Литий

Колёсико старой зажигалки с лязгом щёлкает, и появившийся на её конце небольшой огонёк подсвечивает бледное лицо Шерил. Та отпускает его и надавливает вновь, наблюдая за тем, как раз за разом комната освещается тусклым светом. Крошечное янтарное пламя вспыхивает на секунду и выхватывает из темноты её лицо — бледное, с резкими тенями под глазами и упрямо сжатыми губами. Старая зажигалка Zippo отдавалась в руке приятной тяжестью. Шерил знала, что если сдвинет свой палец чуть ниже, то обязательно нащупает на холодном корпусе вмятину. Небольшую, подаренную тяжёлым кольцом Карла. Он оставил этот след больше года назад, когда они в шутку дрались на заднем дворе его дома, и Галлагер пытался отобрать у неё огонь, крепко сжав девичьи запястья своей мозолистой, вечно сбитой в кровь ладонью. Шерил резко захлопнула крышку Zippo. Тьма снова сомкнулась вокруг неё, но воспоминания уже было не остановить. Они лезли наружу, оставляя во рту горький привкус пепла. Борясь с ними, она повернулась на другой бок, пытаясь сосредоточиться на пейзаже за окном поезда. *** Воздух теснится в грудной клетке, выбивая из горла лишь рваный хрип. Ладони упираются в мокрый гравий, мокрая форма липнет к телу, лёгкие горят, но, не дав дрожи тела ни шанса, Карл лишь сильнее вжимает собственное тело, расширяя собственные границы невозможного. Военная академия должна выбить из него малолетнего дилера, торговца пушками. Жёстко выбить всю дурь, вложенную в него с рождения родным гетто. Выбить её из своей башки. Красноволосую суку. Ещё один вздох. Он не помнит, как меняет траекторию, как цепляется руками за скользкий от дождя турник, как резко дёргает тело, что кажется неподъёмным, вверх. Но наваждение не отступает. Длинные ногти с давно облупившимся чёрным лаком сжимают пачку денег. Тёмные от помады губы сжимают сигарету, и дым лениво вьется из сигареты между пальцами, рассеиваясь в ночном воздухе. Большой палец метрономно движется взад и вперед, переключаюсь между постукиванием ритма по капоту старой машины ногтём и удовлетворённым касанием купюр. Карл Галлагер помнит, как приземлился тогда на капот рядом, не обращая внимания на жалобный стон тачки. Лишь бы к ней. К грёбанной Шерил Миллер. — Галлагер! Ещё двадцать подтягиваний! — доносится через пелену дождя голос сержанта. Карл сжимает зубы, мечтая поскорее приблизиться к судороге во всём теле. Тогда думать о Шерил просто не хватит сил. *** Поезд несётся по рельсам, скрипит и воет. Платформы сменяют одна другую, название станции за названием — пригород, пригород, и наконец — Саут‑Сайд. Двери вагона шипят. Шерил выходит на морозный воздух последней, рюкзак туго зафиксирован на плече, Zippo лежит в кармане. Холод оглушает, но воздух пахнет тем, что она знала больше всего: бензином, жареным, влажным асфальтом и громкими голосами торговцев. Миллер идёт по знакомым улицам, где фасады домов в некоторых местах ободраны, где вывески на местных ларьках полузатёрты, а дети гоняют мяч у разбитых подъездов. В воздухе — смесь дёгтя и курицы‑гриль, сирены полицейские стонут вдали, и каждое шагание по этому тротуару — маленький привет из прошлого, что никогда до конца не умирает. Она чувствует, как сердце бьётся быстрее, но не от страха — от того, что не видела этого города так долго. Плотный запах реальности заполнил её ноздри, и с ним пришло странное облегчение: лучше быть убитой в подворотне Саут-Сайда, чем выживать в мертвой чистоте пригорода. Шерил поправляет ремни рюкзака и идёт дальше, скользя между фигурами прохожих, пока не превращается в одну из них — в ту грязную, преступную и отвязную часть города, которая знала о ней всё. Она вернулась домой. И скоро Карл Галлагер узнает об этом.