Ну и папаша
4 июля 2026 г., 21:47
В своей фракции он сначала даже не пошёл в кабинет.
Просто прошёл мимо коридоров, мимо взглядов, мимо привычных вопросов, которые обычно задают люди, когда делают вид, что им не всё равно.
Спортзал встретил его запахом резины и старого металла.
Эрик снял куртку, бросил её на лавку и без разминки врезал по груше.
Первый удар был злой — не точный, не красивый, просто выпуск пара.
Груша качнулась, но устояла.
Он ударил снова.
И снова.
С каждым ударом движения становились ровнее, но не спокойнее — скорее честнее. Как будто тело наконец перестало спорить с тем, что в голове уже давно решено.
Он не считал раунды.
Не следил за дыханием.
Только за тем, чтобы внутри стало хоть чуть-чуть тише.
Позже, уже на улице, напряжение всё ещё цеплялось за него, как мокрая одежда.
Два лихача на транспорте пронеслись слишком близко к переходу. Один из них даже не посмотрел в сторону.
Эрик не стал кричать.
Он просто оказался рядом слишком быстро.
Разговор был коротким.
Без лишних слов.
И когда всё закончилось, они уехали уже заметно аккуратнее, чем приехали.
Он же продолжил идти, как будто ничего не произошло.
Дом встретил его темнотой и привычной тишиной.
Куртка пахла улицей и сигаретами.
Он даже не пытался это скрыть.
Виски налился в стакан так же автоматически, как дыхание.
Первый глоток — не удовольствие, а пауза между мыслями.
Второй — попытка не возвращаться в архивный сектор.
Но возвращался не Майкл.
Не взрыв.
Не фракция.
Возвращалась она.
Хелена.
Эта манера говорить — слишком ровная, слишком контролируемая, будто каждое слово проходило внутреннюю проверку перед тем, как выйти наружу.
Не холодная.
И не тёплая.
Просто… точная.
Эрик покрутил стакан в руке.
— Кто ты вообще такая… — тихо сказал он в пустоту.
И впервые за день вопрос прозвучал не как раздражение.
А как интерес, который он ещё не решил считать проблемой.
Эрик долго смотрел на рацию, прежде чем нажать кнопку.
Пластик был тёплым — не от руки, а от привычки. Слишком много разговоров через него обычно заканчивались тем, что становилось только хуже.
Он всё равно включил канал.
— Макс… — голос у него прозвучал ниже обычного, без привычной резкости. — Я не знаю, что будет дальше.
Пауза. В эфире послышались помехи, как будто сама сеть не хотела слушать.
Эрик сжал рацию сильнее.
— Но мне нужно, чтобы ты меня услышал.
Он выдохнул.
— Как только пострадавшие нашей фракции придут в норму — забираем их к себе.
Всех. Без исключений.
Ещё пауза.
Он провёл пальцами по переносице, устало.
— И ещё… я узнал кое-что. Та девушка… Хелена.
Он замолчал на секунду, будто проверяя, как это звучит вслух.
— Она дочь Валерия Легасова.
В эфире повисла тишина, плотная и тяжёлая.
Такого молчания не бывает случайным.
Макс не ответил сразу.
И это само по себе уже было ответом — из тех, что не требуют слов.
Эрик откинулся на спинку стула, глядя в стену.
Виски стоял рядом нетронутый.
Теперь он уже не был просто способом заглушить шум в голове.
Теперь это было ожидание.
— Понял… — наконец прозвучало в рации, коротко и глухо.
И после этого снова тишина.
Эрик выключил устройство и остался сидеть неподвижно, впервые за долгое время не понимая, что именно изменилось — но точно чувствуя, что изменилось всё.
И тут как раз и начиналась проблема — потому что имя само по себе работало громче фактов.
Валерий Легасов не был легендой в смысле полевых операций или «Бесстрашия». Он не ходил в рейды, не участвовал в зачистках и не был тем, кого обычно боятся на улицах.
Но он был из тех людей, чья опасность другого рода.
Человек системы.
Учёный, который мог проектировать не только реакторы и химические процессы, но и принципы разрушения — аккуратно, математически, без эмоций. Ядерные цепные реакции, токсичные соединения, нестабильные химические формулы, даже концепции «холодного оружия» нового поколения — всё это лежало в его области, как набор инструментов на столе.
И самое неприятное в таких людях было не то, что они создают.
А то, что они понимают последствия лучше остальных — и всё равно продолжают.
Эрик сидел с выключенной рацией, но мысль уже не выключалась.
Хелена.
Дочь такого человека — это не просто биографическая деталь. Это наследие.
Это окружение, в котором правда никогда не бывает простой, потому что слишком много уровней, слишком много скрытых причин.
Он провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть зацепившуюся мысль.
— Отлично… — тихо выдохнул он. — Просто отлично.
Но это «отлично» не звучало как сарказм.
Скорее как признание того, что дело стало сложнее, чем он рассчитывал.
Он поднялся, подошёл к окну.
Город внизу жил своей обычной жизнью — не подозревая, что где-то в разговорах фракций имя одного учёного уже начало менять направление событий.
И где-то там же, между протоколами Эрудиции и молчанием архивов, появлялась фигура, которая больше не укладывалась в простое объяснение.
Хелена переставала быть просто свидетельницей.
И становилась частью причины.
Эрик коротко выругался — резко, почти с облегчением, как будто этим можно было вернуть всё к простому и понятному миру.
Он усмехнулся в пустоту, покачал головой.
— Ну и папаша… — пробормотал он. — Бросить собственного ребёнка на такой объект.
Он сделал глоток виски, но вкус уже почти не ощущался — только привычка.
Эрик молча достал из пачки ещё одну сигарету.
Несколько секунд просто крутил её между пальцами, потом щёлкнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул и тут же отразился в стекле окна.
Он глубоко затянулся.
Комната постепенно наполнилась сизым дымом, смешавшимся с запахом виски и уличной сырости, принесённой на одежде.
