Скажи мне правду, Белла

— Скажи мне правду, Белла… — тихо прозвучал голос в небольшой кухне дома в маленьком городке под названием Форкс. Мужчина средних лет произнёс это спокойно, хотя далось ему это с большим трудом. Он изо всех сил сдерживал себя, чтобы голос не дрогнул, иначе сорвался бы весь. В доме стояла тишина. Слишком густая, почти давящая. За окном шёл дождь — обычное для этих мест дело. Пожалуй, у дома на окраине было только одно преимущество: сюда почти не долетала та скромная суета, которой всё же жил город. Наверху, в комнате, что последние пару лет принадлежала его дочери, спал ребёнок. Милейшая девочка, так похожая на Беллу. Её велели назвать Ренесми, и Чарли уже давно понял, что в его жизни стало слишком много вещей, о которых его просят не спрашивать, не уточнять и просто не замечать. Белла стояла у плиты неподвижно, словно статуя. Чарли не помнил, чтобы раньше она умела замирать так. Всё изменилось. Изменилась она сама. Теперь — бледная, прекрасная, недвижимая. Нет, его дочь всегда была красивой, но теперь в этой красоте появилось что-то неестественное, холодное и чужое. И даже сейчас, после всего случившегося, Чарли хотелось убедить себя, что он просто устал, что свет падает как-то не так или что всему этому ещё можно найти простое объяснение. Будто отец способен не заметить, что происходит с его дочерью. Будто, если очень постараться, всё снова станет прежним. Но он устал притворяться. Устал делать вид, что ничего не происходит. — Чарли… — произнесла Белла своим новым, мелодичным голосом. И ему снова захотелось поверить, забыться, согласиться с тем, что всё в порядке. — Нет, — остановил её Чарли. — Не «потом». Не «я не могу». Не «тебе лучше не знать». Я уже достаточно этого наслушался. Скажи мне правду. Всю. Какой бы она ни была… Чарли видел, как дочь застыла. Хотя, казалось бы, куда уж неподвижнее. И тогда он всмотрелся внимательнее. Она не дышала. Просто не дышала. Его любимая девочка стояла перед ним, не шелохнувшись, и вдруг он понял, что всё это время ждал: вот сейчас Белла выдохнет, вдохнёт — и заговорит. Но слова не прозвучали, а её грудная клетка так и осталась неподвижной. Тогда Чарли медленно осел — ноги внезапно ослабли. За окном всё так же шумел дождь, будто без него в этом городе вообще ничего не случалось. Пока Белла молчала, собираясь с силами, Чарли вдруг увидел всё разом. Не только этот вечер, но и последние годы, которые она провела здесь, в Форксе. Начиная с того самого дня, когда он встретил её в аэропорту после решения переехать к нему. Шериф хорошо помнил ту неловкую встречу. До последнего не верил, что дочь действительно прилетит и останется с ним. Он так долго об этом мечтал. И, конечно, стоило ему увидеть Беллу — взрослую, семнадцатилетнюю, — как в её глазах он всё равно разглядел ту самую девочку, которая когда-то приезжала к нему на каникулы. Чарли помнил то короткое замешательство: что сделать первым — обнять её или помочь с сумками. В итоге, как обычно, из-за собственной неловкости попытался сделать и то и другое сразу. Вот уж дурак. Белле и без того было не по себе, а тут ещё он со своим растерянными отцовскими объятиями и исполнившейся мечтой. Он помнил и ее взгляд, когда подарил старенький красный пикап. Видел, как дочь боялась обидеть его не той реакцией. Хотя потом, кажется, этот старичок и правда пришёлся ей по душе. Белла всегда была тихой. И ещё — неуклюжей, но при этом удивительно умной. Нет, она не была замкнутой. Просто казалось, что детство, проведённое рядом с матерью, оставило на ней свой след. Рене, бывшая жена Чарли, и сама была почти ребёнком — громкая, шумная, совершенно неусидчивая. Неудивительно, что Белле пришлось рано повзрослеть и стать в их маленькой семье тем самым взрослым, который за всё отвечает. Поэтому после переезда к Чарли она так и не смогла быть обычным подростком. Обычным ребёнком. Она будто не знала, как себя вести: не хотела мешать, боялась занять в доме лишнее место, снова старалась держаться так, словно всё должна контролировать сама. Чарли старался. Неуклюже, как умел, делал всё, чтобы дочери было комфортно и чтобы она наконец смогла выдохнуть. Немного обновил её комнату, специально провёл в дом интернет, даже купил постельное бельё её любимого цвета. После смены заезжал в магазин за продуктами и выбирал то, что, как помнил, нравилось его девочке. При этом изо всех сил пытался не вторгаться в её личное пространство, лишний раз не лезть. Ему казалось, что время всё исправит, поможет Белле привыкнуть, а их отношения постепенно наладятся. А потом появились Каллены. Точнее, они, конечно, были здесь и раньше. В Форксе все знали эту семью. Они перебрались сюда