Dacă tu rămâi

Январь в Москве в этом году выдался довольно суровым – температура «за бортом» сталинки в спальном районе не поднималась выше минус пятнадцати градусов, но Арсение это не слишком волновало: он вообще почти не выходил из дома, потому что по-прежнему ощущал себя опустошённым и обессиленным, хотя, несомненно, намного лучше, чем полгода назад, когда Агнес скандальным образом сорвала их венчание, заставив Арсение воссоединиться, наконец, с Даном, из-за ссоры с которым Арсение наворотил столько, что вряд ли теперь сможет расхлебать до конца жизни. Как минимум, на его плечах теперь лежала пожизненная ответственность за новую жизнь, за человека, которого он привёл в этот мир, совершенно не соображая, насколько это, чёрт возьми, серьёзный шаг. Он мог бы сказать, что любит сына – это не было бы неправдой. Но само его существование было для Арсение немым укором, обнажившей свой оскал совестью, напоминанием о годах, которые он не просто потерял в ссорах с любимым человеком – а о том, как он своей дурацкой местью заставил и его, Дана, упасть на самое дно, и сам оскотинел. А теперь они оба расплачивались здоровьем физическим и душевным за их последнюю затяжную ссору длиной почти в пять лет. Им приходилось разлучаться довольно часто, но, каждый раз, воссоединяясь, они бережно собирали себя по кусочкам. И теперь воплотили в жизнь тот страшный в своей циничности план о январских праздниках в Москве – Дан, в конце концов, согласился, но жили они всё равно на квартире у Арсение, ведь элитный район с жилищем Дана всё ещё мог привлечь внимание довольно богатых и влиятельных соседей. Здесь же, на севере Москвы, они были парадоксальным образом в безопасности, несмотря на всю опасность, которую сейчас представлял собой этот город. У них снова было почти три недели вместе, практически безвылазно – ещё одна маленькая ступенечка наверх, из ада и беспросветности, в который они оба провалились, не желая слышать и слушать друг друга. За окнами брезжило московское утро, давящее своей урожающе-праздничной атмосферой, пытавшейся разбавить окружавшую их авторитарную серость, но Арсение не выглядывал наружу; сейчас он сидел на бортике ванны, вцепившись ладонями в холодный чугун и глядя вникуда пустым взглядом. Дан освободил ему комнату, чтобы Арсение мог совершить свой утренний туалет и немного привести себя в порядок, но он смог лишь почистить зубы, а потом силы покинули его. Алкоголизм привёл к печальным последствиям: периоды просветления у Арсение чередовались с тяжёлой апатией, временами давившей на него с силой могильной плиты, и он, пересиливая себя, выкладывал в Инстаграм посты с чёрно-белыми фотографиями и грустными треками – по настоянию Дана – чтобы не пропадать из сети насовсем и немного выплёскивать эти чувства, но это не всегда помогало. И вот сегодня его снова накрыл этот приступ апатии, так что он уже минут десять просто сидел неподвижно и тупо пялился в стену, невидящим взглядом уперевшись в полотенцесушитель, на котором висело два полотенца – символ их с Даном уютного воссоединения, которое продолжалось, даже несмотря на непростое состояние обоих. За дверью раздались шаги, и вскоре в дверном проёме показалось лицо в обрамлении пышной гривы дановых кудрей. Его очки в тонкой оправе блеснули в свете ламп. – Ты тут уснул, что ли? – переспросил Дан. – Я уже хотел ставить кофе... Арсение насупленно посмотрел на него из-под бровей. Дан вздохнул и, зайдя внутрь, просто обнял сидящего на ванне возлюбленного, прижимая его голову к своей груди. Они по-прежнему многое понимали друг о друге без слов, и Дан, конечно, прекрасно знал, как тяжело даётся Арсение выход из его непотребного