Дай мне уснуть рядом с тобой

За прожитые восемнадцать лет Сатору Годжо обучили почти всему, что можно вложить в наследника великого клана. Первыми его учителями стали бумага и тушь. Он помнил, как холодный стержень пера впивался в ещё неокрепшие пальцы, оставляя на коже синеватые вмятины, а на свитках — неровные, дрожащие линии. Писцы из клана качали головами: его почерк был слишком размашистым, слишком дерзким — буквы срывались с места, словно испуганные птицы, норовили вылететь за поля. Ему говорили, что это неуважение к традиции. Но Годжо было плевать. Он давно усвоил, что аккуратность — удел тех, кто боится ошибиться, а ему ошибки были не страшны. Со временем чтение древних свитков превратилось в его тайное убежище. Он любил водить пальцами по шершавому, выцветшему пергаменту, вдыхать запах пыли, ладана и векового тления, вылавливать между строк то, что другие пропускали — обрывки забытых ритуалов, намёки на запретные техники. Это было его личное сокровище, тихая игра со временем. Этикет же стал его личным адом. Поклоны, которые требовали, чтобы спина гнулась ровно под сорок пять градусов, угол губ, зафиксированный в вежливой полуулыбке, голос, лишённый всяких эмоций, — всё это вызывало в горле тошнотворный, горький ком, который поднимался от самого желудка. Он чувствовал, как его собственное тело превращается в марионетку, дёргаемую за невидимые нити. Вокруг были куклы — старейшины с фарфоровыми лицами, их жёны в многослойных кимоно, шелестящих, как крылья мёртвых бабочек, дети с пустыми глазами. Они двигались с идеальной осанкой, будто у каждого вместо позвоночника вставили бамбуковую палку, и Сатору с детства понял: он попал в театр, где все роли расписаны, а зрителей нет. Только он один здесь живой, и эта боль в горле была его единственной настоящей эмоцией. А ещё были учителя по проклятой энергии. Они гоняли его до седьмого пота, заставляя повторять мантры и жесты до тех пор, пока руки не наливались свинцом, а перед глазами не начинали плыть радужные круги. Он вызубрил наизусть все комбинации, все способы обращения с этой тёмной, липкой субстанцией, которая текла по его венам, как расплавленное стекло. Но когда остриё холодного клинка вошло ему в спину, разрывая мышцы и скользя между рёбер, ни одна техника не сработала. В тот миг была только ослепительная боль, железный вкус крови во рту и звук собственного хрипа. Рана затянулась — кожа стянулась бледным рубцом, кости срослись, но внутри, где-то под грудиной, осталась зудящая, пульсирующая пустота. Она напоминала о себе каждый раз, когда он делал глубокий вдох, — тихий, навязчивый звон, как далёкий колокол. Но хуже всего было осознание, что его никто не научил самому простому: как согреть чужую ладонь, как уложить ребёнка спать, как распознать страх в чужих глазах. Как позаботиться о двух брошенных детях. Квартира Цумики Фушигуро и Мегуми Фушигуро находилась в районе, где даже воздух казался тягучим и бедным. Двадцать минут быстрым шагом до ближайшего магазина — по дороге мимо покосившихся заборов, с которых свисала ржавчина, рыжая и хрупкая, как запёкшаяся кровь. Старые дома жались друг к другу, их стены были покрыты сетью трещин, а окна слепо смотрели на улицу мутными стёклами. Но внутри этой маленькой квартиры, за обшарпанной дверью, неожиданно пахло чистотой и покоем. Здесь не было затхлого, приторного запаха гнили, который обычно въедается в такие углы. Наоборот, воздух был сухим, свежим, с лёгкой ноткой старого дерева и — как ни странно — уюта. Кухня, тесная и неровная, была собрана из вещей, которые когда-то принадлежали разным людям: ложки с потёртыми ручками, вилки с загнутыми зубцами, кружки — синие, зелёные, с отбитыми краями, тарелки, раскрашенные вручную, с выцветшими узорами. Всё это стояло на полках в идеальном порядке, будто каждая вещь знала своё место. Ванная комната была размером с платяной шкаф, но плитка на стенах сияла белизной, ни единого чёрного пятна плесени в швах — только чистый, резкий запах мыла и хлорки. Даже телевизор, старый, с выпуклым экраном, работал без помех, показывая цвета чуть бледнее, чем на новых моделях, но без надоедливого шипения. Вещей было немного — ровно столько, чтобы существовать. Только существовать, не жить. Всё здесь было подчинено одной цели: выживать вдвоём, держаться друг за друга в этом неуютном мире. Сейчас Сатору сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он чувствовал её шероховатость через тонкую ткань пиджака — гипсокартон, кое-где отслоившийся, с неровными краями. Одна нога вытянута вперёд, ступня упирается в плинтус; другая согнута в колене, и на неё он положил руку, чувствуя тяжесть собственного локтя. Солнцезащитные очки сдвинуты на макушку — они слегка оттягивали волосы, приподнимая челку, и это создавало странное, почти забытое ощущение свободы. Перед ним, в двух шагах, была приоткрыта дверь в комнату, где совсем недавно уснули двое детей. Там пахло детским потом, свежим хлопком и немного — молоком. Слышно было их ровное дыхание: Мегуми иногда всхрапывал, а Цумики дышала почти бесшумно, как котёнок. Делить комнату на двоих — для него это было чуждо. Годжо вырос в огромных, пустых покоях, где эхо гуляло по паркетным полам, а кровать была размером с эту комнату. Но у Фушигуро было иначе: два футона впритык, изголовьями к стене, друг напротив друга, так что в любой момент можно было протянуть руку и коснуться плеча спящего брата или сестры. Сатору думал, что это, наверное, даёт чувство