Ты заставляешь меня не бояться

      Чан прячется: в студии за наушниками и рабочим ноутбуком, в общежитие с Чонином, за уборкой и на репетициях за хореографией и внимательностью. Даже на записи голоса он скрывает свои глаза, и через стекло Сынмин может видеть только, как он натягивает капюшон и упирается взглядом в бумаги на столе. Бан Чан смотрит куда угодно, но не на него, скрываясь за переговорами с Ханом, даже за жалкой бутылкой с напитком. Неужели все лучше, чем смотреть на него? Чем его присутствие, ощущение в воздухе, когда он рядом? Притяжение, при котором они не могут контролировать себя и тянутся друг к другу, но почему-то Сынмин раз за разом сталкивается с пустотой. Ким чувствует, будто его перестали слышать. Хотя Чан продолжает вставлять корректировки, направляет его голос, помогает найти нужную ноту, продолжает слушать его предложения и следит за песней, но его слова, дрожь голосовых связок — все это остается между ними, оседает напряжением. Восхищение от его мастерства, которое Бан Чан так любил показывать, не боясь быть чрезмерным, не исчезает, но утихает, словно его научились сдерживать — хотя очень хреново. Чан ведь все, что касается мемберов, — их умений, таланта, характера, — привык превозносить и ставить выше себя, привык этому отдаваться, искренне и с обожанием относясь к ним. Ведь любви к мемберам в нем было достаточно, чтобы наполнить весь мир. Но он не слышит его, Сынмина, не слышит его чувства, а ему, как вокалисту, важно быть услышаным — до отчаяния услышанным человеком, который ему важен. Это глупо, потому что со стороны кажется, что ничего не изменилось. Они также перекидываются словами, Сынмин иногда поддевает его, а Бан Чан смеется над его шутками, тыкая ему в щеку, когда он снова вспоминает его возраст. Но Ким видит, как он закапывается в работу глубже, как лишает себя сна, пытаясь найти идеальный бит, как строит между мемберами стену, желая, чтобы его переживания не заметили. Как будто все возвращается в то, от чего они пришли, от чего они сделали долгий путь доверия и откровения. Сынмин испытывает вину. Все произошло после одного случая. А возможно... Все началось раньше. Когда он, как мальчишка, расплакался перед ним в Two kids room. Когда, с горем пополам, смог выложить перед Бан Чаном то, что долго в нем копилось, и то, что он не мог высказать прямо. Его тогда прорвало, не мог остановиться, и сам он не понимал, почему так отреагировал. Ведь все было нормально. Как обычно — это нормально, с редкими привычными спорами, но ненормально то, что они вдвоем скрывали самое главное, не могли быть откровенными. А Сынмин не мог признаться, что хотел больше внимания. Ему никогда не хватало Чана. Он мог казаться отстраненным, стоять в стороне, но каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый момент, когда хён первый подходил к нему и говорил о чем-то, либо брал за руку, либо обнимал за талию и прижимался к боку — тело становилось легким, а делать невозмутимое лицо становилось сложнее. Это банально, если назвать это бабочками в животе. Но это чувство поднималось к горлу, от него перехватыло дыхание, сердце начинало биться быстрее, а щеки горели. Иногда Сынмин сам замечал за собой, что это он трогает его, делает что-то, чтобы добиться внимания, провоцирует, а потом отстраняется, играясь, выводя. Видеть эмоции Чана, как загораются его глаза, как он щурится, становясь похожим на Вульфчана, когда готовится напасть, приносило огромное удовольствие, буквально питало его энергией. Сынмин всегда был не против. Но ему было мало. Он осознал это поздно, а может, не хотел ничего портить и поэтому решил не замечать. Потому что в итоге... Он все испортил. В тот самый момент, когда в мыслях проскользнуло, что он хочет поцеловать Бан Чана, он остолбенел, изумленный и, наконец, осознав, что именно он чувствует. Но нет, это не пришло резко, неожиданно и в неподходящий момент. Это копилось, были звоночки — как он застывал, когда тот смотрел на