состояния, потому что и сам переживал сейчас не лучшие моменты своей жизни. – Ты зубы почистил? – спросил Дан негромко, мягко покачивая Арсение в объятиях. – Угум. – Надо ещё побриться, – сказал Дан мягко, но настойчиво: оба знали, что нуждаются друг в друге, чтобы двигаться дальше, в том числе, чтобы, когда кому-то становится лучше, он мог подталкивать к действию того, кто обессилел. И Арсение был безумно благодарен Дану за его попытку, но знал, что даже его любящие увещевания сейчас вряд ли помогут, так что он просто помотал головой и, смяв пальцами худи на спине Дана, глубже зарылся носом в его тощую грудь. Это было его, Арсение, лимонно-жёлтое худи, в котором он дал то скандальное интервью и обозвал Дана на весь мир последними словами, а теперь Дан таскал его на себе, не снимая. Оно было ему практически безразмерно большим в ширину – только рукава коротковаты – и Дан всё ещё постоянно мёрз, поэтому даже спал в нём порой, несмотря на свою любовь к наготе во время сна. – Арс, надо, – повторил Дан. – У тебя скоро борода вырастет. Арсение скептически хмыкнул. – Буду бородатым – всё, разлюбишь? – грубовато сострил он. – Нет, – Дан поцеловал его в макушку, и Арсение услышал в его голосе улыбку – а затем и почувствовал её в поцелуе. – Сам тебя побрею. С этими словами он отстранился и направился к шкафчику над раковиной. Арсение с каким-то благоговейным ужасом наблюдал, как Дан достал пену для бритья и станок, и сипло воскликнул: – Э-э, пошутили и хватит! – А я не шучу, – всё ещё мечтательно улыбаясь, отозвался Дан. – У тебя руки могут начать трястись, – хмуро заметил Арсение. – Я буду осторожен. В конце концов, это же не бритва цирюльника, м? Ну же, Арс... Доверься мне. Арсение хотел продолжать спорить, но он силой воли унял своё раздражение и нежелание проводить какие-либо гигиенические процедуры. Он понимал, что это нужно не только ему, но и Дану, что его любимый хотел сделать это для него. И что самому Дану этот простой жест тоже был полезен для душевного здоровья. И Арсение был готов перетерпеть это ради него. Дан тем временем нанёс ему на щёки пышную пену, смазал верхнюю губу и, осторожно приподняв большим пальцем кончик его носа, провёл лезвием по отросшей щетине. Арсение любовался его сосредоточенным лицом, его полуночно-чёрными глазами за стёклами очков, наслаждаясь его осторожными прикосновениями, и вдруг ощутил что-то странное, почти незнакомое в теле. Забота и обходительность Дана пробуждали в нём необычные ощущения: Арсение показалось, что из каждой клеточки его тела начало исходить тепло, оно мягкими волнами прокатилось от кончиков пальцев до груди, а затем потекло дальше, скапливаясь внизу живота, и только тогда Арсение с удивлением осознал, что это было. Телесное желание. Оно пробудилось в нём впервые за несколько лет... Не то желание, которое можно унять механически, а настоящее, чувственное, нежное, и впервые в жизни оно не захлестнуло Арсение с головой, как неистовая горячая волна, что отключает рациональное мышление, а было похоже на бутон распускающегося цветка, прекрасное, но хрупкое, тягуче-осторожное, словно спрашивавшее разрешения у тела Арсение, готово ли оно принять эти полузабытые ощущения. И всё это только от ласковых рук Дана и его намерения позаботиться. От одного только факта, что они оба были так уязвимы сейчас – до сих пор – обнажённые друг перед другом психологически, открытые до предела... Это было просто невероятно. И эти токи тепла, распространявшиеся по телу, смывали напряжение и апатию, только что владевшие существом Арсение. Дан тем временем закончил бритьё, взял полотенце с полотенцесушителя и, намочив его тёплой водой, провёл по щекам