защищённости — знать, что кто-то дышит рядом в темноте, что ты не один. Внезапно мысль, острая и липкая, как паутина, впилась в мозг: хорошо, когда есть на кого положиться. Раньше у него был такой человек. Пальцы на руке, лежащей на колене, дрогнули — непроизвольный спазм. Он нахмурился, чувствуя, как в груди расползается то самое неприятное, густое чувство, похожее на закипающую смолу. Оно жгло изнутри, заставляло дышать чаще, и он цокнул языком, чтобы заглушить нарастающий гул в ушах. Нужно было выйти. Глотнуть воздуха. И не разбудить детей. Он поднялся бесшумно, почти беззвучно — привычка, выработанная годами. Дверь за собой прикрыл с осторожностью маньяка: сначала провернул ручку до упора, потом потянул на себя, следя, чтобы замок не щёлкнул. Снаружи его встретил вечерний воздух — прохладный, с горчинкой уличной пыли и сырости. Солнце уже клонилось к закату, и небо горело оранжевым и пурпурным, как разлитая по холсту акварель. Соседнее здание, облезлое, с выбитыми окнами, поймало последний луч и швырнуло его прямо в лицо Годжо — ослепительная вспышка, от которой глаза защипало, а в висках застучало. Он прикрыл лицо ладонью, но не надел очки. Не хотел. Сейчас эта тупая, пульсирующая боль была единственной вещью, которая мешала думать о том, как поступил с ним его лучший друг, и о том, как из-за его собственной ошибки погибла девушка, почти девочка, с ещё не успевшим ожесточиться взглядом. Сатору схватился за железный поручень лестницы. Металл был холодным и шершавым, покрытым слоем сухой, отслаивающейся краски. Она впилась в его ладони мелкими, колючими чешуйками, оставляя на коже россыпь грязи, которую потом будет трудно отмыть. Он сжал поручень так, что побелели костяшки, и подумал: как ни старайся счистить эти частички, они всё равно останутся — маленькие, острые, въевшиеся в поры, раздражающие кожу при каждом движении. В точности как память. Как предательство. Как чувство вины. Лёгкий ветерок, едва ощутимый, как чужое дыхание на коже, скользнул по его лицу. Он колыхнул светлые пряди, упавшие на лоб, и принёс с собой прохладу — такую обманчиво нежную, что Годжо на мгновение прикрыл глаза. Веки дрогнули, ресницы затрепетали, и он позволил себе эту маленькую слабость: просто стоять, чувствуя, как ветер остужает разгорячённую, стянутую внутренним напряжением кожу. Где-то вдалеке хлопнула дверь, залаяла собака, и эти звуки казались чужими, доносившимися из другого мира. Он хотел забыться, раствориться в этой секунде, вытеснить из головы всё, что грызло его последние дни. Но память оказалась крепче. Перед глазами, на внутренней стороне век, возникло лицо Сугуру. Сначала смазанное, как старая фотография, но с каждой секундой всё более чёткое — тёмные волосы, чуть прищуренные глаза, эта его полуулыбка, в которой всегда читалась насмешка над миром. Годжо видел его так ясно, будто тот стоял напротив, и слышал его голос, въевшийся в подкорку, повторяющийся с навязчивостью заезженной пластинки. «Ты самый сильный... потому что...» И дальше — та фраза, которую он не мог забыть, которая резала изнутри острее любого клинка. Руки, сжимавшие железный поручень, напряглись ещё сильнее. Металл жалобно скрипнул, и Сатору почувствовал, как сухая краска, отслаиваясь, впивается в ладони мелкими, острыми чешуйками. По телу пробежал зуд — не простой, а какой-то липкий, мучительный, будто тысячи муравьёв облепили каждый сантиметр кожи, вгрызаясь в поры, заставляя мышцы подёргиваться в беспокойном ритме. Он резко распахнул глаза, и в ту же секунду боль пронзила их — острая, пульсирующая, как разряд тока. Яркий оранжевый свет заката ударил по зрачкам, оставляя плывущие пятна перед глазами. Годжо шарахнулся назад, ударившись лопатками о стену, и сквозь стиснутые зубы вырвался сдавленный, гортанный звук — не то стон, не то ругательство. Дыхание сбилось. Странная, поверхностная одышка сковала грудь, лёгкие работали рывками, будто он пытался вдохнуть через вату. Голова пошла кругом, в ушах зазвенело — туго, навязчиво, как колокольный звон в пустом храме. Он медленно, чувствуя, как дрожат ноги, сполз по стене, опускаясь на прохладный, шершавый пол. Бетон отдавал холодом, который просачивался сквозь ткань брюк, но это почти не ощущалось — всё тело горело, покрытое липким потом. Ему нужен был голос. Чей-то живой голос, чтобы разбить эту звенящую тишину, в которой так громко звучали его собственные мысли. Он поднял руку и увидел, что пальцы дрожат — мелкая, нервная дрожь, которую невозможно скрыть. Годжо сухо, горько усмехнулся, провёл ладонью по лицу, стирая выступившую испарину, и полез в карман за телефоном. Экран вспыхнул, ослепив его на миг, и он нашёл нужный контакт наощупь, привычным движением. Сёко. Первый человек, который мог бы его понять. Или хотя бы не задавать лишних вопросов. Она ответила после третьего гудка. Годжо прижал трубку к уху и услышал сначала тишину, а потом её дыхание — ровное, спокойное, такое земное. — Мне скучно, — сказал он, стараясь придать голосу привычную ленивую интонацию. Но про себя он знал: он хотел сказать совсем не это. Он хотел сказать «мне больно» или «я не знаю, что делать дальше». Вместо этого он просто смотрел на свои дрожащие пальцы и ждал. — Поздравляю, — голос Сёко звучал приглушённо, с лёгким металлическим оттенком — наверное, на ней была медицинская маска. На заднем плане слышалось шуршание, похожее на перебирание бинтов или пластиковых упаковок. — Могу рассказать шутку. — Ты умеешь шутить? — фыркнул он, чувствуя, как