За стеной

Ли Минхо прожил в новой квартире ровно сорок восемь минут, прежде чем понял: его обманули. Агент по недвижимости, улыбчивая женщина с идеальной причёской, уверяла, что это один из самых тихих домов в районе. «Панорамные окна, отличная звукоизоляция, соседи — сплошь творческие люди». Минхо поверил. Он представил себе спокойные вечера, чашку тёплого чая и тишину, в которой можно наконец-то выспаться после бесконечных репетиций в Токио. Реальность оказалась куда громче. Первый тяжёлый бас ударил в стену в 23:47. Минхо как раз разбирал коробку с посудой. Ложка в его руке подпрыгнула и звякнула о столешницу. Следом раздался низкий, мощный голос, который, казалось, пробивал бетон: — Я ПРОРВУСЬ СКВОЗЬ ЭТУ ЧЁРТОВУ СТЕНУ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ПОЙМЁШЬ! Минхо замер. Голос был хриплым, пропитанным усталостью и какой-то яростной страстью. За ним следовали тяжёлые гитарные риффы и электронные удары, которые заставляли вибрировать даже пол под ногами. Это был не соседский телевизор. Это был не мальчик с колонками из соседнего подъезда. Это был кто-то за стеной, кто буквально разрывал лёгкие в микрофон, исполняя, судя по всему, демо-версию очень агрессивного хип-хоп трека. Минхо медленно поставил ложку. Он не стал стучать сразу. Просто стоял и слушал. Музыка была грубой, но в ней чувствовалась живая энергия — та самая, которую он привык ловить и превращать в хореографию. Это немного смягчило раздражение. Немного. И этот трек, надо отдать должное, звучал… неплохо. До определённого момента. До момента, когда Минхо понял, что прошло уже двадцать минут, а ритм не изменился, припев повторяется в десятый раз, и голос за стеной начал хрипеть и срываться на фальцет. Минхо посмотрел на часы. Полночь. — Я не буду жаловаться администратору, — сказал он вслух, сам себе. — Я взрослый человек. Я решу это мирно. Он подошёл к стене и постучал. Три раза. Чётко. Вежливо. Голос за стеной замолк ровно на секунду. А затем заорал громче. — АААА, ЭТОТ КУПЛЕТ — ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕ ВЕРИТ В ЧУДЕСА! Минхо закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Он решил, что утром оставит записку. *** Записка была написана аккуратным, почти каллиграфическим почерком на плотной кремовой бумаге. «Уважаемый сосед! Я только что переехал и очень дорожу ночным отдыхом. Ваш бас и вокал после полуночи довольно ощутимы. Буду благодарен, если занятия музыкой можно будет перенести на дневное время или хотя бы заканчивать до 22:30. С уважением, Ли Минхо, квартира 502». Он прикрепил листок к двери соседа и ушёл на работу, чувствуя себя цивилизованным человеком. Вечером он вернулся и обнаружил, что записка висит на его собственной двери. С обратной стороны кто-то размашисто, почти нечитаемым почерком написал: «Уважаемый Ли Минхо! Я работаю по ночам. Это не прихоть, а график. Днём я сплю, потому что ночью рождается музыка. Предлагаю компромисс: беруши для вас, уважение к чужому творчеству — для меня. С наилучшими (или без), Со Чанбин, квартира 503 P.S. В 23:47 вчера случился прорыв. Не серчайте.». Минхо долго смотрел на записку. Потом смял её в кулаке. Глаз дёрнулся. В эту ночь он не спал до трёх. Потому что ровно в 23:47 за стеной снова начался ад. Теперь это был не хип-хоп, а какой-то диссонансный эксперимент с синтезаторами, напоминающий звуки умирающего робота. Минхо лежал в кровати, смотрел в потолок и мысленно перебирал способы убийства человека, не оставляющего улик. Мысль о том, что он мог бы просто попросить администратора, ушла на второй план. Администратор — для слабаков. Минхо решил, что победит этот шум сам. Либо он научит соседа тишине, либо сосед научит его терпению. В любом случае — это становилось личным. *** Прошла неделя. Минхо больше не писал записок. Он стучал в стену. И со временем это превратилось в их странный ритуал. В 23:45 Минхо ставил чайник, садился на диван и ждал. Как только за стеной начинался первый