девять созерцаний смерти

В кафе было пусто; настолько, что каждый шаг отдавался эхом. Хирухико не обратил на это особого внимания; прошел вперед, игнорируя отсутствие официантов, опустился за стол у окна, а затем бросил быстрый взгляд на человека, сидящего напротив, недвижимо, словно восковое изваяние. Конечно, его наличие тут подразумевало, что кафе было не «совсем пусто», но он презирал этого типа, потому что… ну, если уж начать с самого начала, Хирухико его убил. Бойня сначала в крепости, а потом железнодорожной станции, где он оставил их трупы. Капитан отряда, что защищал Уруху. Тот самый неудачник! Это была обманка. Созданное «Кумеюри» видение, а Хирухико был во сне. В первые разы он еще принимал происходившее за действительность, но сейчас научился распознавать иллюзию по мелким деталям: во снах не было запаха, не было вкусов, а надписи практически не читались. А еще нельзя было бегать. Странные ограничения, но, возможно, таковы причуды человеческого мозга — а магический клинок, даже ломая законы реальность, не мог возвести человека на уровень бога, ну, только если ты не Сога Акемура, конечно. Проблемой было и то, что «Кумеюри» остался у противников, и эти нелепые сны происходили спонтанно, будто его внезапно подключало к мечу и этому странному измерению снов, и он не мог прикрикнуть на меч, мол, эй! Прекрати это дерьмо. О, нет. Меч был где-то там, а Хирухико — тут, вот и происходил этот нелепый парадокс. Но одно во сне было приятно — тут у него было две руки, и все было так, как и раньше, даже чародейство было на месте. Приятная ностальгия… и тут этот хер в шапке. — Ты меня бесишь, — заметил Хирухико, опуская руку на стол и барабаня по нему пальцами. — Нелепое создание клинка. Ты — это «Кумеюри», верно? Прекращай это. Мало того, что ты черти где, так еще и посылаешь мне эти тупые сообщения. И ладно бы показал Уруху там или, не знаю, что-то покруче, но нет! Все еще этот ублюдок в шапке. Я даже не знаю, как его зовут! И мне наплевать на его смерть, если ты пытаешься заставить меня почувствовать жалость! В таких снах этот капитан никогда ничего не говорил, лишь смотрел на него. В этом взгляде не читалось ни презрения, ни жалости, вообще ничего, словно он смотрел на горшок с цветами, и от этого Хирухико злился еще больше. Одно дело, когда на него так смотрел Тихиро — они были друзьями, ему было можно! Это он просто пока не хотел признавать, как похожи они были, но потом пелена с глаз спадет, и все наладится! А этот тип в шапке? Но он никогда ничего не говорил, и сны напоминали монолог в этом самом кафе (Хирухико даже не был в нем никогда!), где телохранитель в этой нелепой бандане смотрел на него, будто на пустое место, а Хирухико пытался доказать «Кумеюри», что такие сны по блютусу — дерьмо собачье, и можно было придумать методы пыток поинтересней, например, показывать сцены с войны. Там хотя бы любопытно было бы взглянуть на то, каким зверем был Уруха Йодзи, ну и получить бесплатное кино, а тут? Это что еще за дерьмовая дзен медитация?! Но сегодня телохранитель внезапно произнес: — Я не «Кумеюри». Меня зовут Фусими. — Мне плевать, — отозвался Хирухико, без интереса рассматривая ногти. — Ты — всего лишь проекция. Какое мне дело? — Если бы не было дела, то ты бы не говорил, верно? На мгновение Хирухико стушевался. Глупость, конечно. Он говорил сам с собой, это просто было рассуждение вслух и жалоба, попытка надавить на это странное сознание клинка, что ему от этих сцен в кафе было ни горячо, ни холодно. Болтать с этим типом в шапке… было незачем. Он бросил на него быстрый незаинтересованный взгляд, а потом подпер голову рукой. Ладно, если меч сегодня решил поговорить с ним наконец, пусть и приняв облик этого типа, то почему он должен был отказывать? Юра был прав в одном — меч был рабом своего мастера, и что бы