другого, когда клал кому-то руку на бедро, когда прижимался щекой к чужой; когда ходил в ресторан с Чанбином, а тот позволял есть его еду с тарелки, когда позировал на камеру Минхо, когда глазами устанавливал особенную связь с Хёнджином, когда расчесывал волосы Феликса, когда переговаривался с Джисоном о музыке, склонившись к нему слишком близко, когда уходил с Чонином домой. А потом... После всего этого Чан смотрел на него. И та ревность, глухая, притупленная пониманием, что это ненормально — хотеть кого-то, кто не мог стать только его, ревновать к своим близким друзьям, с которыми прошли огонь и воду, — исчезала. И оставались только они вдвоем. Теплые ладони Чана, поддерживающая улыбка, полный понимания взгляд. Его не уложенные после душа кудрявые волосы, еле заметные синяки под глазами из-за отсутствия макияжа, голые плечи, открытые из-за майки, и браслеты на запястьях. Сынмин понимал — не к месту. Они не должны быть в таких отношениях, и хён не должен считать его особенным. Но Ким хотел, хотел этого так сильно, хотел, чтобы их связь была единственной, связь навсегда. Но связь не между братьями, между лидером и мембером, между друзьями. Все это время он хотел одного: чтобы Чан смотрел на него, чтобы слушал только его, как самого близкого человека, которого хотелось целовать. Вот так эгоистично. Возможно, тогда он все выдумал. И взаимность, которую он увидел в чужих зрачках, была его собственной. Может, он переносил свои эмоции на чужое лицо: злость, ревность и искренность. Где-то глубоко в душе у него была надежда на то, что ничего не сломается. Никто из них не сломается. Сынмин мог терпеть, мог сдерживать в себе. Ведь нет ничего сложного — он привык все проживать в себе. В каком-то смысле, они с Чаном были похожи. Но Ким был прямолинейным в том, что ему нравилось. Песня, мелодия, текст — он прямо скажет, что он чувствует или что ему не нравится. А еще ему нравится Бан Чан. И Сынмин был обычным, простым человеком, которому неподвластны некоторые желания и чувства. Он тоже хотел быть любимым и желанным. Он мог хотеть внимания. Он мог хотеть любить кого-то, желать. — Хённим... — после записи песни, когда все разбрелись по своим делам, Чан как обычно остался в студии. Сынмин дождался, пока стафф и остальные уйдут, и первый подал голос. Бан Чан поднял голову и улыбнулся, хоть и устало, но так, как умеел только он: широко, прищуривая глаза. Так обоятельно, что Сынмин почувствовал слабость: и в теле и к этому человеку. — Что такое? Ты хочешь перезаписать без людей? — смотрел понимающе, готовый пойти на все, чтобы все они чувствовали себя удовлетворенно и под защитой. Ким помотал головой: — Нет, мне все понравилось. — Ты устал? Присядь, — Чан подвинулся на диване, устапая место. Сынмин с облегчением плюхнулся рядом, касаясь его плеча. Тот не отодвигался, просто ждал, давая почувствовать тепло его тела, которое ощущалось даже через ветровку. — Я не знаю, как ты отреагируешь. — Он вздохнул, набираясь смелости. Они с Чаном столько спорили из-за всякой ерунды, а он не может прямо признаться в своих чувствах. Эта непонятная робость заставляла его отводить взгляд, хотя его лицо оставалось непроницаемым. Он весь — олицетворение спокойствия. Но оно было обманчивым. — Просто... после того, как я расплакался перед тобой, мне стало легче говорить о своих чувствах тебе. По крайней мере, я надеюсь, что это так выглядит. — Да, мой младшенький стал ко мне мягким, — тянет Чан, протягивая руку и хватая его за щеку. — Я очень этому рад. Сынмин сморщил нос, заставляя его усмехнуться. И, кажется, это придает ему уверенности. — Тогда я скажу как есть. Я люблю тебя. И он посмотрел на него: прямо и смело. Бан Чан не переставал тянуть его за щеку и лепетать: — Ох, Сынмин-а, я тоже тебя люблю! — Нет, — Ким встряхнул головой, скидывая руку. Чан непонимающе отодвинулся. — Не так. Я люблю тебя, как парня. Не как лидера или старшего брата. Не как друга. — Сынмин... — Я знаю тебя уже восемь лет, ты