа.  Достоевский только сейчас обратил внимание на его меч. Изогнутое волнами лезвие, не слишком ухоженное, но в достаточно хорошем состоянии. Рукоять была обмотана грубой тканью цвета ржавчины, уже протёршись в некоторых местах. Такими мечами обычно пользуются на севере, только в два раза массивнее.  Север. Кровь, кровь, кровь, кровь. — Нет, — резко говорит Фёдор, больше себе, чтобы воспоминания и ассоциации вновь не захлестнули его с головой, и в голосе звучат непривычные нотки раздражения, окрашивая обыденную безэмоциональность. Он отворачивает лицо от мужчины, снова выглядывая из-за укрытия, концентрируя взгляд на настоящем. — Нельзя действовать безрассудно. Скорее всего, это скверна второго ранга, раз она с такого расстояния смогла почувствовать наше присутствие. Надо подбираться тихо и аккуратно, не раскрывая местоположения. Ты будешь сидеть и ждать тут, пока я… — Ну уж нет! — перебивает его незнакомец, и Фёдор, тихо вздыхая, нехотя и недовольно возвращает свой взгляд обратно на него. Этот тип сильно действует на нервы. — Ты с той полугнилой тварью не справился, хоть двигался и красиво, а с такой махиной у тебя вообще духу не хватит, — он откровенно нагло улыбался, скрестив руки на груди и вызывающе смотря прямо на Фёдора с ухмылкой. — Какой там у тебя ранг? Четвёртый? — Я бы убил эту скверну за одно движение, если бы не твоё вмешательство в мою битву, разрушавшее все мои планы, — отвечает Достоевский с ледяным недовольством и каменным лицом. — Ах, в таком случае прошу прощения, за то что избавил твои изящные руки от этой мерзкой грязи. Хотел как лучше, вообще-то! — его глаза сочились издевательским, совершенно бессовестный весельем. Фёдор стискивает челюсти, сверля убийственным взглядом мужчину, пока тот лишь продолжал глазеть на него с каким-то дико раздражающим интересом. Его тяжёлый и игривый взгляд блуждал по лицу и телу Фёдора осязаемо грубо и почти неадекватно жадно. Раздражающе. Пальцы на рукояти сжимаются крепче, белея от напряжения, так, словно он готов прямо сейчас достать меч из ножен и схватиться с этим наглым самозванцем, располосовывая его тело на сотни одинаковых кусков. Но мужчина, вместо ожидаемого опасения, лишь приподнимает одну бровь в ухмылке.  — Ну, ты как хочешь, — говорит он после недолгой паузы, вставая, так что при таком росте его светлая макушка упиралась прямо в пыльную крышу, — а я пойду убивать эту тварь.  И не дожидаясь Фёдора сделал размашистый шаг наружу, выходя под прямые атаки.  — Чёрт, стой!.. — Раздражённо цедит Достоевский, но уже поздно.  Сражается он хорошо или плохо — неважно, но он гражданский. И Фёдор давал клятву защищать абсолютно каждого, кто не носит статус стража. Даже тех, кто раздражает своей самоуверенностью. Достоевский выскакивает из укрытия, на ходу разрезая пару снарядов ловкими круговыми движениями лезвия, бегая зигзагом и уклоняясь от скверны, с грохотом врезающейся в землю и оставляющей после себя глубокие воронки, разбрасывая по пути пыль, землю и камни, царапающие щёки.  Он догоняет незнакомца, который, кажется, и не спешит подбираться к монстру ближе, а лишь наслаждается игрой в вышибалы  — убьёт его снарядом или он всё-таки уклонится, продолжая делать свои ловкие манёвры из кувырков. — Надо же, ты всё таки пошёл за мной! — Восклицает он, и на его лице появляется подобие улыбки, больше похожей на хищный оскал, пока очередной снаряд пролетает в миллиметре от его тела.  — Я отвлекаю, ты бьёшь, — невозмутимо отвечает Фёдор, даже не глядя на своего неожиданного и не очень желанного союзника. Меч в его руках безостановочно крутится, словно в танце, точными и выверенными движениями разрезая каждую сферу. — Или, — мужчина делает резкий выпад вперёд, разрезая разом три летящие на него снаряда широким ударом, сгибаясь до самой земли, с улыбкой, полной удовольствия, — я бью, а ты просто стоишь и смотришь. Красивый план, не правда ли?  