Holy Water on Your Bloody Lips

Дождь начался ещё днем, а к полуночи Адская кухня превратилась в одну сплошную лужу, где тонут даже фонари. Влажность делала каждый звук липким, каждый запах — насыщенным до тошноты. Озон после далёкой молнии, моча в переулках, намокший асфальт, дешёвый табак из круглосуточного магазина на углу. Всё это смешивалось в одну густую массу, в которой невозможно было выделить отдельные элементы — только общее ощущение города, который устал и перестал сопротивляться. И далеко впереди — тот самый. Кровь. Свежая. Ещё тёплая. Разбавленная дождём, но всё ещё узнаваемая — сладковато-металлическая нота, от которой у Мэтта сводило челюсть. Он бежал по крышам — перепрыгивал пролёты между зданиями, скользил по мокрой черепице, иногда теряя опору в последнюю долю секунды и цепляясь за водосточные трубы так резко, что металл глухо звенел под его пальцами. Дождь бил по костюму, по маске, стекал по линиям тела. Его лёгкие горели, но не от усталости — от ярости, которая копилась в нём все эти годы. Каждый прыжок был чуть резче предыдущего. Каждый удар ботинка о крышу — чуть тяжелее. Он не думал о балансе — он его чувствовал, как натянутую струну. Он не «смотрел» на город — он собирал его. Как карту, как живую схему: вибрации крыш, удары дождя по металлу, движение воздуха между зданиями, далёкие шаги внизу, всё это складывалось в единую систему. Парковка за старым мясокомбинатом. Ржавые контейнеры стояли криво, как будто их сюда бросили и забыли. Разбитые фонари мигали с задержкой, освещая пространство рывками, будто кадры старой плёнки, которая вот-вот порвётся. Бенджамин стоял спиной к нему. — Я скучал, — сказал он, не оборачиваясь. Голос — мягкий, почти ласковый. — Ты долго. Я промок весь. Мэтт чуть наклонил голову. — Повернись, — голос прозвучал глухо. Не крик. Что-то пострашнее — ледяное, ровное, как лезвие скальпеля. Он уловил движение позади — разворот корпуса, смещение веса, скрип ткани. Декс повернулся медленно и улыбнулся. Улыбка кривая, нечеловеческая, обнажающая дёсны чуть больше, чем обычно. — Трое, — сказал Мэтт. — Зачем? — Они знали, где то что мне нужно, — пожал плечами Бенджамин. — Я спросил у них вежливо. Он чуть склонил голову, как будто вспоминая. — Очень вежливо, я же хороший парень. Ты бы гордился.  Мэтт не ответил, ощущая как дождь и воздух стал тяжелее. — Они решили играть в молчанку, — продолжил Декс. — А я не люблю молчанку. Он сделал шаг и это движение будто чуть сдвинуло сам воздух между ними. Мэтт не отступил, из-за чего теперь между ними было расстояние, которое не ощущалось как безопасное и не сулило мирных переговоров.  — Ты убил их за молчание? — О, нет, — мягко ответил Меченый.  — Я убил их за то, что они посмели врать мне в лицо. И за то… — он сделал паузу и склонил голову на другой бок, — чтобы ты пришёл. Рука Мэтта дёрнулась и сжалась в кулак. — Больной ублюдок.  — Мы все немного больные, — мягко ответил Пойндекстер. — Просто я честнее. И тут Мёрдок сорвался. Он не просто ударил — он влетел в него всем телом, как будто последние недели держал эту силу внутри только ради одного момента. Удар в корпус был настолько сильным, что Декс даже не успел среагировать — воздух вылетел из него коротким, глухим хрипом. Они рухнули в лужу. Вода взорвалась вокруг них, холодная, грязная, с запахом металла и крови.  