уголки губ сами собой приподнимаются в насмешливой улыбке. — Ну давай, я слушаю. Оба они знали, что это игра. Оба пытались спрятать настоящие чувства за этой поверхностной болтовнёй, и оба знали, что у них это плохо получается. Но хотя бы так — хотя бы звук её голоса, даже приглушённый, даже сквозь маску, был лучше, чем эта давящая тишина снаружи. — Что общего между слепым гинекологом и щенком? — спросила она, и голос стал чётче — видимо, она приспустила маску, чтобы её было лучше слышно. Годжо закатил глаза, хотя она не могла этого видеть. Он знал ответ. Конечно, знал. Сёко уже рассказывала эту дурацкую шутку — тогда, в тот вечер, когда он впервые попробовал алкоголь. Опыт был ужасный: горький, обжигающий вкус, тошнота, и как итог — он теперь разбавлял любое крепкое спиртное, если вообще решался пить. В тот вечер они собрались в караоке, было шумно, было весело. Вокруг сидели те, с кем они уже никогда не соберутся так же. Он промычал что-то невнятное в трубку, и на его лице застыла обманчивая, натянутая улыбка. Свободная рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы. Тишина повисла в трубке — даже шорох у Сёко стих, будто воздух затаил дыхание перед драматической развязкой. — Мокрый носик, — ответила она, и в её тоне проскользнула улыбка — мягкая, тёплая, та, которую он уже знал. Годжо не сдержался. Он рассмеялся — сначала тихо, сдавленно, но потом громче, стараясь прикрыть рот рукой, чтобы не разбудить детей за стеной. Смех был хриплым, почти истеричным, но настоящим. Шутка была избитой, глупой, лишённой всякой логики, но именно такие — бессмысленные и смешные — и создают искреннюю улыбку в самые тёмные часы. Он смеялся, пока не заболели бока, пока не выступили слёзы, и вдруг почувствовал, как напряжение чуть отпустило, как гора с плеч сдвинулась на миллиметр. — Знаешь, ты отвратительна в этом плане, — выдохнул он, вытирая глаза свободной рукой. Она, кажется, пожала плечами — он услышал шорох ткани. И снова повисла тишина. Но эта была другой: не давящей, а скорее уютной, как старый плед, которым можно укрыться от холода. Единственным звуком было лёгкое шуршание с её стороны и ветер, всё ещё игравший его волосами. Они оба молчали об одном. Обходили стороной тему, которая жгла их с тех пор, как Сугуру ушёл. Никто не решался произнести его имя, никто не хотел вскрывать эту рану. Может, так и было лучше. Может, молчание — единственное лекарство, которое у них осталось. — Чёрт, — вдруг выдохнула Сёко, и голос её стал жалобным, почти по-детски капризным. — Я хотела сегодня встретиться с Утахимэ, но меня запрягли помогать с ранеными. Просто кошмар. Годжо напрягся, услышав это имя. Пальцы разжались, и он поёрзал на месте, ощущая, как по спине пробегает холодок. Утахимэ. Он не видел её тоже давно — слишком давно. И отчего-то при упоминании её имени в груди снова заныло. — Хорошие девочки ночью спят, — с нарочитым упрёком протянул он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Заткнись, Сатору, — отрезала она, и в голосе прорезалась настоящая досада. — Мы просто хотели посидеть у меня в комнате и поболтать. Попить чаю. Ничего такого. Он промычал в ответ, не зная, что сказать. С одной стороны, ему было искренне жаль подруг — у них теперь почти не было времени на встречи, особенно после того, как Утахимэ выпустилась. Но с другой — где-то глубоко внутри, в той тёмной части души, которую он старался не замечать, шевельнулось колющее облегчение. Они не встретятся. Она не будет сидеть с Сёко, смеяться, обсуждать свои девичьи секреты. Он не знал, почему это его задевает, но факт оставался фактом. — Где ты сейчас? — спросила Сёко, и голос её стал серьёзнее. Годжо опешил на секунду. Он моргнул, глядя на серый асфальт под ногами, на свои собственные ботинки, покрытые пылью. — Я сейчас с детьми, — сказал он, и не нужно было уточнять, о ком речь. Сёко всё знала. Было бы странно, если бы она не знала. — Они спят. Снова тишина. Но эта тишина не давила — она обволакивала, как тёплое одеяло, давала странное, почти невесомое спокойствие. Маленькая передышка в бесконечной гонке. — Я попрошу Утахимэ приехать к тебе, — сказала она вдруг, и голос её был твёрдым, не терпящим возражений. — Что? — Годжо подскочил на месте, глаза округлились. Сердце пропустило удар. Но в глубине души он уже знал: Утахимэ не согласится. Она никогда не соглашалась на подобное. — Пусть немного развеется, — Сёко говорила спокойно, но в голосе проскальзывала забота. Может, она просто не хотела оставлять подругу одну. Может, она знала то, чего не знал он. — Она не согласится, — ответил Годжо, и в голосе проскользнула горечь, которую он не успел скрыть. Он даже не заметил, что произнёс это вслух. Сёко фыркнула в трубку: — Жди её. И сбросила вызов. В телефоне раздались протяжные, настойчивые гудки — пустые и бесконечные, как дорога в никуда. Медленно, словно в замедленной съёмке, он отодвинул телефон от уха и уставился на экран. Свет от дисплея отражался в его голубых глазах, но взгляд был рассеянным, скользящим по списку контактов. Он ждал, что Сёко передумает, что позвонит снова и скажет: «Это была шутка». Но экран погас, и тишина вернулась. Годжо выдохнул — шумно, с хрипотцой, откинул голову на стену и закрыл глаза. Холодный бетон прижался к затылку, и он сунул телефон обратно в карман, чувствуя, как в груди разливается странная смесь надежды и обречённости. Он не знал, что она скажет Утахимэ. Не знал, чем она сможет её заманить. Но где-то в самой глубине