Реквием

“My favorite inside source, I'll kiss your open sores, Appreciate your concern You'll always, stink, and burn.”

Rape me - Nirvana

--- Он помнит только кулаки. Белые рукава, испачканные травой. Губы разбиты в кровь, и во рту железный привкус — первый раз в жизни, но далеко не последний. Чхве Хан сидит на нём сверху, сжимая воротник его формы, и в глазах у Чхве Хана — не злость. Обида. Как будто это Кейл сделал что-то неправильно, а не наоборот. — Отпусти, — говорит Кейл, и голос срывается на хрип. Он не плачет. Он никогда не плачет. — Ты с ума сошёл? — Ты первый начал, — Чхве Хан не повышает голос. Он вообще редко повышает голос, и это бесит Кейла больше, чем если бы тот орал. — Ты толкнул меня. — Ты встал на мою дорогу. — Это коридор. — Значит, ты специально встал. Чхве Хан молчит. Смотрит на него сверху вниз, и в этом взгляде — что-то тягучее, липкое, от чего хочется вывернуться наизнанку. Кейл дёргается, пытаясь сбросить его, но Чхве Хан держит крепко — он всегда был сильнее, хотя Кейл никогда не признавал этого вслух. — Пусти, — повторяет Кейл, и в голосе появляется сталь. — Я сказал, пусти. Чхве Хан отпускает. Медленно. Отодвигается, садится на траву рядом, и Кейл поднимается, отряхивая белые брюки от зелёных пятен. Кожа на локтях саднит — наверное, содрал, пока падал. Он не смотрит. — У тебя кровь, — говорит Чхве Хан. — Я знаю.  — На губе. — Ты идиот? Кейл вытирает рот тыльной стороной ладони, смотрит на красное на белой коже и чувствует, как внутри поднимается что-то горячее, неправильное. Чхве Хан встаёт, подходит ближе. Кейл напрягается, готовясь к новому удару, но Чхве Хан просто поднимает руку и касается его подбородка, поворачивая голову в сторону света. — Сильно? Кейл сбрасывает его руку. — Не трогай. — Я просто хочу… — Я сказал, не трогай. Чхве Хан отступает. В его глазах мелькает что-то — Кейл не хочет знать, что именно. Он разворачивается и идёт прочь, мимо белых корпусов, мимо ровных рядов деревьев, которые никогда не пахнут живым. За спиной тишина. Чхве Хан не зовёт его. Он просыпается от собственного дыхания. Слишком громкого, слишком быстрого. Белый потолок. Белая простыня. Белая форма, аккуратно сложенная на стуле у кровати. Кейл садится, трет лицо ладонями, и чувствует, как дрожат пальцы. Приснилось. Опять. Он смотрит на свои руки — на них нет царапин, нет содранной кожи. Только бледность, только тонкие синие вены под кожей.  Кейл встаёт, подходит к маленькому зеркалу на стене. Смотрит на своё отражение — красные волосы, бледное лицо, серые глаза. Под глазами тени. Спал плохо, но это не важно, потому что здесь всем всегда плохо спится. Он проводит пальцами по губе — там, где во сне была кровь. Кожа цела. Дверь открывается без стука. Входит один из надзирателей — высокий, с лицом, которое невозможно запомнить. Таких здесь много, и Кейл никогда не пытается их различать. У всех одинаковый голос, одинаковые глаза, одинаковое равнодушие. — За мной.  Тренировка длится три часа. Три часа позирования, три часа, пока специальные крепления держат его тело в нужном положении, пока датчики на шее считывают пульс, пока белый свет слепит глаза и не даёт закрыть их. Кейл улыбается — так, как учили. Уголки губ на нужной высоте, глаза чуть прищурены, голова наклонена. Когда крепления ослабляют, Кейл падает на колени. Пальцы дрожат. Дыхание сбито, хотя он почти не двигался. Надзиратель что-то записывает в планшет, не глядя на него. Он поднимается на ноги — медленно, удерживая равновесие, потому что ноги почти не слушаются. Выходит в коридор, и там, прислонившись к стене, стоит Чхве Хан. Ждёт. Кейл останавливается. — Ты что, всё это время был здесь? — Я хотел убедиться, что ты в порядке. Кейл смотрит на него. На его белые руки, на шею в чёрном ошейнике — таком же, как у него. На лицо, которое никогда не выражает ничего, кроме вежливой учтивости , и от этой доброты хочется выть.  — Я в порядке, — говорит Кейл. Голос сухой, безжизненный. — Можешь идти. Чхве Хан не двигается. — Кейл. Я хотел проводить тебя в столовую. Сегодня дают что-то новое, говорят, приятное на вкус. — Мне всё равно, — Кейл проходит мимо, даже не замедляя шага. — Иди без меня. Чхве Хан идёт следом, держится на полшага позади, как верная тень. — Ты выглядишь уставшим. Кейл резко оборачивается, и Чхве Хан почти врезается в него. Останавливается, смотрит с лёгким удивлением. — Слушай, — говорит Кейл, и голос его звучит ледяно, с лёгкой усмешкой. — Ты мой нянька? Или тебе больше заняться нечем, кроме как таскаться за мной? — Я просто беспокоюсь, — Чхве Хан не опускает взгляда. — Не надо. — Кейл фыркает, качает головой. — Мы не друзья. Мы не семья. Мы два куска мяса с одинаковыми ошейниками. Всё. Чхве Хан молчит. Его улыбка чуть тускнеет, но он не отводит глаз. — Хорошо, — говорит он тихо. — Отлично. — Кейл разворачивается и идёт дальше. — И не вздумай тащиться за мной до столовой. У меня есть ноги, я сам найду дорогу. Он слышит, как шаги Чхве Хана замирают. Не оборачивается. В груди ничего не дрожит, не болит — только глухое раздражение, с которым он умеет справляться. Чхве Хан остаётся стоять в коридоре. Смотрит на удаляющуюся спину — белую, прямую, с красными волосами, которые чуть вьются на затылке. И не двигается, пока Кейл не сворачивает за угол и не исчезает. Кейл возвращается в комнату вечером. Садится на кровать, смотрит на белые стены. За стеной — тихо. Чхве Хан, наверное, уже спит. Или нет. Кейл не хочет знать. Он ложится, закрывает глаза. Перед сном — пустота. Никаких воспоминаний. Он научился не думать о прошлом. О красных волосах, нежных чертах, мягком голосе. Но когда он засыпает, ему снится зелёная трава и разбитая губа, и чьи-то руки, которые тянутся к нему, чтобы помочь. Во сне он всегда отталкивает их.