Мэтт оказался сверху почти мгновенно. Локоть давил в горло, колено — в солнечное сплетение, вся тяжесть его тела и ярости выходили через руку, которая давила на плечевой сустав наемника. — Ты… — выдохнул он, вжимая сильнее. — Ты считаешь себя богом? Ты считаешь, что можешь решать, кому жить? Меченый хрипел, но не сопротивлялся, продолжая улыбаться. И это разозлило Мэтта сильнее, чем любое сопротивление. — Я просто хорошо метаю предметы, — просипел Бенджамин. — Это талант. Мэтт ударил в челюсть и голова Пойндекстера дернулась назад и ударилась об асфальт с глухим, мокрым звуком. — Сколько?! — голос сорвался, стал грубее, громче. Он схватил его за ворот. — Сколько их было, а? За этот месяц? Десять? Двадцать? Ты считал? — Сбился после тринадцати, — кровь текла из разбитой губы, заполняя рот вкусом метала. — А ты считал?  Мёрдок ударил снова, уже не контролируя ни силу, ни амплитуду. Костяшки врезались в лицо и он ощутил как кожа лопнула прямо внутри перчаток. Боль прошла по руке, но он не остановился, только сжал зубы сильнее. — Твои католические методы, — продолжил Меченый, спуская накопленную во рту кровь прямо к себе на подбородок, словно не придавая этому никакого значения. — Как там тот парень пару дней назад, которого ты скинул с лестницы? Сломал позвоночник? — Заткнись! Очередной удар в скулу был тяжелее, почти ломающий. На секунду Мэтт замер, его собственная боль стала якорем, который удержал его от следующего удара.  И Декс рассмеялся, ощутив эту заминку и растерянность в ослабевшей хватке. Боже, как Мэтт ненавидел этот смех. Мёрдок поднимал его снова и снова, с каждым разом беспощаднее впечатывая затылком в бетон. Адреналин кипел в каждой жиле, заставляя мышцы работать на пределе. Он чувствовал вибрацию от удара, поднимающуюся по рукам до плеч. Тяжёлое, сбитое дыхание противника где-то под ним. Собственное рычание, которое он даже не замечал. Всё, что копилось внутри, вырывалось наружу через эти беспощадные, автоматические движения. В руках у него был не человек, а тряпичная кукла, глухо колотящаяся об асфальт. И Мёрдок не мог остановиться. Не хотел. Каждый новый удар был глотком воздуха для его выжженной ярости. — Ты даже не чувствуешь, да? — прошипел Мэтт, и его голос сорвался на истеричный смешок. Он навис сверху, вдавливая Декса в бетон всем весом. Его пальцы, сведённые судорогой, сжимали воротник так, что хрустела ткань. Адреналин всё ещё стучал в висках тяжёлыми, рваными ударами, но в груди уже разрасталась холодная, липкая пустота. Он чувствовал дыхание Декса — спокойное, ровное — на своём лице, и это бесило сильнее любой боли. — Я выбиваю из тебя дух, а ты смотришь на меня как… — Как на самое прекрасное, что я видел в своей жизни? И улыбнулся. И в этот момент Мэтт на секунду перестал видеть в нём человека вообще — только точку, которую нужно поставить. Он усилил хватку и это было не угрозой, это было решением, которое уже почти произошло. — Ты ничего не знаешь о прекрасном, потому что не умеешь любить, ты больной человек, Пойндекстер, — выплюнул Мэттью, резко отпуская его на секунду только чтобы снова прижать за шею к бетону. — Ты умеешь только присваивать. Уничтожать и видеть в людях вещи или услугу. — А ты умеешь? — тихо спросил наемник.  — Ты ведь просто прячешься в этой своей «любви», Мёрдок. Пытаешься найти в людях эту любовь , которая удержит тебя на краю. — Ты носишь рога, как дьявол, но молишься каждое утро? Кто из нас больнее, Мёрдок? Мэтт замер, а рука, занесённая для удара, зависла в воздухе. Дождь бил по ним, по маске, по крови, по асфальту и в этой паузе было хуже, чем в драке. Он медленно отпустил его. Не потому что остыл, потому что понял, что если ударит ещё раз, то не сможет остановиться. Он слез с тела Декса и встал на колени рядом, тяжело дыша, как зверь, которого только что удержали от убийства в последний момент. — Ты не заслуживаешь даже того воздуха, что проходит сквозь твои рёбра, которые по хорошему я бы тебе переломал, — шепчет Мэтт. — Тогда просто убей меня, — так же тихо отвечает Меченый. Мэтт стоит на коленях без сил в метре от него. Всё тело дрожит от выброса адреналина, который не нашёл выхода через насилие. Удары не помогли. Кровь не помогла. Меченый всё ещё здесь. Всё ещё улыбается. Всё ещё дышит. — Я хочу, чтобы ты исчез, — говорит Мёрдок. — Хочу, чтобы тебя никогда не существовало. Хочу вырезать тебя из памяти, из каждой чёртовой ночи, когда я слышу твой смех и знаю — ты где-то рядом, и ты убиваешь, а я не могу тебя поймать. — Звучит как прелюдия, — подмечает Бенджамин. Он не двигается. Лежит в луже, раскинув руки, как распятый — грязь затекает под воротник, смешивается с кровью из разбитого затылка. Но голос — спокойный, почти ленивый. Как у кота, который наигрался с мышкой и теперь ждёт, когда та сама прыгнет в пасть. — Это ненависть, — поправляет Мэтт. — У любви и ненависти одни триггеры, — Декс наклоняет голову, разглядывая его. — Я знаю, чего ты хочешь. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Ты бьёшь меня, Мэтти, — продолжает он, не глядя — сквозь дождь, сквозь тучи, сквозь ту пустоту, что у него вместо души. Мэтт сжимает челюсть так сильно, что хрустят зубы. — Ты хочешь меня ударить ещё раз, — перечисляет Пойндекстер спокойно, как по нотам. — Потом ещё. Потом зарыдать. Потом убить, воскресить. Неважно. Важно то, что ты хочешь контролировать то, что с каждым днём сложнее и сложнее контролировать. Мэтт молчит. Капли дождя срываются с края контейнера — тяжёлые, редкие, как удары метронома. Всё вокруг будто замедляется, становится плотнее, вязче. — Я не буду тебя бить, — наконец произносит Мэтт. Голос ломается на последнем слове, как треснувшее стекло. — Это ничего не дает, потому что ты не чувствуешь боли. Ты — пустая оболочка, которую научили улыбаться. — Ошибаешься, — Бенджамин вдруг очень медленно подаётся вперёд. — Я чувствую. Каждый удар, каждую трещину в рёбрах. Просто мне это нравится. Особенно когда это делаешь ты. — Почему ты не можешь просто сбежать? — шепчет Мэтт. — Я не буду искать тебя. — Потому что ты не хочешь, чтобы я сбегал. Мэтт чувствует, как что-то ломается внутри. Грань, которую он выстраивал годами — между «я — герой» и «я — такой же монстр». И Бенджамин просто смотрит на него этими пустыми глазами и ждёт. — Тебя гложет, что ты их не спас? — разрывает тишину Декс. — Фогги. Священник. Все они. Ты был рядом, но не успел. А я успел. Я всегда успеваю. В этом разница между нами. Я — результат. А ты… процесс. Мучительный. Бесполезный… Сорвиголова срывается мгновенно. Руки вцепляются в ткань воротника — резко, с таким усилием, что мокрая ткань натягивается и жалобно трещит. Декс дёргается вверх и теперь он уже сидит в этой грязи, как кукла, которую схватили за нитку. — Ты не имеешь права произносить их имена, — выдавливает Мэтт. Бенджамин смотрит на него снизу вверх с интересом. Кровь на губе смешивается с дождём и стекает вниз тонкими струйками. И он вновь улыбается. — Ты не можешь меня убить, — шепчет он, почти ласково. — Потому что тогда станешь мной. А ты боишься этого больше, чем ада. — Я могу посадить тебя, — сквозь зубы цедит Мэтт. Улыбка Декса становится шире. — Посадить? — он коротко смеётся. Хрипло, с странным переломом в голосе, который у него появляется только в моменты полного отсутствия страха. — Мёрдок… ты правда это говоришь сейчас? Он слегка наклоняет голову и голос становится спокойным, объясняющим, как будто он разжёвывает очевидное: — Ты от меня не избавишься, — говорит Бенджамин.