год назад, со стороны — вполне благоприятные люди. Но Чарли видел, что они слишком красивые, слишком вежливые, слишком тихие и какие-то… чужие. Приёмные дети доктора Каллена и вовсе были отдельной темой. Взрослые не по годам, безупречные до предела. Хорошие оценки, никакого шума, никаких скандалов, никакой близости с местными. Всё это казалось совсем не свойственным подросткам. Но Чарли был шерифом и давно отучился судить людей по одним только предчувствиям. Всё изменилось в тот момент, когда один из этих детей посмотрел на его Беллу, на его девочку, иначе. Ни одному отцу не нравится, когда какой-то парень начинает заглядываться на его ребёнка. Но с Эдвардом Калленом всё было хуже. Чарли и сам не мог толком объяснить почему — просто этот мальчишка чертовски не нравился ему. Только что он мог сделать? Ничего. Сначала этот парень просто появился в разговорах Беллы — как странный одноклассник. Потом как тот, кто пытается с ней подружиться. А однажды Чарли заметил, как у дочери загораются глаза при одном его имени, и всё понял. Его девочка влюбилась. Он помнил и ту аварию на парковке. Помнил звонок, после которого бросил всё и почти бегом рванул к патрульной машине, лишь бы быстрее добраться до Беллы. Помнил фургон, который мог её убить. Помнил, как дочь грузили на носилки. И Эдварда Каллена рядом — бледного, спокойного, слишком спокойного. В больнице Белла сказала, что он оказался рядом и спас её. Но Чарли не поверил. За годы службы он слишком хорошо научился распознавать ложь. И всё же понимал: стоит начать давить — получит только новую, ещё лучше спрятанную ложь. Поэтому он отступил. Потом в их жизни как-то незаметно вошли синяки, недомолвки, постоянное «всё нормально» и бесконечные часы, проведённые в комнате с «кем-то». Дочь наивно думала, что шериф не заметит постороннего в доме. Но на любой вопрос Чарли слышал одно и то же: — Всё нормально, Чарли. Только нормально не было. Пусть Белла и не росла рядом с ним, ложь от правды он отличать умел. И видел, как много она скрывает. Но замечал и другое: рядом с Калленом его девочка будто оживала. Поначалу это даже радовало. Только вскоре эта радость сменилась чем-то тревожным — постоянными взглядами на телефон, в окно или на дверь. Чарли видел, как глубоко она влюбилась. Без остатка. Без права на отказ. Без возможности снова жить без него. Мужчина знал: такая любовь редко приводит к чему-то хорошему. И ощущение надвигающейся беды не отпускало Чарли ни на минуту. И он оказался прав. Ссоры, побег, «несчастный» случай, гипс и ненавистные танцы. Чарли пытался оградить свою девочку, но кто бы его слушал. А потом этот засранец Каллен просто ушёл. Оставил Беллу. И это время Чарли помнил лучше всего, хотя больше всего на свете хотел бы его забыть. Смотреть на дочь и понимать, что перед тобой лишь оболочка. Она ходила, ела, отвечала односложно, но мыслями и душой была не здесь — не в маленьком домике в тихом Форксе. Тогда Чарли думал, что знает, что такое бессилие. Но видеть, как твой ребёнок разваливается на части, и понимать, что не можешь забраться ему под кожу и вытащить оттуда боль, — это отдельный вид ада. Если раньше Эдвард Каллен просто не нравился Чарли, то после того, что он сделал, мужчина по-настоящему разозлился на этого засранца. А потом и вовсе возненавидел. И всё же случилось почти чудо: Белла начала возвращаться к жизни. Пусть то, что она делала, Чарли совсем не нравилось, он молчал. Впервые за долгие месяцы в глазах дочери появилось хоть что-то. И всё же было страшно, когда его девочка увлеклась мотоциклами, стала пропадать с ребятами из резервации, а заодно начала показывать характер, которого Чарли прежде в ней не знал. И всё-таки мужчина был искренне благодарен тому, кто сумел разжечь искру внутри его дочери. Пусть это и оказался ещё один парень — Джейкоб Блэк. Хотя Билли и сам был ещё тем ворчуном, сын был на него не похож. Эти двое — Джейкоб и Белла — будто задались целью добавить своим отцам седины. И Чарли опять не заметил, как всё пошло наперекосяк. Его девочка вроде только вернулась к жизни, но вокруг снова начали множиться тайны и ложь… а потом, как чёрт из табакерки, опять появились Каллены. И вернулись так, будто этих месяцев вовсе не было. У шерифа аж руки зачесались и сами потянулись к пистолету. Потом изменилась и Белла. Опять стала той, что не подпускает к себе отца, той, что вся окутана тайнами. И главным в её жизни снова стал Эдвард Каллен, а не она сама. Чарли вспоминал, как события закрутились так быстро, будто он превратился всего лишь в наблюдателя, а не участника собственной жизни. А затем была свадьба, о которой Чарли старался не думать слишком много. Медовый месяц, после