стал мне ближе всех, — продолжал Ким, смотря на него, чуть вскинув подбородок, — Мы прошли через многое. Ты видел меня в разных состояниях: с травмой, без голоса, усталым, выгоревшим, с комплексами и слишком податливым для стэй и анти. Но я всегда хотел большего. Ты всегда считал, что я справляюсь сам, будто зная, что я уже никуда не денусь. И отдавал себя другим... Но почему? Почему я не могу хотеть, чтобы ты давал мне все, чтобы видел во мне не того, кто просто есть? — Подожди, Сынмин, — Чан растерянно моргнул и почесал макушку, чужие переживания, особенно откровения Сынмина, всегда заставляли его чувствовать себя беззащитным. Ким замолчал, поджимая губы. Он не собирался все вывалить на него так. — Я никогда не воспринимал тебя как должное. Я просто знал, что ты будешь с нами. И еще тогда я понял, что неправильно себя вел с тобой. Но я ценю и держусь за тебя, правда, прости, что недостаточно тебе давал... Но я ведь исправился, правда? — Тебе не нужно исправляться, — покачал головой он. — Я хочу, чтобы ты был таким, какой ты есть. Чтобы не подстраивался под нас. — Если я не буду этого делать, у нас ничего не получится. Мне нужно становиться лучше. — Чанни-хён, ты не только лидер, — просто сказал Сынмин. — И я серьезен, когда говорю, что люблю тебя. И мне казалось, что ты... Он не договорил. Не хотел давить, давал шанс мягко закончить разговор, сказать, что ему это показалось. Но Бан Чан молчал. Сжимал губы, перебирал пальцами. Будто всем своим видом отвечал на все вопрося. И тогда Ким понял: — Ты сторонился меня, потому что боялся, что я все пойму? Чан вздрогнул, подскочил так, что ударился коленом об стол. — Чан... — Этого не должно быть. — жестко, холодно, Чан выключил режим старшего, будто они сейчас не наедине, а перед тысячами пар глаз. Тот образ, который возникает перед ними при упоминании предебюта. — Это все делает сложнее. В группе этому не место. — Почему? — Сынмин медленно поднялся тоже, но Бан Чан от него отшатнулся, и это сделало ему больно, что-то кольнуло в сердце, а к горлу подтупила тошнота. — У других могут быть отношения... Мы же все уже сто раз обсуждали, что ничего в этом плохого нет, если быть аккуратным. — Но не между мемберами. — Это ты сам себе поставил условия. — Так невозможно будет работать. — не переставал тот. — У нас еще столько проектов! Если что-то вылезет, нас сожрут!... Сынмин перебил его, не удержившись: — Я тебе мешаю? Мои чувства? Если я покажу свои чувства, ты все потеряешь? Сынмин боялся услышать простое «Да». Повисло молчание. Чан смотрел на него распахнутыми глазами, полными страха. Перед чем? Перед крахом карьеры? Неужели он представлял только это, когда думал об отношениях и любви? Он казался самым рациональным в группе, но, на самом деле, он больше всех тревожился и придумывал самое худшее — все шло от их предебюта, когда он боялся потерять все, что с такой сложностью выстроил. Сынмин хотел бы забрать всю боль того прошлого, забрать все переживания себе, если бы только тот доверился ему. Ведь даже спустя годы тяжелой работы, притирки друг к другу, их Бан Чан, идеальный лидер, не был ни к кому до конца откровенным. В этот напряженный момент вернулся Чанбин. — Вы опять поспорили? — спросил он, заметив странную атмосферу. Он умел считывать ее, видеть разлады в группе, и, как это обычно бывало, он первый пытался все исправить: — Давайте поговорим спокойно... — Нет, мы не поспорили, — выдавил Чан с тяжестью и незаметным ужасом. Чанбин хотел было открыть рот, успокоить его, но он схватил ключи от студии со стола и почти выбежал из комнаты. Отличный момент для побега. — Что случилось? — растерянно спросил Чанбин, повернувшись к Сынмину. Сынмин не хотел использовать кого-то для того, чтобы выплеснуть свое раздражение, но что-то заставило его. — Это не твое дело, так что... Не лезь в это. Возможно, это была мысль. «Не делай вид, что ты ближе всех к нему. Что ты понимаешь его лучше меня». Тупая мысль, делавшая ему больно.