Арсение, убирая остатки пены, а потом достал из шкафчика освежающий лосьон и принялся втирать его в кожу лица круговыми движениями. Их взгляды встретились, рот Арсение приоткрылся, и он часто, неглубоко задышал, глядя на возлюбленного с обожанием и благодарностью. Воздух между ними завибрировал, Арсение потянулся чуть вперёд, и Дан, не выпуская лица Арсение из рук, склонился и поцеловал его в губы. Аккуратно, невесомо, абсолютно невинно, просто мягко пососал его нижнюю губу своими и почти сразу отпустил, отворачиваясь к раковине, чтобы сполоснуть бритву. Арсение смотрел в спину, завёрнутую в его вырвиглазное худи, чувствуя уже первые приливы крови к паху. Голова кружилась от интенсивности этого переживания. – Я люблю тебя, – сказал он в почти оглушительной тишине. – Я знаю, – спокойно отозвался Дан. Арсение поднялся с бортика ванны и обнял Дана поперёк живота, снова утыкаясь лицом в ткань своей же одежды. В этот раз его лоб спрятался в складках капюшона. Дан замер. – Арс... Что... Что ты... – Ты же тоже чувствуешь это, да? – выдохнул Арсение загнанно. Дан накрыл ладони Арсение, лежавшие у него на животе, своими, нерешительно поглаживая. – А что ты чувствуешь? – спросил он также тихо. – Ты знаешь, – шепнул Арсение, но Дан покачал головой. – Ты помнишь правило: мы должны проговаривать свои чувства. Да, правила, чёрт. В попытках сделать их любовь более здоровой и избегать новых ссор они договорились, что им придётся всё обсуждать, но это было не так-то просто порой. – Я... – Арсение запнулся. – Да не знаю я, блин, как это объяснить! Проще всего было бы наверное сказать: «Я хочу тебя», – но... Не в смысле.... То есть не только... То есть, чёрт... Да, я хочу секса с тобой, и мы уже, по правде говоря, давно не... Но это не так важно. Это другое. Как будто... Как будто... Как будто я готов родиться заново. Чёрт, это так тупо звучит... – Это не тупо, – тут же перебил его Дан. – Я тоже ощущаю... Что-то вроде... Желания, но не просто потрахаться... Нежность. И страх. Да, Арс, мне страшно, потому что я долго думал, что вообще разучился чувствовать, но сейчас мне хорошо, очень хорошо. Это как будто... Как научиться дышать. Научиться чувствовать что-то ещё кроме боли и апатии. Да, наверное, ты прав: как родиться. – Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы мы сейчас?.. – уточнил Арсение. – Да... Они некоторое время стояли, не двигаясь и даже практически не дыша, впитывая это признание, а потом в голове Арсение зашевелились воспоминания о их последнем слиянии. В нос ударил фантомный запах хлорки, которой обычно моют общественные туалеты, перед глазами возникла серая кафельная плитка, а пальцы ощутили худое, напряжённое тело под руками – и к горлу Арсение подкатила тошнота. Боже, как он мог! В пьяном угаре, сотворить такое с любимым человеком!.. А Дан теперь так открыто признавался ему в ответном желании... Гортань Арсение сжалась от спазма, глаза обожгло слезами, и он стиснул Дана крепче, позорно всхлипывая. Он не заслужил того, чтобы Дан мог хотеть его! – Эй, эй, ты чего? – тут же обеспокоенно воскликнул Дан. – Прости меня, придурка, пожалуйста, прости... – прохрипел Арсение, вжимаясь лбом между выступающих лопаток. – За что? – всё никак не мог взять в толк Дан. – За наш... Последний раз. Я причинил тебе боль. Я был очень пьяный, и я знаю, что это ни черта не оправдание, но... Я не должен был так поступать. Как будто там вообще меня не было, я серьёзно не понимаю, как я мог... Дан развернулся в его объятиях, снова беря лицо Арсение в свои руки и вытирая большими пальцами слёзы с его щёк. – А я был под кайфом и тоже вряд ли соображал, что творю, – покивал Дан