которого Белла не приехала к отцу сразу. Болезнь — так ему объясняли. А потом карантин и докторские запреты. Слишком много лжи. Чарли понимал, что с дочерью что-то происходит, но не мог начать действовать. Да и что он скажет? Дочь с ним не общается, и он просто решил, что она в беде? Ей восемнадцать, она имеет право поступать так, как хочет. Но слова Калленов: «Чарли, поверь, так надо» — выводили его из себя. Чарли не верил. Чарли подозревал. Чарли ничего не мог доказать. А потом его любимая доченька наконец появилась. С ребёнком. Другая… Были странности, на которые Чарли закрывал глаза. Малышка росла слишком быстро. У Беллы была кожа холоднее металла на морозе и глаза, в которых почти ничего не осталось от той неловкой, живой, вечно краснеющей девочки, что переехала к отцу из Финикса. Но она улыбалась и говорила Чарли, что всё в порядке, что всё хорошо. И Чарли сделал то, что, наверное, делают слабые отцы. И очень любящие отцы тоже. Он согласился не знать. Не видеть. Не спрашивать. Ради неё. Ради любимой дочери. Ради возможности оставить её рядом, пусть даже на чужих условиях. Он не мог потерять свою девочку ещё раз. Чарли замечал, как ведёт себя рядом с ребёнком Розали Каллен — слишком по-собственнически, слишком жадно. Видел, как здоровяк Эммет всё время пытается разрядить обстановку во время его встреч с дочерью в доме Калленов. Замечал, как Карлайл наблюдает, а его жена Эсме переживает. Как ещё один сын Калленов, Джаспер, держится на расстоянии, но следит за Беллой как за опасным чудовищем. Как Элис, милая девушка, вдруг стала слишком странной — даже по меркам шерифа, который многое видел и многого «не замечал». Но главное — Чарли знал, кто стал источником всех бед в его семье: Эдвард Каллен, ставший его зятем. И почему даже спустя время этот парень не начал нравиться ему хоть немного больше? Злость и ненависть никуда не делись. Так и жили в душе Чарли — всё так же, по отношению к этому парню. Свон видел, как изменился этот парень. Тот смотрел на Беллу с любовью, но в этом было что-то фальшивое. Было заметно, что муж боится собственной жены. Чарли замечал, как тот кривится, стоит остальным отвернуться. Подробностей он не знал, но и слепым не был. Их чувства не выглядели счастливыми. Да и чувствами это уже назвать было трудно. А потом Эдвард снова исчез. Опять. Без объяснений, без слов, без развода. Да уж, не зря он никогда не нравился Чарли. И вот теперь его любимая дочь стоит на маленькой кухне в домике в тихом Форксе; наверху спит ребёнок — странный, с чересчур осознанным взглядом. Чарли вынырнул из мыслей и снова посмотрел на неё. — Ну? — тихо сказал он. — Это ведь было не просто «странно», да? Я больше не могу закрывать на всё глаза и делать вид, что ничего не происходит. Давай, Беллс. Просто скажи правду. Девушка закрыла глаза, и на секунду Чарли увидел в ней ту прежнюю девочку. Ту, что неловко подошла к нему в аэропорту после перелёта из Финикса. Ту, что боялась лишний раз его потревожить. Ту, которой слишком рано пришлось перестать быть ребёнком, хотя ей самой так этого не хотелось. — Я вампир. Слова повисли в тесной кухне. Надо отдать должное шерифу: он не рассмеялся и не сказал, что это отличная шутка. Своей дочери он верил. И видел, что сейчас она говорит правду. Потому что, как бы трудно ни было в это поверить, многое из того, о чём его просили не спрашивать, забыть или просто не замечать, вдруг обрело смысл. Холодная кожа. Неподвижность. Глаза. Неестественность. Болезнь. Ребёнок, так похожий на его дочь. А потом в памяти всплыли легенды квилетов. Те, что так любил рассказывать Билли — на рыбалке или у костра в резервации. Истории, которые Чарли считал красивыми сказками или страшилками для детей. Он откинулся на спинку стула и после паузы произнёс: — Ладно. Допустим. И? Белла смотрела на отца — впервые за долгое время прямо в глаза. И решала, что уж если признаваться, то во всём сразу. Она говорила долго, начиная с того дня, как впервые увидела Калленов. О том, что с ней случилось. Обо всём, через что ей пришлось пройти. Чарли слушал, и сердце у него обливалось кровью. Он не понимал, когда успел стать таким невнимательным. Почему позволил своей девочке страдать. А Белла всё говорила и говорила… — Эдвард говорил, что любил меня, — тихо сказала она. — Это было как-то по-своему. Но это никогда не было… нормальным. Я была для него всем сразу: человеком, которого он хотел защитить, искушением, опасностью, болью. В самом начале он сказал, что я для него как наркотик. Тогда мне показалось, что это романтично. А теперь я понимаю, насколько всё было неправильно. Для него моя кровь значила всё, а моя любовь — ничего. После того как я