***

      Возвращаясь в настоящее, Сынмин начинает думать, что сходит с ума. Ему мало. Быстрых взглядов и слов мимоходом, не имеющих значения, недостаточно. Он пытался начать разговор, пытался позвать Чана, обратить его внимание на него, но каждый раз что-то мешало, словно судьба подыгрывала и не давалась рукам Кима. Съемки шоу не позволяют быть искренними до конца, приходится держать лицо и подыгрывать стэй. Никто не должен узнать, что между ними напряженные отношения. И это хорошо получается скрывать, но не от мемберов. Даже вечно занятый Феликс, после очередной изматывающей рекламной съемки, усталый, спрашивает его, когда они вместе ужинают поздно вечером: — Что между тобой и Чаном случилось? — голос у Феликса слабый, тихий, да, он правда устал, но даже так они не забывают проводить вместе время. — А что должно случиться? — Сынмин не отвлекается от еды, пытаясь сделать вид, что не понимает о чем тот говорит. — Просто мы заметили, что Чан в последнее время... Как будто не в себе. — дергает плечом Ёнбок. — Не знаю... Они молчат, Феликс не выпытывает, но Ким всегда чувствует от него молчаливаю поддержку. Наверное, именно поэтому он все-таки говорит: — Слушай... Что делать, если человек боится... Принять твои чувства? Феликс поднимает взгляд и смотрит на него. Долго, внимательно. И может казаться, что Феликс наивный добряк, не понимающий намеков, но это было не всегда так. — Я не силен в любовных делах, — говорит он задумчиво, Сынмин хмыкает, прекрасно это зная. Хотя и он недалеко ушел. — Но... Ты показал, насколько серьезны эти чувства? Мне просто кажется, если Ча... — он запинается, но исправляется: — человек боится, то нужно доказать своими действиями, что ему нечего бояться. Это не должно быть что-то грандиозное, ну, типа, мелкие моменты. Сынмин вздыхает, качая головой: — Давай не ходить вокруг да около, если ты все понял. — Так это правда... хён? Ты ему признался? — Ким просто кивает, Феликс кивает тоже: — Ну, это имеет смысл. — Почему это? — фыркает Сынмин. Рядом с Феликсом он становится слишком мягкотелым, даже не хочется строить из себя ледяную глыбу. А еще он знает, что Ёнбок никому ничего не будет разбалтывать. — Ну-у-у, это просто видно. Было видно все эти годы. — Годы? — Ага. — просто отвечает Феликс. — Да и хён относится к тебе... Очень преданно. Иногда кажется, что щенок — это он, а не ты. — Ну спасибо. — Нет, серьезно, он на коленях перед тобой ползал на фанмитинге. А как он взял тебя на спину после выступления? Это очень мило! — Он со всеми такой, — ворчит Сынмин. Нотка собственничества не пропускает и Феликс, на что улыбается: — Это да. Но видно, когда он это делает из-за братских чувств, а когда... Это большее. И мы должны понимать, почему он так отреагировал. — Я понимаю. Но мне... Больно от этого. Он не оттолкнул, но просто сбежал. — Мне тоже больно за тебя. И за Чана. Видеть как он снова стал таким... Но ты должен быть помягче с ним. Все-таки на нем огромная ответственность не только перед стэй и компанией, но и перед нами. Сынмин слабо улыбается Феликсу. — Спасибо, Ликси, мне стало легче. — Вам просто нужно время. Но Сынмин не может больше ждать. Быть рядом, но