души, там, где всё ещё теплилась искра, он надеялся. Надеялся вопреки всему. Взгляд Годжо лениво скользнул по железному навесу, что козырьком нависал над входом. Ржавчина, въевшаяся в металл за долгие годы дождей и сырости, раскрасила его причудливыми рыжими узорами — хаотичными, похожими на пятна на шкуре дикого зверя. Кое-где краска вздулась пузырями, отслаиваясь хрупкими чешуйками, и Сатору вдруг подумал, что этот навес — точь-в-точь как он сам: снаружи держится, а внутри уже давно изъеден коррозией. Он отвёл взгляд, но образ остался перед глазами, навязчивый и горький. Мысли вернулись к Сёко. Он не знал, чем она собиралась шантажировать Утахимэ, чтобы та согласилась приехать к нему. Может, у неё был какой-то компромат, может, она просто умела давить на жалость — Годжо знал, что Сёко может быть убедительной, когда хочет. Но в глубине души он понимал, что не заслуживает этого визита. И всё же при воспоминании об Утахимэ уголки его губ сами собой дрогнули. Он представил её раскрасневшееся, хмурое лицо — когда она злилась, на её щеках проступал яркий румянец, брови сдвигались к переносице, а глаза загорались опасным блеском. Ему нравилось злить её. Нравилось наблюдать, как эта серьёзная, собранная девушка теряет контроль, как её голос повышается на полтона, как она начинает жестикулировать, пытаясь доказать свою правоту. Это было забавно, почти по-детски, и он никогда не упускал возможности вывести её из равновесия. Но мысли о близости, о том, чтобы остаться с ней наедине, вызывали в груди неприятный холодок. Годжо мог пересчитать по пальцам все случаи, когда они были вдвоём. И каждый раз это было либо совместное задание — мрачное, кровавое, тяжёлое, — либо наказание от Яги. Чаще всего они писали объяснительные после очередного скандала на занятии, когда его шутки заходили слишком далеко, а Утахимэ, вместо того чтобы промолчать, вступала в перепалку. Их встречи всегда были обставлены формальностями, за ними всегда стояли обязанности или наказания. Но чтобы просто погулять, чтобы зайти в кафе, чтобы поболтать о пустяках — такого никогда не было. И это знание саднило где-то под рёбрами, острое и неприятное. Он не стал бы инициатором таких встреч — он слишком боялся отказа, слишком боялся услышать «нет» в ответ на предложение, которое ему самому казалось нелепым. Но от осознания, что они никогда не могли просто побыть вдвоём, что у них не было этого права, внутри разрасталась пустота, вязкая и холодная. Может, он ошибался? Может, он просто выдумал их дружбу, как выдумывал многие вещи в своей жизни? Может, его отношения с Сугуру тоже были лишь плодом воображения, красивой иллюзией, которую он сам же и создал? Годжо цокнул языком, снова ловя себя на мысли о лучшем друге. Это было как заноза — стоит задуматься, и она впивается глубже. Он поджал колени к груди, обхватив их руками, и упёрся лбом в сложенные запястья. Лоб был горячим, руки — прохладными, и он начал слегка постукивать головой об скрещённые руки, слабо, почти машинально, словно пытался выбить из черепа лишние мысли. Каждый удар отдавался глухой болью в висках, но эта боль была лучше той, что грызла изнутри. Солнце тем временем продолжало свой путь к горизонту. Небо наливалось густыми фиолетовыми и лиловыми красками, словно кто-то разлил по нему чернила. Первые звёзды, ещё робкие и бледные, начинали проступать сквозь уходящий свет. Холодный ветер, посвежевший с наступлением сумерек, приятно щекотал растрёпанные пряди его волос, играл с ними, укладывая в причудливые узоры. Воздух был прозрачным и чистым, с едва уловимым запахом увядших листьев и мокрой земли. Он повернул голову, вслушиваясь в тишину. Вокруг было пусто. Ни шума машин, ни голосов, ни шагов. Только ветер и далёкий лай собаки где-то в глубине квартала. С досадой, которая обожгла горло, Сатору понял, что был прав. Утахимэ не придёт. Она не та, кто станет бегать по его первому зову. Голубые глаза прикрылись, и в груди снова защемило — это неприятное, давящее чувство, словно кто-то сжимает рёбра тисками. Но вдруг, где-то на грани слышимости, послышался звук. Торопливый, дробный стук каблуков об асфальт — ритмичный, быстрый, всё приближающийся. Годжо резко оторвал голову от рук, напрягся, всматриваясь в вечернюю мглу. Сердце забилось быстрее, и он почти физически почувствовал, как кровь приливает к лицу. Сначала он увидел лишь силуэт — тёмный, движущийся по тропинке со странной целеустремлённостью. Ноги, обутые в ботинки на невысоком каблуке, быстро перебирали по асфальту, широкие алые штаны развевалась на ветру. Годжо не мог поверить своим глазам. Может, из-за головной боли начались галлюцинации? Может, это просто игра света и теней, розыгрыш уставшего мозга? Но силуэт приближался, обретая чёткость. Тёмные волосы, собранные в два хвостика, ритмично покачивались из стороны в сторону. Щёки, раскрасневшиеся от быстрой ходьбы, горели на фоне бледной кожи. Взгляд — серьёзный, сосредоточенный, устремлённый вперёд, прямо на него. В руке — белый пакет, который шуршал при каждом шаге, а сбоку красовалась яркая маркировка продуктового магазина. Годжо почувствовал, как на его губах проступает улыбка — не насмешливая, не ироничная, а почти детская, полная изумления. Он не знал, смеяться ему или плакать. Скорее первое — от неверия в то, что происходит. Она поднялась по железной лестнице, и каждый её шаг отдавался звоном в его голове, отчётливым и чистым, как колокольчик. Металл вибрировал под её ногами, и этот звук эхом