изменилась, лучше не стало. Я думала, что всё наладится, если стану такой, как он. Но стало только хуже. То, что держало его рядом и так цепляло, исчезало, и я ему больше не была нужна… Белла замолчала, не зная, что ещё сказать. Впервые в жизни она была с кем-то настолько откровенна. Даже себе она, пожалуй, врала слишком часто. Но сейчас понимала: отец должен знать правду. И ей самой нужно впервые произнести всё вслух, чтобы услышать, принять и понять. — Ренесми — его дочь? — спросил Чарли. Эта мысль мучила его с первой встречи с девочкой. В ней слишком явно смешались черты Беллы и её муженька. Лицо дочери дрогнуло. И если бы она могла плакать, то наверняка разрыдалась бы, как ребёнок. — Да. И моя. Ренесми — твоя внучка… Чарли кивнул: слова дочери только подтвердили его догадки. Стоило ли удивляться, что его особенной дочери даже для того, чтобы родить ребёнка, не понадобилось девять месяцев, как другим? А может, он просто устал удивляться. После всего, что Белла обрушила на него сегодня, оставалось только принимать любую новую правду. — Дальше. Что было дальше? — спросил Чарли. Всё его профессиональное чутьё подсказывало: его дочь, сильная и упрямая, не сидела бы сейчас на маленькой кухне напротив отца, которому вообще-то не следовало ничего знать, и не рассказывала бы то, что так долго скрывала, если бы не произошло нечто по-настоящему серьёзное. — Я услышала разговор, — сказала Белла. — Случайно. Просто вернулась раньше. А у новорождённых все чувства острее. И слух тоже… Они не почувствовали меня, я была далеко. Карлайл, Эсме, Джаспер… они обсуждали, что лучше будет забрать Ренесми к себе. Растить её в их доме. Подальше от меня. — Что? С чего вдруг? — сбивчиво спросил Чарли. У него внутри всё сжалось. Он вспомнил, как Рене без предупреждения собрала вещи и увезла Беллу. Как больно было в одночасье потерять своих любимых девочек. Как страшно — в один момент стать ненужным… Но, пока Чарли тонул в воспоминаниях, Белла продолжила: — Они считают, что после ухода Эдварда я нестабильна. Что рядом со мной ей опасно. Что я слишком… эмоциональна, могу потерять контроль и навредить ей. Что ребёнку нужна полная, нормальная семья… опытные родители… — Иными словами, — медленно произнёс Чарли, — они хотят отобрать у тебя ребёнка. — Да, — тихо ответила Белла. В её голосе смешались боль, растерянность и горечь. — Я думала, мы семья. А оказывается, нет. Для них я лишь… кто? Я даже не знаю, кто я для них. Чарли резко поднялся со стула — так, что тот жалобно скрипнул, проехав по полу. — И они живы после того, как такое сказали? — уточнил он, уже прикидывая, что сможет сделать, чтобы, если что, подозрения не пали на его дочь. Белла будто прочитала его мысли, и уголки её губ дрогнули в чём-то похожем на улыбку. — Я их не тронула. Не все были согласны. Розали сразу встала на мою сторону. Сказала, что они не имеют права. Что Ренесми — не их общий проект, что ребёнок не вещь, которую можно просто забрать. Эммет поддержал её. Сказал, что я её мать. И не им решать, как растить девочку. — Хоть кто-то в этой чёртовой семейке адекватный, — фыркнул Чарли. Белла шагнула ближе. И в её глазах впервые за долгое время читалось что-то, кроме привычного «всё нормально». — Папа, я не позволю им забрать её, — проговорила она. У Чарли перехватило дыхание. Впервые за очень долгое время дочь назвала его папой. С самого приезда она обращалась к нему только по имени. И сейчас сердце мужчины пропустило удар. Но, в своей обычной манере, шериф ничем этого не выдал и только спросил: — А сможешь? Она замерла. И в этот миг Чарли снова увидел свою девочку — ту самую, у которой будто обе ноги были левыми. Потому что, даже став мифическим, сверхъестественным существом, Белла не привыкла решать проблемы силой. И опыта сражений с вампирами у неё не было. И каким бы прочным ни казалось её новое тело, по лицу было ясно: она осознала, в каком положении оказалась. И ей было страшно. — Если они придут все вместе, — тихо сказала Белла, — мне понадобится помощь. Но где её взять? После того как я обратилась, квилеты не помогут. Ой… Да уж. Теперь, когда дочь рассказала правду, она будто снова стала прежней. — Ты не должна была этого говорить, да? — уточнил Чарли. — Раз существуют вампиры, а у индейцев в легендах это хладные демоны, значит, и воины духа, или воины-волки, тоже существуют. Оборотни? Белла смотрела на отца с таким восхищением, что шериф даже немного смутился. — Да ладно тебе. Я столько лет работаю в полиции. Мозги у меня всё-таки на месте. Или ты думаешь, я не знал о твоих ночных посиделках с парнем? — добавил Чарли. На этих словах девушка смутилась. Она совершенно забыла, кто её отец. Всё это время