серьёзно. – Давай... Давай считать, что это были не мы. Нас там и не было – за нас действовали вещества. – Но я это помню. И мне очень стыдно, – признался Арсение, тяжело вздыхая. Он погладил Дана через ткань худи по выступающим рёбрам. – Прости меня... – И ты меня прости. За то, что позволил вообще всему этому случиться. Они крепко обнялись, блуждая ладонями по спинам друг друга. По телу Арсение всё ещё распространялось это лёгкое, почти ненавязчивое тепло, которое было одновременно и плотским желанием, и эмоцией, сплетённой из любви, благодарности и сладкого предвкушения. – Пойдём? – жарко шепнул Дан ему на ухо, обдавая кожу своим дыханием с мятным запахом зубной пасты, и от этого места побежали мурашки, заставлявшие Арсение трепетать и легонько изгибаться, подаваясь навстречу своему чудесному возлюбленному. – Ты точно уверен? – переспросил Арсение на всякий случай. – Если что – я тебя остановлю. И ты меня тоже. – Хорошо. Взявшись за руки, они направились в спальню и улеглись на разворошённую постель, всё ещё нежно обнимаясь. Арсение прижался носом к щеке Дана, вдыхая запах лосьона после бритья, смешанный с собственным ароматом его тела, и это тоже было почти забытое ощущение, словно откуда-то из прошлой жизни... Прикрыв глаза, Арсение склонился ещё чуть ниже и осторожно коснулся губ Дана своими. Он приоткрыл рот, позволяя Арсение углубить поцелуй, но Арсение действовал крайне бережно, даже практически нерешительно. Чуть захватывал и отпускал по очереди то верхнюю, то нижнюю губу Дана, даже не подключая язык, пока Дан не начал тонко поскуливать, прося большего. Но, даже поддавшись на эти бессловесные уговоры, Арсение продолжал осторожничать, наслаждаясь этой своей нерасторопностью. Ему казалось, что он учёный, а Дан – это некая диковинка, которую ему предстоит исследовать, и он не торопился. Его левая рука скользнула Дану под шею, приподнимая и придерживая его над подушками, а правая добралась до резинки трусов, аккуратно поддевая её. – Можно? – спросил Арсение, отрываясь от поцелуя. На тонких губах Дана расцвела слабая блаженная улыбка. – Давай, – разрешил он, чуть разводя ноги в стороны, когда бельё было приспущено, и ладонь Арсение наконец коснулась члена. – Ох... Дан выгнулся с хриплым стоном и зажмурился. Арсение на пробу провёл рукой вверх-вниз, и Дан, вцепившись в простынь, вдруг взмолился: – Стой, стой, подожди... – Всё-всё, – Арсение убрал руку, чувствуя некоторое разочарование, но совершенно не собираясь давить на Дана, однако тот помотал головой, встряхивая копной отросших почти до плеч волос. – Нет, я в порядке, я хочу, просто... Я отвык. Очень... Очень сильные ощущения. Мне просто нужна передышка. Сейчас... Дан облизнул вмиг пересохшие губы, всё ещё крепко жмурясь, а Арсение с тревогой наблюдал, как начинают рефлекторно подёргиваться мышцы его худого лица, и ждал, когда его возлюбленный сможет выдохнуть и расслабиться. Примерно через минуту дыхание Дана выровнялось, стало глубже, и он смог открыть свои кажущиеся огромными на опавшем лице чёрные глаза, в которых плескалась любовь и глубокая признательность, задевающая Арсение за живое. – Я готов, – пробормотал Дан, и Арсение возобновил свои ласки, медленно и плавно двигаясь вдоль ствола. Его собственный член уже тоже наливался кровью и твердел, но Арсение игнорировал это, желая доставить Дану самое нежное и бережное удовольствие, на какое только был способен, чтобы смыть кошмар того грязного животного траха в туалете кишинёвского клуба. Он был просто обязан всё сделать правильно и быть с Даном настолько осторожным, насколько это было вообще возможно. Он наблюдал внимательно за выражением его лица, за каждой лёгкой