разносился по пустынной улице. И вот она стоит перед ним, глядя сверху вниз. Их взгляды встретились, и в ту же секунду её лицо чуть расслабилось — исчезла та напряжённая складка между бровей, исчезла сосредоточенность, и её глаза, карие, с тёплым оттенком карамели, стали мягче. Годжо всегда находил её глаза завораживающими. В них хотелось смотреть, хотелось тонуть, растворяться в этой тёплой глубине, как в янтаре. — Привет, — сказала она, и голос её был на удивление спокоен. Всё тот же стальной оттенок, который он знал так хорошо, но сейчас в нём проскальзывала едва уловимая нотка — нежности, или, может, робости. Он не мог понять. — Привет, — ответил он, и собственный голос прозвучал слишком тихо, почти шёпотом. Совсем не так, как обычно — не громко, не раздражающе, не с той привычной самоуверенностью. Это был голос человека, который растерялся. Между ними повисла тишина. Но странно — она не была напряжённой, как могло бы показаться. Скорее неловкой, как пауза между словами, которые никак не находились. Утахимэ помялась на месте, переминаясь с ноги на ногу, и Сатору заметил, как она сжала пакет чуть крепче. Затем, словно приняв решение, она опустилась на пол рядом с ним — плавно, без лишней суеты, поджала ноги к груди и поставила пакет между ними, как барьер или как мостик. Годжо невольно скользнул взглядом по пакету, пытаясь разглядеть, что внутри, но видел лишь мутные силуэты — цветные упаковки, которые шуршали и переливались в свете уходящего солнца. Он откинулся на стену позади, вытянув одну ногу, чувствуя, как холодный бетон приятно давит на позвоночник. Он всё ещё не мог поверить, что Утахимэ сидит рядом. Что она пришла. Значит, у Сёко действительно был весомый компромат — или она просто знала, какие рычаги нажать. Он тихо, почти беззвучно хихикнул, глядя на горизонт, где последние отблески солнца умирали в фиолетовом мареве. Утахимэ повернула к нему голову. Бровь была вопросительно приподнята, и Годжо видел, как на её лице проступает привычное раздражение. — Я не ожидал, что ты придёшь, — сказал он, не глядя на неё. — Честно говоря, думал, что ты не согласишься. Она хмыкнула — коротко, с лёгкой усмешкой, и её лицо приобрело нейтральное выражение. — Сёко попросила, — просто ответила она, и в этом «просто» было столько смысла, что Годжо невольно улыбнулся. — И это Сёко сказала тебе купить? — он кивнул на пакет, и в его голосе проскользнула лёгкая насмешка. Утахимэ вздрогнула, и на её щеках проступил лёгкий румянец, который она явно пыталась скрыть. — Это для детей, не для тебя, — сказала она, вздёрнув нос с той упрямой грацией, которая была ей так свойственна. — Дети спят, — отозвался он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти невесомая улыбка. Утахимэ фыркнула в ответ, подперев рукой щёку и опираясь локтем о колено. Жест был естественным, почти интимным, и Годжо вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится видеть её такой — расслабленной, уставшей, но всё ещё упрямой. Она была здесь, рядом, и это было важнее всех шуток на свете. Ветер снова шевельнул их волосы, принося прохладу и запах приближающейся ночи. И Сатору почувствовал, как в груди, на месте той зудящей пустоты, начинает распускаться что-то тёплое, почти забытое. Снова тишина опустилась на них, плотная и бархатистая, нарушаемая лишь слабым шелестом пакета, который вздыхал от каждого дуновения ветра. Лёгкий скрип полиэтилена казался единственным живым звуком в этом застывшем мире. Краем глаза Годжо заметил, как лицо Утахимэ постепенно расслабилось — исчезла та привычная напряжённая складка между бровей, уголки губ чуть приоткрылись, и черты стали мягче, почти нежными. Её взгляд устремился куда-то вперёд, в одну точку, словно она видела что-то там, в сгущающихся сумерках, что было невидимо ему. Он хотел заговорить. Несколько раз он открывал рот, ловил воздух, готовый вытолкнуть слова, но они застревали где-то в горле, превращаясь в беззвучные комья. Язык казался чужим и тяжёлым. Сатору не знал, с чего начать. Слишком мало было у них общих тем за все эти годы. Он знал лишь, как её раздражать, как выводить из себя, как доводить до того самого хмурого, раскрасневшегося лица. Но говорить с ней по-настоящему, о чём-то личном, о чём-то важном — этому он никогда не учился. И сейчас эта неловкость, это неумение давили на грудь тяжелее любого проклятия. — Ты непривычно тихий, — её голос прозвучал как гром в этой хрупкой тишине. Годжо вздрогнул — он не ожидал, что она заговорит первой. — Сёко была права. Тебе грустно. Последняя фраза ударила его, как пощёчина. Странное, острое раздражение вспыхнуло где-то под рёбрами, обжигая изнутри. Он сжал руки в кулаки, коротко и резко ахнув, будто его ударили под дых, и резко повернулся к ней лицом. Их взгляды встретились, и он почувствовал, как в висках пульсирует знакомая боль. — Мне не грустно, — его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. Он сам не знал, почему её слова задели его так глубоко. — Я знаю, что такое грусть. То, что я чувствую сейчас — это не грусть. Он хотел добавить что-то ещё, объяснить, но Утахимэ уже повернула голову к нему, и в её взгляде появилось то самое выражение, которое он видел у Цумики, когда та смотрела на Мегуми. Настороженность, граничащая с волнением. Тихая, безмолвная забота, которая не требует слов. Она переживает за него. Искренне. По-настоящему. Ком в горле сжался так сильно, что стало трудно дышать. Сатору не выдержал её взгляда — слишком пронзительного, слишком