— Ты ненавидишь меня так, что хочется выть, но эта ненависть — единственное, что не даёт тебе рассыпаться. Потому что если меня не станет, кому ты будешь доказывать, что ты хороший? Декс склонился чуть ближе, совсем немного. Мэтт сжался, ощутив, как тот вошёл в его пространство, медленно, нагло, без спроса. Эти сантиметры между ними стали вязкими, почти осязаемыми. — Потому что если меня не станет… тебе придётся посмотреть внутрь себя. Он наклоняется ещё. Теперь его губы почти касаются уха Мэтта. Плечо Декса упирается в плечо Сорвиголовы. Чужое тепло там, где должна быть только ненависть. Мэтт не дышит. — А там тебе не понравится то, что ты увидишь. Мэтт срывается. Он снова дёргает его, сильнее, почти врезая в себя. Он врезается в рот Меченого с такой силой, что лязгают зубы. Пальцы одной руки сжимают затылок, вторая всё ещё мертвой хваткой держит воротник. Мэтт тянет его на себя так, будто хочет не поцеловать, а разорвать, впитать, уничтожить этим движением. Дексу требуется ровно полсекунды, чтобы понять и он улыбается прямо в поцелуй. Мэтт чувствует это — как под его губами изгибаются чужие, как растягиваются в кривой, довольной, победной улыбке. Он празднует. Маленькая, грязная победа — подтверждение, которого он ждал, возможно, всю свою безумную жизнь. Маска Сорвиголовы вжимается в разбитое лицо Декса, сдирая кожу на ранах, но он не отстраняется ни на миллиметр. Он принимает. Впускает ярость Мёрдока в свой рот, и самодовольно улыбается, улыбается — губами, языком, каждым нервным окончанием. Мэтт хватает его лицо руками и отстраняется с силой, утыкаясь лбом в лоб наёмника. Он тяжело дышит, но с каждым вздохом звук становится громче, пока не переходит в смех — сначала хриплый, потом всё более истеричный, и Мэтт смеётся прямо ему в лицо, продолжая болезненно сжимать его голову в своих ладонях. — Я тебя убью, — резко начал Мэтт, и голос его дрожит, ломается, будто он сам не верит в то, что говорит. — Я тебя убью, убью тебя. Он цедит это сквозь зубы, и в этот момент всем лицом вдавливается в лицо Декса — со всей силы, по-звериному слепо, будто хочет пройти сквозь него. Мэтт дышит тяжело, рвано, почти с хрипом, и каждый выдох бьёт прямо в губы Декса, смешиваясь с чужим дыханием. Губы Мэтта, искажённые гримасой злобы, мажут по ухмылке Декса, по его скулам, по закрытым глазам, и он продолжает говорить прямо в этот хаос, прямо в эту близость, от которой сам же сгорает изнутри: — Я тебя убью. Я тебя убью. Его тело напряжено до предела, каждое движение — резкое, жадное, голодное. Он трётся лицом о лицо Декса как бешеный зверь, который не знает — хочет он растерзать жертву или впитать её в себя навсегда. Мэтт сжимает его голову в ладонях так сильно, что кости хрустят, но ему мало — ему нужно ещё, ближе, глубже. Где-то внизу живота разливается горячая, тягучая волна, от которой немеют пальцы и мутнеет в голове. Мэтт хватает Декса второй рукой за шею и сжимает, давит, чувствуя, как под пальцами бьётся чужая пульсирующая жилка, как напрягаются мышцы, как Декс всё равно улыбается даже сквозь удушье. Мэтт не может остановиться — каждое его движение пропитано этой тёмной, животной потребностью быть как можно ближе, буквально влезть под кожу, сломать, поглотить, задушить и одновременно чувствовать, как чужое