не иметь возможности просто напросто заговорить и коснуться — невозможно даже для такого нетактильного человека, как он. Эти молчание и напускное безразличие — лишь маска, и он уверен, что Чан тоже нервничает из-за этого. Он боится потерять ту дружность между мемберами, боится, что произойдет раскол в группе. Поэтому всем своим видом поддерживает видимость, что ничего не произошло. А Сынмин почему-то решил подыгрывать. Хотя очень не хочет. Ким находит его в спортзале с Чанбином. Тут же холодеет, когда встречается с Бином взглядами. Он подозревает, что тут происходит, и Чан, сидящий на полу, и он, близко склонившись к нему — эта близость интимнее, словно они понимают друг друга лучше остальных. Словно их связь глубже, чем другие могут видеть. — Ладно, я пойду, уже поздно, — зевает Чанбин и поднимается, делая вид, что не он только что столкнулся с холодом Кима. Проходя мимо него, он останавливается и тихо шепчет: — Не смотри на меня так, я не заберу того, кем ты так дорожишь. Просто будь... Мягче. Я все понимаю. — и сжимает его предплечье в знак поддержки. Сынмин косит глаза на сгорбившегося Бан Чана, и все внутри трещит по швам. Те дни, что они пытались делать вид, что между ними нет недомолвок, но и нет больше того тепла, превратились в настоящий ад. Играть было сложно, так, что грудь сжималась, дышать становилось тяжелее — на грани панической атаки. Слезы почему-то скапливаются в глазах и он говорит осипшим голосом на весь зал, в котором они остались одни: — Ты боишься? — прочищает горло, сглатывает и слезы текут по щекам. Он даже не пытается сдержать то, что он пережил эти дни, и сколько переживал, — Я тоже боюсь. Но твой страх делает мне больно, потому что я готов попробовать. Чан, наконец, отворачивается к нему и видит, наконец, слезы. — Сынмин-а! — подскакивает, панически ищет на столе в углу коробку салфеток и вытягивает одну, — Прости, прости-прости! Я не хотел делать тебе больно. Я просто поддался жалости к себе, как последний придурок, и не подумал о тебе! — он бросается к нему и прикладывает к его щеке салфетку, которая тут же пропитывается слезами. Сынмин ластится к чужому прикосновению, и Чан видит это, колеблется, но выдохнув, печально улыбается: — Мне страшно. И за страхом не увидел, как сделал тебя опять больно. Снова. Я тебе всегда делаю больно. Зачем тебе это надо... Сынмин протягивает к нему руку и тянет его за ворот футболки ближе. Он наклоняется и их лица были слишком близко, что он может чувствовать учащенное горячее дыхание Чана на коже. — Ты никогда не делал мне больно. Мне больно за твой страх. А это — разное. Бан Чан качает головой и продолжает вытирать его влажные щеки. Наконец, слезы заканчиваются. Это был просто порыв, который Сынмин не смог сдержать. И конечно, Чан будет винить себя во всем этом. А Ким всегда хотел, чтобы Чан чувствовал спокойствие на душе, а не вечные терзания. — Я все сделаю, чтобы ты не боялся. — Ты это уже делаешь. Сынмин быстро целует его в уголок губ, заставляя застыть и пораженно раскрыть пухлые губы. А потом Чан смеется, тихо и нежно. — Ты мне не мешаешь. Ты делаешь мою жизнь лучше. Всегда делал. Никогда не думай по-другому.