он был рядом: спокойный, ненавязчивый, не лез в её жизнь, не давил, не спешил с критикой. И Белла вдруг поняла, как сильно недооценивала его. Пока у самой вампирши происходила переоценка ценностей, Чарли смотрел на неё. Долго. На бледную кожу, на янтарные глаза, больше не скрытые линзами. На хрупкие руки, лежавшие на столе рядом с кружкой уже остывшего чая. Хотя Чарли и понимал, что в этих руках достаточно силы, чтобы без труда скрутить сковородку в трубочку, для него это всё равно были руки той самой девочки, которой ему когда-то приходилось заплетать косы, когда та приезжала к отцу на лето. И тогда мужчина понял одну простую вещь: кем бы ни стала его дочь, ей всегда будет нужен кто-то, кто сможет защитить, помочь, прикрыть. Вот только он и сам ясно видел правду: всего лишь человек. Полицейский в маленьком мокром городке. Мужик с больной спиной, старым домом, пистолетом и привычкой вставать в пять утра. Может, десять лет назад Чарли и мог быть для неё защитой и опорой. Мог провести беседу с хулиганами, дёргавшими дочь за косички, мог обработать разбитую коленку. Но сейчас, когда Белле угрожала целая семья вампиров, он был бесполезен. Лишь частью прошлого. Уязвимым местом, заложником, которого легко использовать против его девочки. Ему хватило секунды, чтобы принять эту мысль, и после этого шериф сказал: — Обрати меня. — Что? — воскликнула вампирша и в тот же миг оказалась на другом конце кухни. — Нет! Ни за что! — Белла. — Нет. Нет. Нет, — твердила девушка, мотая головой. — Послушай меня, — тихо, но твёрдо сказал Чарли. — Нет, папа! — почти плача, выдохнула Белла. — Я не дам тебе пройти через это. Не дам потерять всё. Свою жизнь. Самого себя. — А что я сохраню, если останусь человеком? — спросил Чарли. — Возможность смотреть, как у тебя отнимают дочь? Или шанс погибнуть в первые же секунды, если кто-то решит убрать с дороги старого шерифа? Как я могу оставаться в стороне, когда моей девочке нужна помощь? Она покачала головой, шепча: — Ты не понимаешь, во что это превратится. Жажда. Боль. Ты больше не будешь… — Человеком? — уточнил мужчина. Белла не ответила. Она продолжала что-то быстро шептать. Для человеческого слуха Чарли это уже было недоступно, поэтому он подошёл ближе. — Белла, я уже давно живу не в том мире, где всё можно исправить наручниками и законом. Ты не дышишь. Моя внучка растёт не по дням, а по часам. Твой бывший парень — ой, прости, муженёк, — чёрт знает скольколетний вампир, который исчез и оставил тебя разгребать всё это. Даже у вампиров всё как у людей: заделал ребёнка и свалил. Замечательно. Просто замечательно. И если мне нужно измениться, стать другим, чтобы остаться твоим отцом, твоим щитом, я это сделаю. Хочешь ты того или нет. Но я буду рядом, когда понадоблюсь тебе. И пусть я не был образцовым отцом, я всё ещё могу попытаться это исправить. Белла смотрела на него и не понимала, как могла не замечать этого раньше. Почему её внимание было сосредоточено на ком-то другом, а не на самом преданном ей человеке? Но в голове билась лишь одна мысль: она не желала отцу тех мучений, через которые прошла сама. Поэтому решила зайти с другой стороны. — Билли никогда этого не примет. Что он скажет, когда узнает, что ты задумал? Чарли усмехнулся, но в этом звуке не было ни капли радости. — Значит, это будет его выбор. В любом случае я поговорю с другом до того, как всё случится. Белла только покачала головой, в глубине души надеясь, что хотя бы Билли сумеет отговорить отца. … Чарли не стал тянуть и уже следующим утром отправился в резервацию. Дождь, пусть и не такой сильный, как накануне, всё же моросил. Асфальт блестел от влаги, а на отсыпной дороге, ведущей через лес к квилетам, повсюду стояли лужи. Прежде этот путь казался Чарли чем-то вроде мостика в тихий, спокойный уголок. Теперь всё ощущалось иначе: чем дальше он ехал, тем сильнее натягивались нервы и тем заметнее дрожали руки. Билли Блэк, друживший с Чарли не один десяток лет, ждал его на крыльце. Было ощущение, будто он заранее знал, что сегодня шериф приедет. А может, и правда знал. После всего, что открылось, уже трудно было понять, какие ещё индейские легенды могут оказаться правдой. Кто знает, вдруг и у старого друга Чарли есть свои скрытые таланты. — Вид у тебя паршивый, Чарли, — сказал Билли вместо приветствия. — Спасибо, друг. Знал, что оценишь, — отозвался шериф. Билли молча впустил его в дом. Никто из них даже не пытался притворяться, будто это обычный визит: не посиделки с пивом перед телевизором и не разговоры перед рыбалкой. О дружеской атмосфере сегодня речи не шло. Они сели на кухне. Между двумя лучшими друзьями был стол. Некоторое время оба просто смотрели друг