аккорд, он стучал три раза. Иногда сосед сбавлял громкость. Иногда — нет. Иногда стучал в ответ. И тогда Минхо почему-то становилось смешно. Совсем чуть-чуть. Он тряс головой, прогоняя эту глупость, и наливал себе чай. Минхо злился. И одновременно… начал привыкать. Он уже узнавал определённые мелодии. Узнавал, когда сосед просто играет для души, а когда пытается поймать что-то по-настоящему важное. Голос за стеной был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой — таким, от которого по коже иногда пробегали мурашки, даже если очень хотелось спать. Он даже начал узнавать голос соседа по голосовым сообщениям в караоке-барах (потому что этот человек, очевидно, не знал слова «тихо»). Это был глубокий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой голос. Тот самый, что орал в микрофон в час ночи. И Минхо ненавидел себя за то, что этот голос казался ему… приятным. В пятницу случилось кое-что новое. Они встретились в подземном гараже. Минхо вернулся с тренировки вымотанный, в старой футболке и с пакетом еды навынос. Оставив машину на своем парковочном месте, он устало потащил пакет в сторону дверей лифтового холла и вдруг заметил парня у соседнего автомобиля. Тот стоял возле открытого багажника черного внедорожника в массивном худи, глубоко надвинутом на глаза. Бедолага отчаянно пытался засунуть внутрь огромную свернутую трубу — по всей видимости, рулон плотного поролона, — одновременно пытаясь не выронить потрёпанный блокнот, ключи и рюкзак, из которого хаотично торчали провода наушников. Под глазами у него залегли тёмные круги, но осанка оставалась уверенной. Рулон никак не поддавался, упрямо вываливаясь обратно на бампер. Парень глухо выругался, и этот хрипловатый голос мгновенно заставил Минхо замерять на месте. Тот самый бас. Тот самый голос, который пробивал бетонные стены в полночь. Минхо хмыкнул, подошел ближе и прислонился плечом к соседней опорной колонне. — Надавить надо с правого края, — спокойно посоветовал он. — Тогда зайдет по диагонали. Парень в капюшоне вздрогнул, резко обернулся и едва не выронил свой блокнот. Он поднял голову, и на его лице отразилась легкая растерянность, которая сменилась неловкой, на удивление теплой детской улыбкой. — Да я уже минут десять с ним воюю, — признался он, поправляя сползающий рюкзак. Голос под бетонными сводами полупустого гаража раздался гулким эхом. — Этот звукоизоляционный поролон оказался куда упрямее, чем я думал. Добрый вечер. — Добрый, — ответил Минхо, внимательно вглядываясь в лицо соседа. Вблизи сходство стало очевидным. — Звукоизоляционный, говорите? Неужели решили сжалиться над окружающими? Парень моргнул, всматриваясь в Минхо в ответ, и вдруг его глаза округлились, а лицо вытянулось в осознании. — Подождите… — он перевел взгляд с пакета еды на лицо Минхо. — Квартира 502? Каллиграфический почерк и маниакальная любовь к тишине после двадцати двух тридцати? — Квартира 502, — подтвердил Минхо, скрестив руки на груди. — Ли Минхо. Человек, который всю неделю безуспешно пытается выспаться. Значит, вы… Со Чанбин? — Тот самый полуночный кошмар из пятисот третьей, — Чанбин виновато развел руками, из-за чего многострадальный рулон снова попытался сбежать из багажника. Чанбин ловко перехватил его коленом, заталкивая внутрь. — Простите за робота-убийцу во вторник. У меня синтезатор закоротило, а идея уходила, пришлось писать как есть. Минхо не выдержал и негромко фыркнул. Ситуация была абсолютно абсурдной. Два взрослых мужчины, которые целую неделю вели войну через стену, переписывались записками и стучали по бетону, как рассерженные дети, теперь стояли посреди гаража и обсуждали сломанный синтезатор. — Я думал, вы старше, — признался Чанбин, наконец-то защелкнув крышку багажника и оборачиваясь к нему. — И злее. Судя по вашим ударам в стену, вы казались мне кем-то вроде сурового отставного генерала. — Я злой, — серьезно подтвердил Минхо. — Просто сейчас слишком устал, чтобы это демонстрировать. Ну