«ТЬМА И ЗВЕЗДА» (トラライオン) (ToraRaiōn)

Утро после Белого дня выдалось тихим и солнечным. В коридорах ещё витал слабый запах вчерашних духов и конфетти — кое-где под ногами хрустели забытые блёстки, а на подоконнике в вестибюле сиротливо лежала чужая лента, оброненная кем-то в спешке. Но школа уже возвращалась к привычному ритму: где-то хлопали двери, где-то звучали голоса, и только члены школьного совета, вместо того чтобы отдыхать после праздника, собрались в своей комнате на внеочередное заседание. Комната была та же, что и всегда — с высокими окнами, выходящими на задний двор, где старые вишни уже начинали покрываться первыми робкими почками. Солнце, мартовское, ещё не жаркое, заливало длинный стол косыми полосами, и в этих полосах танцевали пылинки. Пахло старой бумагой, пылью и лаком — тем самым, которым покрывали полы в прошлом году и который, кажется, въелся в дерево навсегда. Китамура Юсаку сидел во главе стола. Перед ним лежала раскрытая папка с отчётами за второй семестр, но сейчас он смотрел не в неё. Его внимание привлекла другая папка — старая, с загнутыми уголками и выцветшей наклейкой на обложке. Он нашёл её в дальнем ящике стола, когда разбирал архивы. Наклейка гласила: «Заметки — не выбрасывать». Почерк был резким, уверенным — так пишут люди, которые не привыкли тратить время на украшательства. Так писала Сумирэ. Он открыл её не сразу. Сначала просто держал в руках, чувствуя холод картонной обложки. Потом перевернул первую страницу. Заметки, сделанные ещё в апреле — за месяц до того, как она объявила об отъезде в Америку. Планы на фестиваль, распределение бюджета, списки недоделанного. Ничего личного — только работа. Но она готовилась к передаче дел заранее. Знала, что он станет председателем, — и не сказала ни слова. Он поправил очки и поднял голову, обводя взглядом собравшихся. За столом сидели те, с кем он работал последние месяцы. Мурасэ — секретарь, ответственный за общие дела, — устроился на стуле напротив, время от времени заглядывая в блокнот. Он был из класса 2-А, тихий и исполнительный, из тех людей, чью работу замечаешь только когда её не сделали. Сумирэ когда-то называла его просто «Секретарь» — без имени, без фамилии, — и он, кажется, воспринимал это как знак отличия. Рядом с Китамурой, по правую руку от него, расположился Томия Кота. Это было его новое место — с тех пор как Сумирэ уехала, а Китамура занял кресло председателя, Кота постепенно перебрался сюда с дальнего края стола, где раньше сидел за спиной Мурасэ. Он всё ещё держался скромно, но в его позе появилось что-то, чего не было раньше, — спокойная уверенность человека, который нашёл своё место и больше не боится его потерять. Рядом с ним сидела Сакура Кано. Она изменилась. Не внешне — та же школьная форма, та же манера держать спину прямо, — но в том, как она слушала, как молчала. Раньше она часто поправляла причёску, бросала короткие взгляды на присутствующих, улыбалась уголками губ — тот самый «кокетливый шарм», за который Сумирэ прозвала её «сексуальной сестрёнкой». Теперь она сидела спокойно, сложив руки перед собой, и смотрела на Китамуру внимательно, без тени наигранности. Кота перестал идеализировать её до дрожи в коленях — может быть, потому что наконец увидел в ней живого человека, а не богиню или ангела, — и она, кажется, перестала прятаться за маской. Оба нашли какую-то общую середину, и в этой середине обоим было легче дышать. — Итак, — Китамура отложил папку Сумирэ в сторону, но так, чтобы она оставалась в поле зрения. — Вчера был Белый день. Все, кто участвовал в подготовке, отработали на совесть, я это видел. Но до конца учебного года осталось чуть больше двух недель, так что расслабляться рано. Нужно подвести итоги и подготовить всё к передаче дел. Мурасэ открыл блокнот и зачитал краткую сводку по вчерашнему мероприятию: бюджет, посещаемость, отзывы. Цифры были хорошие, но Китамура слушал их без особого выражения — он уже знал их наизусть. Когда Мурасэ закончил, Китамура кивнул и перевернул страницу