Фёдор холодно косится на него, хмурясь. Под ногами хрустит гравий, на одежду оседает каменная и кирпичная пыль, лезет в нос и глаза противным покалыванием слизистой. — Ты, кстати, тоже красивый.  Достоевский замирает.  — Что? Пролетевший мимо снаряд задевает скулу, обжигая, и по ней течёт тонкая струйка алой крови.  Бурлящее внутри раздражение скоро, кажется, закипит. — Осторожнее, — ухмыляется мужчина, поворачиваясь в профиль, оставляя для обозрения лишь растянутые губы и острый нос, пока Фёдор сводит брови к переносится настолько, что, кажется, почти морщится, сжимая челюсти до боли в зубах. — У меня нет времени на твои игры.  Мужчина лишь ухмыляется, кинув на него свой острый взгляд, который вполне себе можно было бы назвать самоуверенным, если бы этот человек весь целиком не источал от себя непоколебимую решительность, основанную на этой наглой развязанности. Он продолжал двигаться дальше, пока в далеке уже начинала виднеться огромная тёмная фигура монстра. Достоевский небрежно стирает кровь пальцами, перехватывая удобнее рукоять меча, и срывается с места. Фёдор много раз дрался с кем-то в паре. Он умел подстраиваться под чужую скорость, чужой стиль и технику. Не мешаться, но помогать, работать слаженно и чётко, не тратя лишних слов, сдерживая собственные планы и стратегии, которые подразумевают лишь одного стража — его самого. Но этот человек не поддавался ни одной из привычных схем. Он двигался рвано и непредсказуемо — нырял в атаку, когда надо было отступать, и отскакивал, когда Фёдор уже готов был прикрыть его. Он не смотрел на союзника, не ждал сигнала, не сверял дыхание и чужую готовность. Он действовал так, будто Фёдора вовсе не существовало — абсолютная самонадеянность и какая-то дикая решительность, отрицающая абсолютно все законы и стратегии техники боя. — Ты не умеешь работать в паре, — бросает Фёдор, когда наконец догоняет его, на мгновение спрятавшегося за кирпичную стену, чтобы перевести дыхание.  — А ты умеешь? — Мужчина улыбнулся через плечо, и в его голосе прозвучало что-то острое, почти колкое. — Ты привык быть один. Я вижу это по тому, как ты двигаешься. Фёдор не отвечает, продолжая наблюдать за скверной, потому что делиться правдой совсем не хотелось. Не сейчас, не с тем, не в разгар боя.  Вокруг витала поднявшаяся столбом пыль, залезая в ноздри и глотку, и во рту стоял неприятный привкус гари. Одежда липла к влажному телу, смольные волосы слиплись в отдельные пряди. Фёдор делает медленный выдох через рот, лишь на секунду прикрыв глаза, позволяя длинным чёрным ресницам коснуться щёк, и перехватывает меч крепче. Они выбежали к монстру одновременно, не сговариваясь  — с разных сторон. Тварь была огромной, выше любого здания, с телом, покрытым наростами, и множеством щупалец, которые хлестали воздух, разрушая вокруг себя здания. Достоевский хмурится — это скверна третьего или даже второго ранга. В последнее время их становится появление объявляется всё чаще. Фёдор выбрал стратегию — быструю, точную, проверенную тысячами битвами. Он решил обойти монстра по дуге, вынуждая его повернуться и открыть уязвимую зону на боку, чтобы потом нанести несколько смертельных ударов. Но его неожиданный союзник даже не посмотрел на него. Он просто рванул прямо на тварь, кувырками и прыжками уворачиваясь от атак, которые в любую секунду могли бы стать смертельными. Фёдор вздохнул уже в который раз. Монстр заметил его первым — слишком яркая мишень, слишком шумная. Огромное щупальце взметнулось в воздух и обрушилось вниз, туда, где только что стоял безумец. Но тот уже отскочил, перекатился по земле и вскочил в другом месте, продолжая улыбаться. Тварь развернулась, и в этот момент мужчина нанёс небрежный, нечеловечески быстрый размашистый удар. Его меч вошёл в плоть твари сбоку — глубоко, в сочленение щупальца. Чёрная кровь мерзкой вязкостью брызнула на одежду, но он не остановился. Незнакомец  вытащил клинок и нанёс второй удар, туда же, расширяя рану. Монстр взвыл — тошнотворно, громко, так что заложило уши. Щупальца и снаряды метались во все стороны, разрушая всё на своём пути, и Фёдор метнулся вперёд, расчищая себе путь быстрыми взмахами клинка, срезая конечности скверны.  