так что, Со Чанбин, эти маты действительно спасут мои нервные клетки? Чанбин закинул рюкзак на одно плечо, поправил капюшон и протянул Минхо свободную, теплую ладонь. — Обещаю. Лично все обклею к завтрашнему дню. Давай начнем сначала, без стуков? Я Чанбин. И я правда не со зла, просто ночью музыка рождается лучше. Минхо посмотрел на его ладонь, затем в открытые, чуть уставшие глаза соседа, и пожал руку. Прикосновение вышло крепким и почему-то странно задержалось в памяти. — Я Минхо. И я действительно хочу спать по ночам. Но учтите: если ваши маты не помогут… — он сделал многозначительную паузу, направляясь вместе с Чанбином к дверям холла, — я затащу вас к себе на тренировки и научу танцевать. Так, чтобы к полуночи вы физически не могли поднять руки к гитаре. Чанбин рассмеялся. Звонко и громко, на всю лестничную площадку, когда они наконец вышли из дверей на десятом этаже. — Договорились. *** На следующей неделе случился тот самый вечер. Минхо вернулся домой в полпервого ночи — задержался на репетиции нового номера. У него болела спина, гудели ноги, и единственное, чего он хотел — это горячий душ и кровать. Он открыл дверь, скинул кроссовки и замер. В коридоре пахло кофе. Свежим, только что сваренным. И ещё чем-то сладким — будто кто-то пёк печенье. Но Минхо жил один. И у него не было кофемашины. Он обошёл квартиру. Никого. Соседи не влезают через стену. Он уже почти решил, что у него начались галлюцинации от усталости, когда заметил под дверью листок. Не записка. Настоящее письмо. Длинное. Исписанное мелким, но уже разборчивым почерком. «Минхо! Ты не поверишь, но я купил эти чёртовы маты. Они приехали сегодня. Я их установил.Проверил — теперь даже если я буду орать в микрофон, ты услышишь максимум шёпот. Я играл "God's Menu" на басу — ты спал? Ты не проснулся. Значит, работает! Я подумал, что мы должны это отметить. Я испёк печенье. Просто так. Не знаю, любишь ли ты сладкое, но это моё любимое. С шоколадом. Ещё я сварил кофе. Кофе, честно говоря, у меня так себе, но для первого раза сойдёт. Заходи в гости! Если хочешь. Если нет — просто знай, что печенье лежит на твоём коврике снаружи. P.S. Если ты не зайдёшь, я обижусь и снова включу бас в три ночи. Шучу. Или не шучу. Решай сам). Твой (пока ещё) шумный сосед, Чанбин». Минхо прочитал письмо три раза. Сначала с недоверием. Потом с лёгкой улыбкой. Потом — с тёплым чувством где-то в груди, которое он не хотел анализировать. Он постучал в дверь Чанбина в 12:43 ночи. — Открыто! — раздалось изнутри. Квартира Чанбина была полной противоположностью стерильному минимализму Минхо и выглядела так, будто в ней живёт музыка. Ноты на столе, гитара у окна, пустые кружки, мягкий плед с забавным принтом на диване. Всё дышало жизнью и лёгким хаосом. И отовсюду пахло домом. Уютным, тёплым, немного хаотичным. — Ты пришёл! — Чанбин высунулся из кухни с лопаткой в руке. — Я думал, ты не придёшь. У тебя гордый вид. — У меня уставший вид, — поправил Минхо, стягивая куртку. — И да, печенье пахнет невероятно. — Я знаю. Я гений кулинарии, — усмехнулся Чанбин и исчез обратно. Они сидели на кухне до двух ночи. Ели печенье (оно действительно было вкусным, и Минхо съел пять штук). Пили кофе (он был посредственный, но Минхо не сказал, чтобы не обидеть). И говорили. Обо всём. О работе, о музыке, о том, как Чанбин попал в индустрию, как Минхо начинал танцевать в маленькой студии на окраине, о том, что они оба не высыпаются и ненавидят утро. А потом Чанбин включил демо-запись. — Слушай, — сказал он, и в голосе проскользнула робость. — Это та песня, из-за которой мы поссорились в первую ночь. Я переделал её. Теперь припев другой. И ритм — мягче. Минхо слушал. Музыка была живая, энергичная, но в ней появилась глубина. И голос Чанбина… тот самый хриплый, низкий голос, который так бесил его по ночам, теперь звучал иначе. В нём была уязвимость. Как будто Чанбин пел не в микрофон, а прямо ему. — Это… — начал Минхо, — это офигенно. Серьёзно. Я