тело отвечает ему своей податливостью и своей чудовищной силой. — Я тебя убью, — шепчет он уже не в губы — прямо в горло, в пережатую глотку, в то место, где пульс бьётся быстрее всего. — Я тебя убью. Я тебя убью. Его собственное дыхание сбивается окончательно — он почти задыхается, ловит ртом воздух вместе с дождём, с чужой кровью, с этим металлическим привкусом, который пьянит сильнее любого вина. Мэтт весь горит — горит изнутри, сгорает от этой близости, от этой ненависти, от этого желания, которое он не может назвать, но которое скручивает его внутренности в тугой, болезненный узел. Пальцы на шее сжимаются сильнее, вторая рука всё ещё в волосах Декса, и Мэтт не знает — душит он его или боится отпустить, хочет убить или умереть вместе с ним, разорвать или так и остаться навсегда вдавленным в чужое лицо, дыша одним воздухом, сгорая заживо. Декс откидывает голову в его руках и закрывает глаза, словно полностью показывая своё безразличие и насмешку над ним. Мэтт рычит как раненое животное и снова вжимается в Декса, будто ударяет его об своё лицо, сминает его губы, наказывает, вымещая всё, что словами сказать нельзя. Пальцы на шее сжимаются всё сильнее, и Декс начинает задыхаться — хрипит, ловит ртом воздух, но вместо страха или боли из его горла вырывается смех. Тихий, сдавленный, почти беззвучный, потому что дышать нечем, но ему правда смешно. Мэтт чувствует, как вибрирует чужое горло под его пальцами, как Декс буквально давится собственным весельем, и это бесит ещё больше, но руки почему-то не разжимаются. — Видишь, — выдавливает из себя Меченый сквозь пережатую глотку, и голос его звучит как скрежет, — ты такой же как я. И тогда Мэтта накрывает. Пальцы впиваются в шею Декса с последней, максимальной силой, и на секунду мир пропадает — остаётся только хрип, тело под ним, чужой пульс, который бьётся прямо в его ладонь. Мэтт выдыхает — долго, тяжело, с каким-то животным, почти болезненным облегчением, будто всё напряжение, вся ненависть, вся эта чёртова тяга вышли из него одним толчком. Он замирает, всё ещё сжимая шею Декса, и чувствует, как дрожат пальцы. — Я всё равно убью тебя или засажу рано или поздно, — шепчет Сорвиголова, и голос его звучит глухо. — Ты же понимаешь? Он наконец-то отпускает хватку с раскрасневшейся от крови и давления шеи. Руки падают, и Мэтт просто сидит над ним, пытаясь вспомнить, кто он, где он и что только что произошло. Пойндекстер хмыкает, будто разговор ему наскучил ещё до того, как начался. Он трогает свою шею, проводит пальцами по следам от пальцев Мэтта, кашляет и снова улыбается. — Когда ты скинул меня с крыши или когда я истекал кровью в твоей церкви… — он замолкает, проводит языком по разбитой губе. — Смерть тогда казалась мне лучшим решением всех проблем. Но сейчас у меня есть новая Полярная звезда. И ты же понимаешь, что теперь я не дам просто так убить себя. Он проводит большим пальцем по разбитой губе Мэтта, по обнажённой коже подбородка, собирает кровь, смешанную с дождём. — Чтобы убить меня, — шепчет Бенджамин, — тебе придётся переступить через всё то, во что ты так свято веришь. И он облизывает палец. Мэтт слышит влажный звук языка, чуть шершавого. Чувствует, как по спине пробегают мурашки, и кривит губы — едва заметно, то ли от отвращения, то ли от того, что эти мурашки обжигают. — Что за новая «Полярная звезда»? — спрашивает Мэтт резко, словно возвращая разум после всего этого хаоса, который он посмел допустить. В его памяти всплывают все предыдущие наставники Декса — все, кого тот