на друга, не решаясь заговорить первыми. Будто за долгие годы научились понимать больше, чем можно было выразить словами. — Ты ведь всё знал и молчал… — наконец произнёс шериф. Билли не ответил сразу. Это и не был вопрос, на который требовался ответ. — Да, знал. И не имел права говорить. Снова повисла тишина, а затем Блэк продолжил: — Я знаю достаточно. И тебя тоже знаю. Почему мне кажется, что дальше твои слова мне совсем не понравится? — Белла — одна из них, — сказал Чарли. — И ребёнок тоже не совсем… обычный. Билли не стал ничего отрицать и лишь кивнул. Свон, почти не сомкнувший глаз за ночь, всё пытался понять, как до этого дошло. Что ещё прошло мимо него? И не почему молчал человек, которого он считал братом? — Джейкоб? Он ведь тоже, да? — спросил Чарли. По взгляду Билли всё стало ясно. Похоже, не один шериф здесь оказался отцом, защищающим свое чадо. — Мой сын… Ладно, не важно. Чарли кивнул, понимая, что чужую семейную боль сейчас просто не выдержит. — Каллены хотят забрать у Беллы девочку, — сказал Свон. — Не все. Но достаточно многие, чтобы это стало угрозой. Лицо Билли потемнело. — И ты хочешь встать между ними. Ну конечно. Иначе ты бы не был собой. — Я собираюсь попросить Беллу обратить меня. Тишина после этих слов стала оглушительной. Будто даже всё вокруг замерло, давая время осмыслить сказанное. А потом мир медленно вернулся на место: тиканье часов в гостиной, дряхлая машина, прогремевшая за окном. И Билли окончательно понял, что его лучший друг собирается добровольно выбрать смерть. — Нет, — наконец произнёс он. Чарли коротко усмехнулся. — Разочаровал бы, если бы согласился сразу. — Я не шучу, Чарли. — Билли подался вперёд. — Ты хоть понимаешь, о чём просишь? В наших историях это не болезнь и не лекарство. Это конец. Душа уходит, а остаётся голодное существо в твоей оболочке. Ты перестанешь быть человеком, станешь монстром… Свон не дал ему договорить. — А в твоих историях есть место для дочери, которая всё ещё приходит к отцу, чтобы защитить своего ребёнка? — тихо спросил он. — Есть место для вампира, который умеет любить? Который выбирает не убивать? Чем моя дочь, никого не лишившая жизни, хуже человека, который по пьяни сбивал людей насмерть? Так кто в итоге монстр? Тот, у кого не бьётся сердце, или тот, кто творит настоящее зло? Билли не понравились эти слова, но злости в нём не было. Только боль. — Не думай, что я тебя не понимаю, — тихо сказал он. — Понимаю слишком хорошо. Если бы речь шла о Джейкобе, я бы тоже полез в огонь, сделал бы всё, что мог, ради ребёнка. Но понимание не значит согласие. — Мне и не нужно твоё согласие, — так же тихо ответил Чарли. — Тогда зачем ты приехал? Свон пожал плечами. — Потому что ты мой друг. И потому что, если я решусь, хочу посмотреть тебе в глаза до этого. Хочу, чтобы ты знал, что со мной произойдёт. А не чтобы я просто исчез без объяснений, как трус. Билли долго смотрел на шерифа, потом тяжело выдохнул: — Я не благословлю это, Чарли. Это против природы… — Знаю, — сказал мужчина. — Я не скажу, что это правильно, — добавил Билли. — И это знаю. — И если однажды ты перестанешь быть собой, если жажда окажется сильнее любви, я первым скажу своим людям защищаться. Первым прикажу уничтожить тебя. — Билли говорил тихо, и в его глазах стояли слёзы. — На твоём месте я поступил бы так же, — сказал Чарли и протянул другу руку через стол. Билли крепко сжал её. — Дурак ты, Чарли. — Это мы давно выяснили, — грустно улыбнулся Свон. Чарли сжал его ладонь крепче. Мозолистая рука была тёплой. В голове пронеслись все годы их дружбы: бесконечные вечера перед телевизором, часы на рыбалке, свадьбы, похороны, разводы, рождение детей. Даже драки, в которые они по молодости постоянно ввязывались, вспомнились. На миг Чарли захотелось забыть всё, что он узнал накануне. Вернуть свою скучную, размеренную жизнь. Но тут перед глазами возникла дочь с малышкой на руках. Вспомнилось, с какой растерянностью Белла рассказывала о том, что с ней случилось и что происходит теперь. И как маленькая Ренесми спит в комнатке его дома. Нет, он не мог снова подвести своих девочек. Билли слишком хорошо знал друга, поэтому сказал только: — Сбереги в себе отца. Если это вообще возможно. — Постараюсь, — ответил шериф. — И не приходи ко мне, пока не будешь уверен, что способен держать себя в руках. — Билли не мог просто взять и вычеркнуть его из своей жизни. — Договорились. Свон поднялся, решив, что пора уходить. Уже у двери Билли окликнул его: — Чарли. — Что? — обернулся шериф. — Если в тех историях, что мы рассказывали детям, чего-то не хватало… Вдруг они всё же не такие монстры, как мы думаем. Или хотя бы не все. Потом расскажи. Чарли