судорогой в его пальцах, за каждым движением его бёдер, и, когда Дан вновь тяжело задышал, почти сразу остановился, не сжимая член, а просто накрывая его ладонью. – Да, да, передышка... Сейчас... – Не торопись. Я здесь. У нас есть время, – проникновенно ответил Арсение. – Я люблю тебя. Прошло ещё с полминуты, и Дан прошептал: – Хочу кончить... Арсение склонился и снова утянул любимого в тёплый, пронзительный поцелуй, прежде чем вернуться к прерванному занятию и ускорить движения своей руки. – Я здесь, – приговаривал он ласково, второй рукой поглаживая Дана по волосам. – Я рядом. Я держу тебя... – Ааааахххх... – Дан подавился вздохом и весь содрогнулся, выплёскивая в ладонь Арсение горячее семя. И его щёки впервые за долгое время окрасил лёгкий румянец, делая его таким красивым, таким непритворно-живым, что у Арсение от нежности сжалось сердце. – В порядке? – шепнул Арсение, глядя, как последние спазмы удовольствия проходят по тощему телу в его руках. Дан снова улыбнулся, с облегчением выдыхая. – Даааа... – И как оно? – Как будто... Как будто это наш второй первый раз. Как будто я и в самом деле новый человек. Ты... Такой невероятный. И я тоже очень люблю тебя. Арсение просиял в ответ, и Дан, видя его реакцию, тоже провёл рукой по бедру Арсение, добираясь до эпицентра его желания. – Можно я тоже?.. – мурлыкнул Дан. – Конечно, – произнёс Арсение негромко, подставляясь под нехитрые ласки. Ладонь Дана забралась в его боксеры, огладила промежность, пальцы пощекотали яички и затем обхватили возбуждённый орган, вырывая из горла Арсение низкий, вибрирующий стон. И вправду – слишком интенсивные ощущения... Руки, на которые Арсение опирался, задрожали, и он побоялся, что может просто сейчас придавить Дана к постели своим весом – а Дан всё ещё выглядел слишком хрупким и бестелесным, так что Арсение боялся лишний раз его трогать, будто бы мог его переломить пополам или разбить, как хрустального. Он выгнулся, удерживая себя над Даном, запрокинул голову, подался бёдрами навстречу тонким пальцам, и наполнявшее его трепетное тепло, что родилось ещё в ванной, завихряющимся потоком направилось вдоль позвоночника в темечко, заставляя каждую мышцу в теле сладко напрячься, а мир перед глазами – вспыхнуть цветными пятнами. Это не был сокрушительный и бездумный оргазм, к которому Арсение привык. Его голова была до странного ясной, несмотря на переполнявшее его удовольствие, и в этот миг, остро ощущая Дана под собой, перед собой, вместе с собой, он как никогда чётко осознал: он любит и любим. И никакие удовольствия жизни были не сравнимы с этим оглушительным в своей простоте фактом. Когда наслаждение отпульсировало, а зрение прояснилось, Арсение осторожно высвободился из объятий Дана, чтобы достать из прикроватной тумбочки пачку спиртовых салфеток. Пытаясь справиться с переполнявшей его существо нежностью, Арсение принялся обтирать Дана, мягко проводя салфеткой по животу и лобку, затем тщательно вытер каждый палец на руке Дана, прежде чем сделать то же самое для себя. И улыбка Дана, такая счастливая, такая открытая, делавшая его почти что юным, если бы не глубокие морщины – была для Арсение ценнее всего, что когда-либо дарил ему Дан. Неужели надо было и впрямь упасть на самое дно, чтобы научиться ценить эти маленькие сокровища?.. Арсение лёг рядом с Даном. – Утомился? – спросил он, касаясь губами виска. – Да, – честно сказал Дан. – Я давно... Почти никогда не испытывал ничего подобного. Это превосходно. Но моё тело, похоже, очень отвыкло от того, каково это – быть живым. – Подремлешь? – предложил Арсение. – Я разбужу тебя через часик – и будем завтракать. – Хорошо, – покладисто ответил