нашёл, кого разрушил, кто его использовал. Бенджамин смеётся, но тут же давится кашлем от боли в рёбрах — удар Мэтта был точным. — Ха… подумай. Дождь всё идёт. Капли стекают по его самодовольной ухмылке, собираются в морщинах в уголках глаз. Мэтт ощущает вибрации его голоса, слышит звук его мокрых губ, ещё хранящих вкус поцелуя. И вдруг Мэтт понимает, что всё это бесполезно. Не сейчас, не в этом тексте — просто окончательно, безоговорочно. Он сидит перед Дексом, бьётся головой о стену, пытается объяснить, достучаться, заставить этого человека увидеть хоть что-то, кроме игры. А Декс улыбается, облизывает палец и смотрит на него как на забавный эксперимент. И так будет всегда. Сколько бы Мэтт ни спорил, ни доказывал, ни кричал, ни бил — Декс всегда будет на шаг впереди. Потому что ему не больно. Потому что он не слышит. Потому что он не человек в том смысле, в котором Мэтт хочет быть понятым. Мэтт замолкает. Не потому что сдался. Потому что осознал: борьба, которая длится часами, не приводит ни к чему, кроме потери себя. Каждый раз он уходит от Декса чуть более разбитым, чем в прошлый раз. И каждый раз Декс остаётся тем же — с этой своей ухмылкой, с этим спокойствием, с этой способностью быть везде и нигде одновременно. Мэтт поднимается. Неспешно, будто взвешивая каждое движение. Он не бросает последней фразы — это значило бы признать, что он всё ещё в игре. А он выходит из игры. Молча. Потому что слова — это территория Декса. Там он всегда побеждает. Мэтт поворачивается спиной. Делает шаг. Второй. Ему тяжело, внутри всё кипит, требует ответа, требует удара, требует хоть какой-то реакции. Но он заставляет себя молчать и не оборачиваться. Бенджамин не зовёт. Не смеётся ему в спину. Только откидывает голову на холодный бетон и улыбается, потому что знает: Мэтт вернётся. Они оба это знают. Но сейчас — сейчас Мэтт уходит, и в этой тишине больше правды, чем в любом их споре. Дождь смывает границы Адской кухни. Мутные жёлтые огни фонарей, захлёбывающиеся улицы, стены домов — всё растворяется. Мэтт идёт сам не зная куда, затерянный в этой воде, но он идёт. Он сбегает от разговора, который никогда не закончится его победой. Под ногами хлюпает ржавое железо. Лестница гремит и вода течёт по её ступеням, отражая жёлтый свет. Мэтт спускается медленно, потому что внутри всё ещё дрожит. Он держится за ржавые перила — не потому, что боится упасть, а потому что пальцы сами собой сжимаются в кулаки, и если не за что ухватиться, они начнут бить стены, или его самого. Он выходит на улицу. В такую ночь почти все люди сидят по домам — пьют чай, смотрят телевизор, живут свои обычные жизни. Только он один, в костюме с рогами, мокрый и разбитый, бродит по пустым улицам как привидение, которое снова проиграло, даже не начав драться. Он останавливается под фонарём. Стоит, подставив лицо дождю. Язык находит разбитую губу — солёный привкус крови смешивается с холодной водой. И где-то глубоко внутри поднимается не смех даже, а какой-то хриплый, полубезумный выдох, который вырывается из горла против воли. Мэтт стоит под дождём, в костюме дьявола, с разбитыми губами, и смеётся — потому что если не смеяться, придётся выть. В голове — шум. Внутренний, беспорядочный, как будто кто-то включил все каналы одновременно, и теперь они кричат, перебивая друг друга, и он не может разобрать ни одного слова, но каждое из них бьёт по нервам, режет, жжёт. Голос Фогги. Голос Декса. Собственный голос, который только что шептал «я тебя убью» в чужие губы. Всё перемешалось в какофонию, и