кивнул и вышел на улицу. Дождь, хлынувший снова, заглушил его шаги, а затем и шум заведённого двигателя. … Когда Чарли вернулся домой, Белла ждала его на кухне. Внучка играла в гостиной с игрушками, которые он ещё утром достал с чердака, — теми самыми, что когда-то покупал для Беллы, когда она приезжала к нему на лето. — Ты всё равно хочешь этого, — сказала она без вопроса. Её план, в котором Билли должен был отговорить отца, провалился. — Да, — коротко ответил Чарли и направился к двери, ведущей в подвал. Уже спиной он услышал её вздох и понял, что для Беллы всё это куда тяжелее, чем для него. И это было естественно. Чарли сделал выбор — хотя и сам до конца не знал, что его ждёт. Белла же совсем недавно прошла через это сама и слишком хорошо понимала, что ждёт отца впереди. — Я пойду укреплю дверь в подвал. Чтобы, если что, не выбраться и не навредить вам. А ты подготовься. Как там происходит обращение? Через яд? Набери его в шприц, как Каллены сделали для тебя. Не надо, чтобы ты пробовала человеческую кровь и кусала меня, — сказал Чарли. Он говорил об этом так буднично, что, будь Белла человеком, по её спине побежали бы мурашки. Девушке понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. — Я написала Розали и Эммету. Они будут снаружи, — сказала Белла после долгой паузы. — Если кто-то из их семьи решит вмешаться, они их задержат. Чарли вскинул брови, потом нахмурился: — Значит, дело и правда дошло до войны. — Надеюсь, что нет. Но Элис уже сказала Калленам, что ты решил стать вампиром. Мы не нарушили правило: если человек узнаёт о вампирах, он должен либо обратиться, либо умереть. Но Каллены считают, что этим решением нарушается договор с оборотнями. — Квиллеты теперь знают о моих планах, и не им решать, что считать нарушением, а что нет. Я только надеюсь, что успею измениться раньше, чем Каллены начнут действовать, — сказал Чарли, продолжая приколачивать к двери дополнительные доски. На самом деле Чарли было плевать и на договор, и на то, что там скажут. Главное — обратиться раньше, чем кто-либо сможет навредить его девочкам. О том, что он сам может стать для них опасностью, Чарли даже не задумывался. Ни одной заразе и ни самой смерти он не позволит сделать из него совершенно другого человека. Хотя человеком называть себя теперь уже громко. Не позволит превратить себя в кого-то чужого. Он должен успеть измениться сам, стать кем-то большим, чем просто старик с пистолетом. Когда мужчина закончил укреплять подвал и внизу уже лежал старый матрас, не один год пылившийся в гараже, к нему подошла Белла. В руке у неё был шприц — стеклянный, с металлическим поршнем. Внутри плескалась какая-то мутноватая жидкость. — Розали сказала, что лучше колоть сразу в сердце. Тогда яд подействует быстрее, — тихо произнесла девушка. — Так будет надёжнее, раз укуса не будет. Чарли кивнул, понимая, что, скорее всего, так и есть. — Знаешь, это даже забавно, — пробормотал он. — Всю жизнь боялся уколов. От каждой прививки бегал как от чумы. А в итоге именно уколом всё и закончится. После этих слов лицо Беллы стало прежним — беззащитным и беспомощным. Она не понимала, как Чарли всего несколькими фразами умудряется выбить у неё землю из-под ног. — Ты ещё можешь передумать, — сказала вампирша, всё ещё пытаясь изменить решение отца. — Розали и Эммет смогут нас защитить. — Наверное, смогут. Ты готова драться за свою дочь. Как я могу не сделать того же ради своей? — резонно спросил Чарли. Белле было нечего ответить. — Вот видишь. Ты и сама понимаешь, что на моём месте поступила бы точно так же, — закончил шериф. Он снял куртку и аккуратно сел на матрас, расстеленный в подвале их дома. В углу тускло горела лампа, которая, кажется, висела здесь столько, сколько Чарли себя помнил. — Ренесми? — уточнил мужчина, имея в виду внучку. — С Розали. Они играют на заднем дворе, — ответила Белла. — Хорошо. Давай. Чарли не хотел, чтобы маленький ребёнок слышал, как дед кричит от боли на весь дом. Да и дочери видеть это тоже не стоило. Но увы. — Подожди. Уйди, когда мне станет больно. Пусть Эммет или Розали посторожат у двери в подвал. Белла хотела что-то сказать, но сдержалась. Опустилась перед отцом на колени и обняла его так крепко, что Чарли, кажется, даже услышал, как хрустнули рёбра. Потом девушка отстранилась и коснулась его груди, нащупывая место между рёбер, — её пальцы были ледяными. — Я люблю тебя, папа, — сказала Белла. — Я знаю, Беллс. Сразу после этого мужчина почувствовал, как в тело резко вошла игла. В уголках глаз выступили слёзы. Секунду не происходило ничего. А потом Чарли показалось, будто ему в сердце вбили раскалённый гвоздь. Он дёрнулся, судорожно хватая ртом