бы поставил это в танцевальный номер. — Правда? — Чанбин просиял. Он буквально засветился, как ребёнок, которому подарили игрушку. — Правда. У тебя талант. Даже если ты бесишь меня по ночам. — А ты бесишь меня своим стуком в стену, — парировал Чанбин, но улыбался. Они смотрели друг на друга. Тишина повисла неловкая. Но не тяжёлая. Какая-то… ожидающая. И Чанбин вдруг сказал: — Знаешь, я ведь специально искал квартиру рядом с тобой. — Что? — Минхо замер. — Я не шучу. Я видел твоё интервью в прошлом году. Ты говорил о хореографии, о том, как важно чувствовать музыку. Я подумал: «Этот человек — мой идеальный слушатель». И когда освободилась квартира рядом, я взял её. Думал, что мы будем работать вместе. Я не знал, что ты такой… такой… — Какой? — Минхо прищурился. — Нервный, — выпалил Чанбин. — Вечно злой, с этими записками. Я думал, ты будешь более расслабленным. Минхо фыркнул. А затем рассмеялся. Громко, искренне, так, что слёзы выступили. — Со Чанбин, ты меня убиваешь. Ты переехал ради меня, и всё, что я делал — стучал в стену и угрожал тебе тишиной? — Ну, я думал, это забавно, — пожал плечами Чанбин. И добавил тише: — И это работало. Ты же сейчас здесь. Минхо почувствовал, как его сердце сделало кульбит. Буквально. Он не ожидал такой прямоты. От этого шумного, невыносимого, но, чёрт возьми, очаровательного соседа. — Чанбин, — сказал он медленно. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что ты мне нравишься? Чанбин покраснел. Уши запылали. Он отвернулся к ноутбуку, сделал вид, что что-то настраивает. — Я просто сказал факт. Не более. — Ты красный. Как помидор. — Я не красный! — Красный, — повторил Минхо. И сам удивился тому, как легко это прозвучало. Он подошёл ближе. Чанбин не двигался. Минхо положил руку на край стола, наклоняясь к нему. — Слушай, шумный сосед. Ты переехал ради меня, ты пёк печенье, ты написал песню и показал её мне первому. Если это не признание в любви, то я не знаю, что это такое. Чанбин медленно поднял голову. Их лица были близко. Так близко, что Минхо видел ресницы, каждый веснушка, лёгкую щетину на подбородке. — А если это признание? — тихо спросил Чанбин. — Тогда я скажу, что у тебя ужасный вкус на кофе. — Минхо! — И что ты играешь слишком громко по ночам. — Чёрт! — И что я, наверное... не против тебя, раз терплю это всё. Чанбин замер. А затем он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Минхо внутри всё перевернулось. — Иди сюда, — выдохнул Чанбин, и Минхо не стал сопротивляться. Они поцеловались посреди беспорядка, нот и пустых кофейных чашек. Вкус был шоколадный, кофейный, а ещё — немного странный, но совершенно идеальный. Когда они отстранились, Минхо сказал: — Маты всё равно бесполезные. Я слышал, как ты играл сегодня вечером. — А ты и не должен был спать, — ответил Чанбин. — Ты должен был прийти. *** Наутро Минхо проснулся не в своей квартире. Он лежал на диване, накрытый одеялом с зайчиками, рядом спал Чанбин, положив голову ему на плечо. Вокруг валялись ноты, пустые тарелки и чашки. И Минхо вдруг понял: это чувство, которое он испытывал — это не раздражение. Это было счастье. Он посмотрел на часы: 11 утра. Сосед, который писал музыку по ночам, сейчас тихо сопел во сне. И Минхо улыбнулся. Даже если он проспал тренировку — это того стоило. Чанбин пошевелился и пробормотал спросонья: — Ты уйдёшь? — Нет, — ответил Минхо. — Но в следующий раз ты будешь петь тише. Это условие. — Или что? — Или я буду стучать в стену. — Минхо притянул его ближе. — Но теперь — по-другому. Чанбин усмехнулся, прижимаясь к нему. — Договорились. *** Эпилог, через две недели. В квартире номер 503 теперь всегда пахло кофе и печеньем. Звуки музыки не стихали, но теперь рядом с басом и гитарой слышались шаги — кто-то разучивал танцевальные движения поверх нот. Иногда соседи жаловались администратору, что из десятого этажа доносится слишком много смеха. Администратор разводил руками и говорил: «Там живут творческие люди, что поделать».