понимающего. Он опустил глаза, уставившись на тёмные, маслянистые пятна на бетонном полу. Грязь, въевшаяся в шероховатую поверхность, казалась такой же липкой и вездесущей, как и его собственные мысли. Он подумал: эта грязь будет не так заметна на его тёмной униформе, но на ярко-красных штанах Утахимэ она оставит бурые, некрасивые разводы. Она будет ворчать, пытаясь их отстирать, будет тереть ткань до дыр, ругая его за то, что он усадил её на грязный пол. Но она всё равно села. Она была готова окунуться в эту грязь вместе с ним, в месиво, к которому он уже давно привык. И от этого осознания в груди стало тепло и больно одновременно. Лёгкое шевеление с её стороны привлекло его внимание. Он поднял голову как раз в тот момент, когда руки Утахимэ потянулись к его макушке, туда, где покоились очки. Годжо замер, боясь даже дышать, словно она была дикой птицей, которую мог спугнуть любой неосторожный жест. Её пальцы — прохладные, мягкие, пахнущие мылом и чем-то сладким, ванильным — легко коснулись его волос. Она взяла очки и медленно, почти торжественно опустила их на его глаза. Тёмные стёкла мягко притупили цвета, приглушили яркий свет заходящего солнца, и пульсация в висках, которая всё это время нарастала болезненной волной, начала стихать, превращаясь в глухой, почти комфортный гул. Но даже через тёмные линзы Сатору видел её лицо: сосредоточенное, серьёзное, с чуть приоткрытыми губами. Она поправила его чёлку — легонько встряхнула пряди, укладывая их на место. Жест был невесомым, почти случайным, но Годжо почувствовал, как сердце пропускает удар, а на щеках проступает предательский румянец. Он не дыша, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот миг, когда её пальцы касались его кожи, когда она заботилась о нём так естественно, будто делала это всю жизнь. — Сёко говорила, что у тебя голова начинает болеть, если долго не носить очки, — сказала она, и голос её звучал чуть смущённо. Она отвела взгляд, уставившись куда-то в сторону, на те же тёмные пятна на полу, что и он минуту назад. Её ресницы дрогнули, и Сатору заметил, как она слегка покраснела. Тяжесть в голове действительно начала притухать. Но Годжо знал: это не из-за очков. Он неотрывно смотрел на девушку перед собой — на её волосы, тёмные и мягкие, которые обрамляли лицо, на несколько прядей, трепетавших на ветру, на её фарфоровую кожу, на которой играл розовый оттенок. Она подняла взгляд, и в её карих глазах, с оттенком расплавленной карамели, отразились последние лучи заката. Они горели там, в этой тёплой глубине, как маленькие солнца. Сатору сглотнул — в горле было сухо, как в пустыне. Внезапное, почти болезненное желание обнять её, прижать к себе, почувствовать тепло её тела и биение её сердца на своей груди, захлестнуло его с такой силой, что закружилась голова. Ладони зачесались, и он начал сжимать и разжимать пальцы, пытаясь унять этот липкий, навязчивый зуд. Слова сами собой сорвались с губ, прежде чем он успел их обдумать: — Можно мне взять тебя за руку? Голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. Он сам испугался того, как отчаянно это прозвучало. Возможно, другого шанса не будет. Возможно, сейчас или никогда. Утахимэ замерла. На её лице отразилась целая гамма эмоций — удивление, растерянность, лёгкое замешательство. Брови сдвинулись к переносице — тот самый жест, который он видел тысячи раз, когда она раздражалась на него. Но в этот раз в её глазах было что-то ещё. Колебание. Нерешительность. Она смотрела на него, и он видел, как она думает, взвешивает, сомневается. А затем, медленно, словно принимая самое важное решение в своей жизни, она протянула ему руку. Годжо не стал ждать. Он аккуратно, но уверенно вложил её ладонь в свою. Пальцы её были прохладными — кончики чуть влажными от волнения. Он ощутил хрупкость её костей, нежность кожи, и у него перехватило дыхание. Его большая рука почти полностью скрыла её ладонь, и он начал играть с её пальцами, перебирать их, трогать каждый сустав, каждую складочку. Они были такими маленькими, такими нежными по сравнению с его грубыми, мозолистыми пальцами. Он переплёл их пальцы, сжал крепко, но осторожно, боясь сделать больно. Тепло её кожи начало медленно просачиваться в его ладонь, согревая его изнутри, прогоняя холод, который поселился там из-за его хаотичных мыслей. — У тебя такие маленькие ладони, — сорвался с его губ тихий смешок. Он не хотел звучать насмешливо, но слово сами вырвались наружу, пропитанные восхищением. Утахимэ сжала его руку в ответ — несильно, но ощутимо. Её большой палец начал нерешительно поглаживать его кожу, скользить по шрамам и мозолям, которые покрывали его ладонь. Её прикосновения были такими робкими, почти пугливыми, но в них чувствовалась забота. — Просто у тебя они большие, — возразила она, и в голосе проскользнула привычная упрямая нотка. Даже сейчас, в этот почти интимный момент, она не могла не спорить. Он улыбнулся — тепло, искренне. Она была такой в своей манере. Упрямой, колючей снаружи, но такой нежной внутри. Она поёжилась от нового порыва ветра. Дрожь пробежала по её телу, и Годжо почувствовал, как её пальцы дрогнули в его руке. Он перевёл взгляд на стену дома, за которой спали двое детей, оставленных на его попечение. На улице становилось холоднее. Солнце почти скрылось за горизонтом, и на небе одна за другой зажигались первые звёзды — робкие, бледные, как намёк на что-то светлое. Он не хотел отпускать её. Знал, что, скорее всего, она вернётся в