воздух. Разум затуманила накатившая боль. Огонь рванулся от груди по венам — к шее, в живот, в руки, в глаза, в кости, туда, где, казалось, вообще ничего не может болеть. Шериф опрокинулся на матрас. Его голова едва не ударилась о пол. Мужчина кричал. Боль была невыносимой. Он не видел, как по подвалу металась его дочь, так и не сумевшая оставить отца одного. Не чувствовал, как его сжимают крепкие ледяные руки. Он не слышал, не видел и не ощущал ничего, кроме боли. Мир погрузился во тьму, и только пламя продолжало пожирать его тело. Иногда сквозь темноту проступало лицо дочери. И Чарли изо всех сил пытался заставить Беллу уйти и не смотреть. Но голос давно отказал, а горло сдавила боль. Порой вместо неё возникали лица — крепкого парня и блондинки. Они пытались что-то донести до Чарли, но он не слышал и не понимал. Где-то вдали вспыхивали споры, доносились крики. А может, всё это было лишь бредом, навеянным мучением. Хотелось сдаться. Но Чарли изо всех сил цеплялся за что-то человеческое. За то, почему он вообще всё это делает. Перед внутренним взором вставала любимая дочь — маленькая, в жёлтых смешных резиновых сапогах, в которых она так любила бегать по лужам. В памяти звучал хриплый смех Билли. Возникало лицо внучки, которой он пел колыбельную, несмотря на полное отсутствие слуха и голоса. Сквозь боль тянулись однообразные дни на службе, очередной ремонт заедающей коробки передач в патрульной машине. Но чаще всего в бреду появлялось лицо Беллы, которая ещё вчера впервые за долгие годы назвала его папой. Потом боль захлестнула всё тело, и Чарли потерялся. Время исчезло; казалось, пытка будет длиться вечно. Свон уже почти смирился с тем, что умрёт раньше, чем это закончится. И вдруг всё стихло. Осталась только пустота. Он ждал новой волны боли, но та не приходила. Тогда Чарли понял: всё изменилось. Он не дышит, а сердце уже давно остановилось. То самое сердце, которое за последние пару лет не раз замирало от тревоги и волнения, теперь просто умерло. Он не знал, сколько просидел, прислушиваясь к себе. Но миг, когда на него обрушился окружающий мир, ошеломил. В воздухе стоял запах пыли. Трещала старая лампочка. Где-то наверху билось маленькое сердце — быстро и ровно. Ренесми. Его внучка. До него донёсся звук проезжающей машины. Человек внутри. Кто это был? Билли? Кто-то из соседей? Чарли слышал, как совсем рядом пробежала мышь, как за стенами дома капает дождь, как ветер гнёт верхушки деревьев. А затем он просто открыл глаза. Он был в собственном подвале. Сразу вспомнил, почему оказался здесь, но не мог понять, отчего всё ощущается настолько странно. Дочь говорила, что после превращения он будет жаждать крови, попытается кого-нибудь убить. А он просто сидел и думал. В углу, ближе ко входу, устроилась Белла. Господи, какая же у него всё-таки красивая дочь. Она внимательно наблюдала за отцом. Лицо оставалось неподвижным, но теперь Чарли различал каждую деталь с пугающей чёткостью: золотисто-карие искры в радужке, линию губ, тень ресниц, отблеск света на мраморной коже. Белла сидела на полу и смотрела на него так, будто сама до конца не верила, что он действительно здесь. И ещё он чувствовал её запах. Нет. Не просто чувствовал — словно видел его. Неважно. Но тут Чарли вспомнил, что Беллы не должно быть рядом. — Беллз, я же просил не смотреть. — Я не могла тебя бросить, — очень тихо ответила Белла. — Папа, я так люблю тебя. — И я тебя, малышка. И, кажется, я какой-то неправильный вампир. Потому что чувствую себя почти так же, как раньше. Может, не сработало? — спросил Чарли. Белла покачала головой и указала рукой на другую стену. Там стояло пыльное зеркало. Его взгляд остановился на отражении. Там был он — и в то же время не он. Из волос исчезла седина, некогда карие глаза стали алыми. И, кажется, он будто сбросил десяток лет. Что ж, в этом даже были свои плюсы. Теперь он не старик, который разваливается на части. — Пап, мне кажется, у тебя дар, — сказала Белла. — Я быстро адаптировалась к новой среде. А ты, похоже, даже круче меня. Просто решил стать вампиром и не испытывать всех прелестей этого существования. — А ты сомневалась, что твой отец крутой? — попытался пошутить Чарли. Он поймал взгляд дочери в зеркале. Теперь они почти были отражением друг друга. И желание защитить дочь и внучку никуда не исчезло. Похоже, Билли был не совсем неправ. Быть монстром — это выбор, а не расовая особенность. И если нужно стать монстром, чтобы защитить своих девочек, Чарли был готов. — Ну что, Беллз, — сказал Чарли, и собственный голос показался ему чужим: более глубоким и опасным. — Похоже, теперь у них и правда будут проблемы, если они придут за моей дочерью и внучкой.