в своей папке. — Первое — генеральная уборка. Как после осеннего фестиваля: тогда тоже казалось, что справимся за день, а в итоге половина участков осталась нетронутой, потому что никто не понимал, что именно нужно делать. Сейчас сделаем иначе. Распределите классы по секторам и дайте каждому конкретный список задач, а не просто «зону ответственности». — Он обвёл взглядом присутствующих и остановился на Коте. — Ты отвечаешь за координацию. После Белого дня у тебя уже есть опыт — справишься. Кота кивнул и сделал пометку в блокноте. Раньше его пальцы дрожали, когда ему давали поручения. Теперь — нет. — Сакура, — Китамура повернулся к ней, — поможешь Мурасэ с документами. Нужен сводный отчёт по всем мероприятиям второго семестра. У тебя лучше всех получается систематизировать чужие записи. Сакура чуть заметно улыбнулась. Не кокетливо — скорее, с благодарностью. За то, что её ценят не за внешность, а за умение работать. — Сделаю. Но с одним условием. Китамура приподнял бровь. — Мурасэ пишет как курица лапой. Если я должна буду разбирать его каракули, пусть он хотя бы расшифровывает их в тот же день, пока помнит, что имел в виду. Мурасэ поперхнулся воздухом и уставился на Сакуру с выражением человека, которого только что публично уличили в преступлении. Лицо медленно залилось краской — от шеи к корням волос. — Я… это… у меня не каракули, — выдавил он наконец. — Это индивидуальная особенность письма. Медицинский факт. — Медицинский факт, — повторила Сакура без тени иронии. — Хорошо. Тогда у нас будет медицинский факт с расшифровкой. Кота негромко хмыкнул и тут же сделал вид, что закашлялся. Китамура не стал скрывать улыбку. — Принято. Мурасэ, с этого дня — разборчивый почерк. Это официальное распоряжение. Мурасэ пробормотал что-то про «почерк не выбирают» и «это у нас семейное», но спорить не стал. Дальше пошли по списку. Китамура говорил об обновлении стендов — старые плакаты с фестиваля до сих пор висели у лестницы, пора заменить. Потом — инвентаризация в спортзале: Курома-сенсей жаловался, что не хватает матов, и нужно выяснить, куда делись старые. Затем — профориентационные материалы. Анкеты уже сдали, но многие, как Такасу, всё ещё сомневались. Китамура предложил собрать подборку брошюр и оставить в библиотеке — пусть каждый возьмёт сам, без лишнего давления. Последним пунктом он оставил церемонию передачи дел. В прошлом году Сумирэ провела её сухо и официально — речи, поклоны, гербовые печати. Китамура хотел иначе. — Никаких речей. Просто соберёмся все вместе — и те, кто уходит, и те, кто остаётся. Расскажем, что было хорошего за год. Что запомнилось. Что хотели бы передать. Без формальностей. Он на секунду замолчал, и все, кто сидел за столом, поняли: он говорит не столько о совете, сколько о ней. О Сумирэ. О том, что она уехала, не устроив прощания, и что он до сих пор не знает, как правильно отпускать людей. Но никто не стал уточнять. Тишина была достаточно красноречивой. Когда последний пункт был исчерпан, Китамура закрыл папку и обвёл взглядом собравшихся. — На сегодня всё. Завтра начинаем с уборки — Кота, жду от тебя план распределения к утру. Сакура, Мурасэ — отчёт к концу недели. Все начали подниматься. Стулья заскрипели, голоса зазвучали громче. Кота и Сакура задержались у стола — она что-то тихо говорила ему, показывая строчку в своём блокноте, а он кивал, склонив голову. Их плечи почти соприкасались, но они, кажется, этого не замечали. Мурасэ собрал свои бумаги и первым вышел за дверь, бросив на ходу: «Я буду в библиотеке, если что». Китамура ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на папку Сумирэ. Потом протянул руку и открыл её снова. Пролистнул несколько страниц. На одной из них, в углу, её почерком было приписано: «Юсаку — проверить бюджет кружков до мая». Она знала, что он станет председателем. Знала задолго до того, как он сам был к этому готов. Он закрыл папку и убрал её в ящик стола. Не в дальний, где она лежала раньше, а в верхний — тот, которым он пользовался каждый день.