колледж, в пустую комнату, будет ждать возвращения Сёко, и они будут перешёптываться о чем-то своём, девичьем. С Годжо же ей было не о чем говорить. Он не мог предложить ей ни весёлой болтовни, ни сплетен, ни уютных разговоров за чашкой чая. Но он всё равно решил попытаться. — Может, зайдём внутрь? — его очки соскользнули на кончик носа, и его пронзительные голубые глаза открылись на мгновение, прежде чем он поправил их. Он ждал, готовый услышать отказ. Утахимэ замерла. Её лицо было полно колебаний — она то хмурилась, то отводила взгляд, то снова смотрела на него. Её рука чуть заметно дрогнула в его ладони, и он почувствовал, как она сжимает и разжимает пальцы, обдумывая ответ. Она снова посмотрела на их переплетённые руки — и в её взгляде промелькнуло что-то тёплое, почти уязвимое. Ресницы дрогнули, она глубоко выдохнула, и воздух вышел из её лёгких с лёгким, почти неслышным звуком. — Хорошо, — ответила она. Это слово было тихим, почти робким, сорвавшимся с её губ вместе с дыханием. Годжо помог ей подняться, не разжимая руки. Она качнулась, стоя на затекших ногах, и оперлась на его плечо, чтобы удержать равновесие. Он почувствовал тяжесть её тела, тепло её плеча под своей ладонью, и сердце забилось чаще. Они вошли в прихожую, и ему пришлось отпустить её руку, чтобы запереть дверь. Он почувствовал, как пусто стало в ладони, как холодно без её тепла. Утахимэ разулась аккуратно, поставив ботинки ровно, носком к двери. Годжо же сбросил свою обувь небрежно — ботинки упали вкривь и вкось, один на другой. Она посмотрела на это с укоризной, нахмурившись, но ничего не сказала. Только покачала головой, и на её губах мелькнула едва заметная, усталая улыбка. Он вошёл в квартиру первым, приглашая её следовать за собой. Сатору обернулся и встретился с ней взглядом. Она стояла в полутьме прихожей, и в её глазах горел отблеск уличного фонаря. Она была здесь. Внутри. И в груди у него впервые за долгое время стало тепло и спокойно. Как ни странно, но внутри этой тесной, пахнущей деревом и старым ковром квартиры, они оба будто сбросили невидимые маски. Исчезла та неловкость, что висела между ними на улице, уступив место чему-то более тёплому и настоящему. Годжо бесшумно скользнул в спальню, где крепко спали дети. Мегуми раскинулся на футоне, одеяло сползло до пояса, обнажая детскую майку, сбившуюся на животе. Одна его рука была закинута за голову, другая безвольно лежала на подушке — он спал так беззаботно, как могут спать только дети, которым ещё неведомы настоящие страхи. Цумики лежала на боку, поджав колени к груди, лицом к стене. Её дыхание было ровным и тихим, почти неслышным, словно она боялась занимать слишком много места в этом мире. Годжо задержался на мгновение в дверном проёме, вглядываясь в их тени, освещённые слабым уличным светом, просачивающимся сквозь щель в шторах. Он поправил одеяло на плече Мегуми, коснувшись кончиками пальцев его тёплой спины, и почувствовал, как мальчик вздохнул во сне, улыбнувшись чему-то своему. Сердце сжалось от странной, щемящей нежности. Затем он бесшумно прикрыл дверь, оставляя их в их детском, безмятежном мире, и вернулся в гостиную. Утахимэ стояла посреди комнаты, держа в руках пакет, и смотрела на него с лёгкой робостью. Теперь она позволила ему заглянуть внутрь. Годжо сунул голову в пакет и почувствовал, как внутри разливается странное, почти ребяческое удовлетворение. Там лежали его любимые конфеты — карамельки в золотистых обёртках, которые он всегда брал в автоматах, и шоколадные батончики, которые он уплетал за обе щеки после сложных заданий. А рядом — детские сладости: мармеладки в форме мишек, печенье с глазурью и фруктовые соки в маленьких коробочках. Она помнила. Она знала. Или спросила у Сёко. Но факт оставался фактом: она принесла то, что любил он, и то, что понравится детям. Годжо долго смотрел на неё, не говоря ни слова. В его взгляде танцевала лукавая, тёплая усмешка, которая медленно расплывалась по губам. Он видел, как она смущается под его пристальным взглядом, как на её щеках проступает тот самый румянец, который он так любил. Она отвела глаза, принялась рассматривать потёртый ковёр под ногами, переминаясь с ноги на ногу. И это молчаливое, почти детское смущение заставило его улыбнуться ещё шире. Как-то незаметно, словно по волшебству, между ними завязался разговор. Самый обычный, ничем не примечательный — о прошлых заданиях, о том, как Утахимэ чуть не провалилась в болото на одной из миссий, о смешных случаях на занятиях. Она рассказывала, как хотела бы сходить в торговый центр, потому что там сейчас огромные скидки на одежду, и её глаза загорались при упоминании распродаж. Годжо слушал её с полуулыбкой, отмечая про себя, как она оживает, когда говорит о чём-то простом, не связанном с проклятиями и смертями. И вдруг, сам не ожидая от себя, он высказал желание пойти с ней. Она удивлённо моргнула, потом нахмурилась, а затем долго отнекивалась, говоря, что это странно, что он будет мешать. Но он настаивал, уговаривал, и в конце концов она сдалась, но с условием: вместе с ними пойдёт Сёко. «Ничего, — подумал Годжо, чувствуя, как в груди разрастается тёплое, почти запретное чувство, — будет и наш день». Вечер незаметно перетекал в ночь. Свет за окнами становился всё темнее, и в комнате воцарился полумрак, расцвеченный оранжевыми бликами уличных фонарей. Они сидели на полу, пили чай, который он заварил, чтобы согреть её — простой, чёрный, с ложкой мёда. Она держала кружку обеими