Фёдор никогда не встречал такую технику боя, как у этого мужчины.  Меч в его руках вертится, словно ничего не весящая бамбуковая палочка — движения настолько быстрые хаотичные, настолько дикие и непредсказуемые, что казалось, будто это совсем не человек, а озверевшее подобие людского вида. Его стиль — сплошь внезапность движений, лёгких и пружинистых, словно вся его массивная фигура весит не больше валяющегося рядом кирпича.  Его длинные волосы в тугой косе развеваются от каждого движения хлёсткой волной, и внезапно от них звучит едва слышный тонкий звон — вплетённые в пряди маленькие, совсем незаметные колокольчики. Звон этот настолько чистый и нежный, который можно заметить только во время агрессивного боя, сражаясь бок о бок, что глаза Фёдора невольно расширяются от контрастности граней этого совершенно загадочного человека. Внутри груди что-то вспыхивает, но Достоевский быстро подавляет это под натиском свирепого боя.  Этот мужчина не боится атак, подставляясь под них, словно ищет собственный смерти, получая кровоточащие раны с извращённым удовольствием. Его бой, его стиль, его техника — всё говорит о чём-то странном, чужеродном, необузданно диком, что-то отдалённо напоминающем из самых глубин памяти, но Фёдор никак не может вспомнить, что это.   Скверна открывает своё слабое место на спине, разворачиваясь к незнакомцу всем туловищем. Достоевский видит — вот оно. Он прищуривается, разгоняется, ныряет вниз под щупальца, лавируя, и делает чёткий и выверенный удар, вгоняя меч прямо в нарост, словно ключ в замочную скважину, под идеальным углом и градусом. Тварь замерла на мгновение, бурлящим звуком поражая их перепонки, а потом начала оседать. Медленно, как рушится старое здание, с грохотом и треском, поднимая тучи пыли. От неё шёл горячий зловонный пар. Фёдор стоял, тяжело дыша, и смотрел, как огромное тело монстра падает на землю, превращаясь в чёрную вязкую массу. Пыль осела на одежде, на волосах, забилась в лёгкие, отдавая во рту горьким привкусом и хрустящим на зубах песком. Он резко выдыхает, переводя дыхание, и начинает недовольно осматривать одежду, на которую неприятными пятнами попали капельки чёрной, плохо отстирываемой крови монстра. Незнакомец стоял неподалёку, опираясь на колени, и улыбался. Слегка вымученно, но абсолютно довольно. — А ты... — начал он, и голос его звучал хрипотцой, осматривая практически полностью чистого и не раненного Достоевского, — ты всё-таки неплохо сражаешься под давлением. Фёдор обернулся и смерил его безразличным взглядом. Вся одежда была в чёрной крови, застывшей на ткани мерзкими пятнами. Взгляд зацепился за разодранный рукав, кровь, сочащуюся из раны на плече и за эту странную улыбку.  — Ты ранен, — сказал он спокойно, переводя взгляд на его лицо. — Пустяки, — мужчина махнул рукой. — Мне хуже не станет. Достоевский снова опустил глаза на его рану. Рваная по краям, она сочилась кровью, капая на штаны и растекалась алым пятном на желтоватой рубашке. Этот мужчина силён — настолько, насколько вообще может быть сильным человек. Но он всё ещё остаётся гражданским, а клятва Достоевского продолжает жечь его грудь небольшим недовольством невыполненного обещания. Он вздыхает.  — Сядь, — говорит Фёдор холодно. — Что?  — Сядь, я сказал. Мужчина удивлённо хлопает светлыми глазами, и так его лицо кажется совсем юным. И он, впервые за всё это время их странного, непрошенного знакомства, слушается, видя абсолютно серьёзный взгляд напротив. Он садится на землю, прислонившись спиной к обломку колонны, скрещивая ноги, и поднимает голову. В глазах его блестели искорки смеха. — Какой ты заботливый, — говорит он, хитро щурясь. — Я даже не знаю, как тебя зовут, а ты уже хочешь спасти меня от потери крови. Фёдор опускается рядом на корточки, доставая из внутреннего кармана жилетки чистую ткань для перевязки. — Ты гражданский, — спокойно отвечает он, разматывая ткань, не поднимая глаз на чужое лицо напротив, — Мой долг — защищать гражданских. Битва кончилась, и сейчас Достоевский вновь надел на себя ту маску холодной отстранённости, которая сопутствует ему на протяжении жизни. Этот человек, сидящий раненым перед ним, неожиданно резко смог сорвать её на короткие минуты боя, вглядевшись во всю суть раздражения и почти злости от непривычного неповиновения, но сейчас Фёдор быстро вернул её назад, остужая расчётливым льдом весь пыл, поднявшийся внутри его души из-за разрушенной стратегии и перевёрнутого с ног на голову плана.  — Ах, вот оно что... — мужчина усмехается, тихо, слегка хрипло посмеиваясь.  Фёдор разрезает мешающую ткань на чужой рубашке ручным ножом и перевязывает рану быстрыми, чёткими движениями.  — Ты, кстати, тоже совсем не похож на человека с юго-востока. Слишком бледный, да и характером, уж прости, не южанин. Откуда ты?  Достоевский молчит, продолжая механически перевязывать рану. Чужой любопытный взгляд буравит его щёку и скулу, сочащийся истинным весельем.  — А если бы я не был гражданским, перевязал бы ты мне рану? — Не сдаётся мужчина и в его голосе звучит игривый смех и чистое удовольствие.  — Сам бы справился, — Фёдор делает тугой узел и встаёт, опираясь на ноги.  Он отходит от незнакомца на несколько шагов, ближе к свободному пространству, поднимает голову к небу, и его взгляд скользит между виднеющихся, словно в тумане, гор, запрятанных в полупрозрачных облаках. Солнце уже во всю золотит и освещает мир, слегка подпекая спину и чёрные волосы, и в его свете горы кажутся зелёными, покрытыми густым мхом.  Достоевский складывает клинок в ножны с тихим щелчком звенящей тонкой стали, медленно выдыхает через нос и тихо, одними губами, словно на выдохе, произносит осторожное «Хаку».  В груди ощущается отклик тёплым покалыванием и через несколько мгновений среди гор появляется тонкая, извивающаяся фигура.  — Куда ты там смотришь… — спрашивает незнакомец Фёдора, стоящего к нему спиной, но внезапно замирает, потому что в небе виден он.  Дракон. Его дракон.  Он скользит в небе всем своим длинным телом, словно плывёт в воде — белый, переливается перламутром в лучах солнца, будто бы весь сотканный из драгоценных камней и лунного света. Он приближается, с той грацией, с тем первобытным превосходством, на которое способно только это высшее, совершенное существо.  Дракон подлетает, блистая развевающейся гривой и серебристыми высокими рогами, поднимающимся к самому солнцу, и Достоевский слышит сзади привычный восхищённый вздох, как бывает, когда люди впервые видят дракона настолько близко.  Внутри разливается тепло от воссоединения со своим небесным другом.  Он делает несколько шагов вперёд, начиная разбегаться, и как только Хаку приблизился к земле — на ходу запрыгивает на него, крепко хватаясь за рога, ни секунды не медля. Дракон, не останавливаясь в своём полёте, взмывает в воздух резким движением, и ветер отрезвляюще бьёт в лицо, освежая приятно развевая черноту волос и одежду. Фёдор опускает голову вниз, смотря с высоты полёта, всё больше набирающего высоту, и последнюю эмоцию, которую он видит на лице своего неожиданного союзника, человека столь странного и непривычного, это поражённое до глубины души восхищение.