Дан, смеживая веки. Вскоре его дыхание стало ровным и спокойным, хотя он всё ещё часто дышал с присвистом – увлечение запрещёнкой давало о себе знать, и слизистые Дана были повреждены основательно. Он уже не мог петь так хорошо, как раньше, и Арсение тоже чувствовал себя виноватым за это. Как сильно и глубоко они любили друг друга – столь же сильно они навредили друг другу за время ссор... К Арсение сон больше не шёл, что было довольно необычно, учитывая его привычную ленивость. Но сейчас оргазм, такой уязвимо-сладкий и в то же время горький от осознания потерянного времени, пробудил в нём энергию, немного нервную и беспокойную, так что, чтобы не будить Дана, он встал и направился покурить на балкон. Он правда давно уже не курил в таких количествах, как раньше, особенно когда появлялся дома – чтобы не вредить табачным дымом своему малышу – но сейчас оргазм с Даном что-то растревожил в нём, что-то забытое, сложное... И сигарета тут была как нельзя кстати, чтобы немного прийти в себя. У Арсение раньше всегда после секса бурлила энергия в крови, а уж если это было с Даном, то он мог долго не успокаиваться, и ему всегда было мало. Мало Дана, даже когда они бывали вместе круглосуточно и даже когда трахались по нескольку часов подряд во всех комнатах, на всех поверхностях... Просто потому что это был Дан. Накинув на себя пуховик, Арсение открыл окно и выпустил изо рта струйку горького сизого дыма, весь дрожа от владевшей его телом любви и страсти. Теперь изменилось всё – и в то же время будто не изменилось ничего... Дан снова был с ним, жил у него под кожей и вызывал у него столь сильные эмоции, что они перетекали в телесные реакции, даже несмотря на то, что его тело всё ещё не восстановилось до конца. Привкус табака и размеренное курение, почти похожее на ритуал, вернуло Арсение в реальность. Затушив бычок в пепельнице и скинув с себя верхнюю одежду, он направился на кухню, плюхаясь за стол, на котором стоял ноутбук с множеством черновиков для следующих рилсов. Арсение подумал, не заняться ли ему монтажом, пока Дан отдыхает, но рука сама потянулась к папкам, жившим в облачном хранилище. Там прятались их с Даном старые фотографии – некоторые ещё снятые на плёнку и затем отсканированные, расплывшиеся и засвеченные – и Арсение клацнул по иконке, открывая первое попавшееся фото. Они были такими молодыми... Дан – юный, счастливый, не обезображенный наркотиками... Дело было в какой-то гостинице, в румынской глуши, они ещё только начинали свой путь, и Раду сфотографировал их, когда они бесились и миловались вместе. Мир никогда не увидит этих фото, потому что это было только их, личное, сокровенное – моменты, когда они целовались и смотрели друг на друга влюблёнными глазами, ещё не зная, что впереди их ждёт мировая слава, которая приведёт к расколу в их казавшейся неразрушимой идиллистической любви. Что же они наделали с собой и друг с другом... Арсение разглядывал двух молодых парней на экране перед собой. Их руки держали друг друга крепко и нежно, их рты прижимались друг ко другу без страха и стеснения – как бывает, когда вы только встретились, но уже уверены друг в друге и наслаждаетесь полным взаимопониманием. Следующий кадр – они уже хохочут, Дан откинул голову, и его пышные кудри рассыпались по плечу Арсение. Ещё фото – и они что-то обсуждают, переплетя пальцы на столе... И Раду замечал все эти детали, запечатлевая их, а Дан тогда возмущался, зачем их друг потратил столько плёнки на несколько почти одинаковых кадров – и переживал, что фото с их поцелуем может попасть не в те руки. Подумать только – почти двадцать пять лет минуло с тех пор... Послышалось шлёпанье босых ног по полу: видимо, Дан проснулся сам. Арсение поднял голову от экрана, чтобы увидеть его, сутулого и заспанного, но улыбающегося, в этом неоново-жёлтом худи на пороге кухни. И сердце Арсение дрогнуло непритворной, искренней нежностью: он так любил этого человека, до сих пор, несмотря на то, как разительно отличался этот худой и непричёсанный мужчина от того юнца на экране перед ним. Дан опустился рядом и тоже заглянул в ноутбук. – Ностальгируешь? Арсение закрыл крышку аппарата, не желая больше бередить старые раны, и повернулся к Дану, беря его руки в свои. – Просто думаю. – Ты в порядке? – шепнул Дан, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. – Да. – Арс, ты не должен мне врать, – назидательно сказал Дан. – Я не вру, – без запинки отозвался Арсение. – Мне, правда, мне не плохо. Но я не знаю как это объяснить. С одной стороны я не жалею ни о чём, что у нас было. Знаешь, эта бездумная страсть, когда нам казалось, что мы понимаем друг друга по движению воздуха друг рядом с другом – мне тогда казалось – какой смысл разговаривать, если ты и так всё чётко знаешь, знаешь, о чём он думает, что чувствует, в чём нуждается, и это было... Это классные ощущения. Но теперь я думаю, что я благодарен и тому опыту, который мы пережили, потому что он сделал меня таким, какой я сейчас, и в то же время хочу, чтобы этого опыта у меня не было, а я был бы таким, как сейчас, и понимал бы тогда больше, и всё-таки понимаю, что стать таким без этого опыта невозможно, и... А, чёрт, что за чушь я несу! Арсение с досадой выдохнул, откидываясь на спинку стула. Дан смотрел на него и слушал внимательно, не перебивая, и в глазах его вспыхивали мириады эмоций, и раньше бы Арсение в ответ на эти вспышки просто снова отвёл бы его в постель, чтобы прожить эти сложные чувства через тело. А теперь их тела были почти что немощными, и они учились проговаривать то, что крайне трудно облачить в словесную форму. – Я понимаю, – мягко ответил Дан. – Я тоже часто думаю об этом. И это не чушь, это... Это просто наша любовь. Ты когда-нибудь пытался понять, что это такое – любовь? И почему она – вот такая? Арсение невесело хохотнул. – Пытался. – И как? – Безуспешно. Дан сдержанно улыбнулся одним уголком губ. – Просто, понимаешь, если бы я не был знаком с тобой и не любил тебя, – продолжил Арсение. – Я бы мог сказать, что я и Агнес люблю. Нет, правда, она ведь много хорошего для меня делает. Она красивая. Умная. Заботливая. Мама моего ребёнка. И для большинства людей этого как будто достаточно, чтобы сказать, что ты любишь человека, да? Почему тогда у нас... Почему «люблю тебя», когда я говорю о тебе, и «люблю тебя», когда я говорю о ней – так отличаются? И почему без неё я спокойно могу жить при этом, а как только теряю тебя... Дан опустил взгляд, и его кадык дёрнулся. Похоже, он давно думал о том же самом. – А ведь фанаты не были так уж неправы, – фыркнул он. – Если бы я не был знаком с тобой и не любил тебя, я бы, может быть, абсолютно искренне был бы уверен, что и Таню я люблю... – Кого? – А. Тину Кароль. Она очень добрая и надёжная, и я бы хотел вас познакомить, кстати, чтобы ты знал, какая она замечательная и как поддержала меня, когда мне было чертовски хреново. Но у меня есть ты – и это всё меняет. А для большинства, да, этого было бы достаточно... Они ещё посидели в тишине. – Есть что-нибудь, о чём ты сожалеешь? – спросил Дана Арсение. – О том, что подсел, – уныло произнёс Дан, всё ещё разглядывая руки Арсение. – А о чём-нибудь, связанном со мной? Дан горько усмехнулся и поднял глаза. – О ссорах, конечно. Но... В то же время... Я понимаю... Что... Некоторые вещи должны были случиться рано или поздно. То, что мы