ладонями, грея замёрзшие пальцы, и пар поднимался над её лицом, оседая на ресницах мелкими капельками. Годжо смотрел на это и чувствовал, как внутри нарастает какая-то странная, безрассудная смелость. В какой-то момент, сам не поняв, как это вырвалось, он услышал свой собственный голос: — Оставайся. Слова повисли в воздухе, и он осознал, что сказал это, только когда увидел её удивлённый взгляд. Пальцы невольно сильнее сжали кружку, и он услышал, как хрупкий фарфор жалобно скрипнул под его натиском. На лице застыла обманчиво весёлая улыбка, но внутри всё сжалось в комок — он корил себя за излишнюю настойчивость, за эту дурацкую смелость, которая могла всё испортить. Сердце билось где-то в горле, и он уже готов был рассмеяться, отшутиться, сказать, что пошутил, но... Утахимэ медленно перевела взгляд на окно. За ним была глубокая, непроглядная ночь — тёмные силуэты деревьев, редкие огни в окнах соседних домов, пустая улица. Ей было далеко идти, одной, по темноте, через неблагополучный район. Она снова перевела взгляд на него, что-то дрогнуло в её карих глазах, и она выдохнула так тихо, что он едва услышал: — Хорошо. Годжо почувствовал, как с плеч сваливается невидимая гора. Он быстро поставил кружку на пол — руки предательски дрожали — и поднялся. Найти запасной футон оказалось просто: он лежал в шкафу, свёрнутый в плотный рулон, пахнущий нафталином и чистой тканью. Разложить его было ещё проще — Годжо расправил матрас, похлопал по нему ладонью, проверяя мягкость. Но чтобы уместить два футона в одной комнате, пришлось повозиться. Они отодвигали небольшой столик ближе к стене, стараясь двигаться бесшумно, чтобы не разбудить детей. Каждое движение было наполнено сдерживаемым смехом и шёпотом. В какой-то момент с края стола, словно назло, свалился тяжёлый учебник по математике и с глухим, неприятным стуком приземлился прямо на ногу Годжо. Он замер, сжав губы в тонкую белую линию, пытаясь подавить крик, который рвался из груди. Боль была острая, пульсирующая, и он схватился за ногу, шипя сквозь стиснутые зубы. Утахимэ прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать смех — её плечи тряслись, глаза блестели, и она выглядела такой живой, такой настоящей в этот момент. Он был рад, что эта дурацкая, болезненная случайность вызвала у неё улыбку. Она даже подошла ближе, присела на корточки и, коснувшись его плеча, искренне спросила: — Ты в порядке? — В полном, — прохрипел он, чувствуя, как от её прикосновения по коже пробегает электрический разряд. Запасной одежды для неё не нашлось. Годжо предложил свою рубашку, но Утахимэ наотрез отказалась — она мило краснела, топталась на месте, перебирая край своей одежды, и упрямо мотала головой. Ей пришлось спать в лёгкой, тонкой рубашке, сняв остальные слои своего одеяния мико. Годжо же скинул только пиджак, оставшись в штанах и рубашке — он знал, что утром будет выглядеть мятым и неопрятным, но ему было всё равно. Он лежал на футоне, глядя в потолок, и чувствовал, как от близости Утахимэ по телу разливается странное, почти забытое тепло. Даже сейчас, посреди глубокой ночи, он не мог думать ни о чём, кроме девушки, спящей напротив. Их разделяло расстояние в вытянутую руку — всего полметра, но для него это было целой вселенной. Утахимэ лежала на боку, укутавшись в одеяло, поджав колени к груди. Она повернулась к нему лицом — во сне её черты расслабились, стали ещё мягче, почти детскими. Дыхание было ровным и тихим, и он слышал, как она тихо посапывает — этот звук был таким мирным, таким домашним, что у него сжалось сердце. Её тёмные волосы разметались по подушке, и одна прядь упала на щёку, касаясь ресниц. Ему хотелось убрать её, коснуться её лица, но он боялся спугнуть это хрупкое мгновение. Перед сном она обещала приготовить утром блинчики для детей. Годжо подразнил её, сказав, что она явно пытается подлизаться к ним и забрать опеку. Она, сонно улыбнувшись, назвала его дураком — в голосе звучала такая знакомая, тёплая усталость, что он засмеялся в ответ. Этот обмен словами был таким лёгким, таким естественным, будто они делали это всю жизнь. Впервые за последние недели — может, даже месяцы — Годжо не чувствовал головной боли. Та пульсирующая тяжесть в висках, которая стала его постоянным спутником, исчезла. Голова была свободна от дурных мыслей, от самобичевания, от липких, навязчивых образов прошлого. Внезапно он подумал о двух детях, спящих в соседней комнате — они тоже лежат друг напротив друга, чувствуя дыхание друг друга, зная, что они не одни. Он отметил про себя, что сейчас находится в похожей ситуации. Оказывается, делить одну комнату на двоих может быть не просто терпимо — это может быть приятно. Успокаивающе. Целительно. Тишина вокруг была идеальной. Она не давила, не пугала — она отражала то спокойствие, которое наконец поселилось у него в груди. Он прикрыл глаза, вдыхая запах её шампуня — сладкий, ванильный, с ноткой цветов, смешанный с запахом старого дерева и бумаги. Он чувствовал, как сон медленно окутывает его, мягкий и тёплый, как одеяло. И в последний момент, уже проваливаясь в дремоту, Годжо поймал себя на мысли: Утахимэ могла бы занимать это место в такие ночи. Не раз. Не два. А всегда. Он хотел бы повторить это снова. И снова. Он хотел бы, чтобы она была рядом, когда тишина становится слишком громкой, когда мысли становятся слишком тяжёлыми. Впервые за долгое время он позволил себе мечтать о чём-то таком простом и таком невозможном. И, проваливаясь в сон, он улыбнулся.