Мэтт не знает, какой из голосов настоящий. Он ненавидит Меченого. Эта ненависть — горячая, густая, она течёт по венам, выжигает всё изнутри. Он хочет разбить ему лицо снова и снова. Хочет услышать хруст костей под своими кулаками. Хочет стереть эту улыбку — навсегда, чтобы даже воспоминания о ней не осталось. И одновременно — жалеет. Потому что слушал эти записи. Потому что знает, что Бенджамин не выбирал быть таким. Потому что хорошее детство могло сделать его другим. У него не было хорошего детства. У него была бейсбольная бита и психиаторша, которая научила его притворяться. Которая научила его изображать человека, не будучи им. Небо молчит, а внутри него тьма. Та самая, которую он гасит годами. Удовольствие от хруста чужих костей. Желание добивать — не оглушать, не ломать, а именно добивать, чисто, быстро, чтобы больше никогда не встал. Каждый раз, когда спускает кого-то с лестницы, в голове проносится: а что, если толкнуть сильнее? Что, если не ловить? Что, если посмотреть, как он разобьётся? Он давит это в себе. Молитвами, исповедями, бессонными ночами на коленях перед распятием.  «Прости меня, ибо я согрешил. Прости за то, что мне это нравится.» Ноги сами несут его к церкви. Он толкает тяжёлую дверь. Внутри тихо. Пахнет ладаном, старым деревом, воском. Мэтт идёт на ощупь — знает каждую скамью, каждую ступеньку. Садится на колени перед алтарём. Мэтт не знает, о чём просить. О прощении? О силе? Он просто стоит на коленях в пустой церкви, в костюме дьявола, с разбитым лицом, и ждёт. Может быть, ответа. Может быть, знака. Может быть, просто тишины, которая будет громче того шума, что у него в голове. Он снимает маску и кладёт её рядом на холодный каменный пол. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь. — Голос глухой, сорванный. От дождя, от крика, от всего, что он впитал в себя за эту ночь. Мэтт стоит на коленях, опустив голову почти к самой груди, будто не в силах поднять её перед тем, кто смотрит на него с распятия. — Почему Ты толкаешь меня к нему, Господи? — спрашивает он вслух, в пустоту церкви, и голос его ломается, звучит больным, чужим, будто принадлежит не ему, а кому-то, кто давно потерял надежду на ответ. — Ты смотрел, как я целую убийцу и не остановил. Тишина. Только дождь за окном шуршит по старому стеклу. — Это наказание, Господи? За то, что калечу людей? За то, что не могу перестать? Ты поэтому дал мне его — чтобы я смотрел и видел, кем мог бы стать? — Или Ты хочешь, чтобы я его спас? Чтобы сделал то, что никто не сделал? Чтобы стал для него тем, кем для меня стали Фогги, Карен, Ты? Голос срывается на шёпот — хриплый, мокрый, почти молитвенный. — Но как спасти того, кто не хочет спасаться? — Если посажу — сбежит. Если не посажу — будет убивать дальше, и это будет на мне. Если убью — стану им. Пауза. Тяжёлая, вязкая. — Нет выхода, Господи. Нет правильного ответа. Я не знаю, что делать. Не знаю, чего хочу на самом деле. Не знаю, кто я. Он поднимает лицо к распятию. Глаза закрыты. По щекам текут капли — не понять уже, дождь это или всё же слёзы. Мэтт крестится в последний раз. — Прости меня. Ибо я согрешил. Он долго сидит на коленях, не шевелясь, будто надеется, что тишина заговорит. Но она молчит. Потом Мэттью медленно поднимается, берёт маску, надевает её обратно — будто снова прячет себя за этим дьявольским лицом. Выходит под дождь. Идёт по пустой улице — мокрый, уставший, сломанный. Где-то там, в церкви, перед распятием — тишина. Бог молчит. И Мэтту кажется, что это молчание тяжелее любого ответа.