расстались первый раз спустя три года, а не, скажем, пять или десять лет – это позволило нам выжить. Ты представь... Мы и так проросли друг в друга. Мы были друг с другом постоянно, мы видели мир друг через друга, и если бы мы ещё немного побыли в таком состоянии, мы бы разучились... Разучились быть собой вообще. А расстаться нам рано или поздно пришлось бы, не так, может, иначе, но всё равно... Мы бы не выжили. Мы должны... – Дан откашлялся, будто ему больно было это говорить. – Мы должны научиться любить друг друга, сохраняя себя. Должны научиться быть друг без друга. Тем ценнее мы будем тогда друг для друга... Понимаешь, о чём я? Арсение обхватил затылок Дана ладонью, сближая их лица, утыкаясь лбом в лоб Дана. – Кажется, понимаю. Но не хочу признавать, что ты прав. Хочу и дальше пропадать в тебе безо всякой задней мысли. Дан зажумрился на короткое мгноение. – Я тоже... Но, как ты видишь, ни к чему хорошему это не приводит. В горле снова защипало, и Арсение с усилием сглотнул. – А ты когда-нибудь думал, что будет... Как мы будем, когда один из нас?.. Ну знаешь... Мы не вечные, мы стареем... – О, у тебя будет всё хорошо! – с энтузиазмом воскликнул Дан. – У тебя есть сестра и племянники, и собственный сын, и друзья, и всякие ненапряжные музыкальные проекты. Ты точно не пропадёшь без меня! Арсение тяжело вздохнул. – Ты серьёзно думаешь, что значишь для меня так мало? – с упрёком просипел Арсение. – Нет. Но ты не один, – Дан пожал плечами. – И мы только что это проговорили – мы не должны быть единственным смыслом жить друг для друга. – Ты не единственный смысл жить для меня. Ты – больше... Ты другое. Как бозон Хиггса. – Чегооо? – Дан вдруг с облегчением рассмеялся, несмотря на их сложный разговор. – Частица такая, – притворно проворчал Арсение. – Про адронный коллайдер слышал? Там сказали, что вещи приобретают массу не сами по себе, а благодаря бозонам Хиггса. Так и ты. Ты не мой смысл. Ты – тот, благодаря которому вообще появляются все эти смыслы. Пока ты остаёшься со мной – и я стою. И могу наслаждаться всем, что имею. Дан посмотрел на Арсение, лучисто улыбаясь, и в уголках его глаз собрались смешливые морщинки. – Я люблю тебя, – просто выдохнул он. – Иди сюда... Арсение чуть склонил голову, встречая губы Дана, что сладко заскользили по его собственным, наслаждаясь влажностью и мягкостью этих безыскусных ласк. И несколько долгих минут они просто сидели и целовали друг друга, и тишину кухни разбавляло лишь гудение холодильника и тихие причмокивания, с которыми смыкались их рты. – Я тоже очень тебя люблю, – шепнул Арсение, когда их поцелуй распался. – И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь это объяснить, но... – Я это чувствую. Правда, чувствую, – так же тихо сказал Дан. – Наверное, так и есть. Ты тоже мой... Как его... бозон?.. – Бозон Хиггса. – Точно. Они негромко синхронно захихикали. – Надо позавтракать... Хотя, по-моему, уже время обеда, – резюмировал Арсение. Ему так не хотелось покидать объятий Дана ради каких-то мелких повседневных дел, но его живот уже начинал урчать, напоминая о низменных потребностях. – Да... – Дан ласково потёрся носом о его свежевыбритую щёку, блаженно улыбаясь. – Я... Так благодарен тебе за эту заботу. И я люблю тебя. Правда... Очень люблю. – Я знаю, – Арсение чмокнул Дана в кончик носа, нехотя высвобождаясь из его рук. Поднявшись на ноги, Арсение принялся греметь кастрюлями и сковородками, и даже эта кухонная возня была наполнена смыслом, несмотря ни на подорванное здоровье, ни на враждебный их любви город за окном... Потому что пока Дан оставался в его жизни – Арсение мог стоять сам, даже если сил на это было крайне мало.