там «Кумеюри» не хотел, Хирухико это не волновало. Меч был нужен ему лишь ради одной цели — чтобы убить Рокухиру Тихиро, тем самым ознаменовав пик их дружбы и связи! — Я убил тебя, — отчеканил он, не моргая. Сны позволяли и не такое. — И мне наплевать, — он взмахнул рукой, и бумажная салфетка со стола поднялась в воздух. — Хочешь быть нашинкованным бумагой еще раз? Я могу устроить! Но бумажные лезвия стали вновь мягкими салфетками, стоило им приблизиться к типу в шапке. Тот же нахмурился, хотя брови у него были скрыты, и Хирухико подумал — мне не нравится, что я понимаю его мимику так легко. Это влияние Урухи Йодзи, потому что они были друзьями, и теперь Хирухико был повязан с предыдущим владельцем таинственной связью через меч. Но разве могли воспоминания Урухи проникнуть так глубоко? — Это называется психическая наследственность. — Ты можешь слышать мои мысли? — разозлился Хирухико, но Фусими (почему он запомнил его имя?) даже не дернулся, лишь сложил руки на столе. То, что на его коже были отчетливо видны побелевшие шрамы от бумаги, Хирухико не понравилось. — Прекрати это. Ты — не Фусими. Ты просто меч, который по какой-то дерьмовой причине обрел сознание и теперь меня мучает. Отвянь! Я хочу нормального сна! — Я не «Кумеюри», я уже сказал. — И кто? — оскалился Хирухико. — Екай? Городская легенда? Ерунда какая-то. — Ты знаешь, о чем я? О психологической наследственности. Когда Хирухико скрестил руки и откинулся на спинку назад, Фусими провел ладонью по своей руке. На мгновение образ белой кожи сменился другой, окровавленной, покрытую алыми полосами — момент сразу после атаки и до смерти — а затем будто бы на вообще третий, где кровь сменилась чем-то черным. Чем-то… нет, Хирухико знал, что это. Так разлагалась плоть. Он видел многое за свое кошмарное детство на улице, но… Моргнул, и наваждение исчезло. Снова белая кожа, уже даже без рубцов. — Это психическое расстройство. Однако, не совсем обычное. — Хочешь сказать, что я сумасшедший? Это бы не удивило Хирухико. Он так часто это слышал… Мол, ты псих! Кто на это обижается? Сам он считал себя совершенно нормальным для тех условий, в которых жил. Но сейчас с ним говорил меч. «Кумеюри». А если не меч… может, то был датенсеки. Юра рассказывал, что когда-то эта руда была богом людей с острова, что принесли в их страну хаос. Амацу-Микабоси. Может, это сущность в звезд говорила сейчас с ним, приняв… Но нет, почему именно этот облик? Почему именно телохранитель Урухи? Почему не сам Уруха, раз уж на то пошло? В любом случае, это было неважно. Теология и прочая хрень сейчас лишь доказывали, насколько он был в своем уме. — Нет, — Фусими потер подбородок, а потом снова посмотрел ему в глаза. На секунду они почудились Хирухико безжизненными, как у трупа. Прозрачными. — Точнее, это не исключено, но в данном случае это не имеет отношения к тебе. Я задал тебе общий вопрос. Полагаю, ты не знаешь ответа. Психологическая наследственность — это приступ, при котором у человека в припадке, так называемый сомнамбулизм, случается девиация поведения. Во сне человек ведет себя так, словно бодрствует, хотя по факту его сознание отключено. Один из вариантов… В любом случае, у многих наблюдаемых в такой момент пробуждались умения, совершенно им не свойственные, но присущие их предкам. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Он сказал — это не имеет отношения к ситуации. Но заговорил об этом… Хирухико нахмурил тонкие брови. Кажется, он наконец-то осознал. — Говоришь, ты — не «Кумеюри», но отпечаток воспоминаний Урухи Йодзи? Лицо Фусими прояснилось. — Да, это близко. — Не слишком ли осознанное ты… э-э-э… воспоминание? — Я — отпечаток, и не совсем. Сильные эмоции всегда отражаются иначе на тех, чья биология была изменена прикосновением божественного камня. Как-то это сложно… Хирухико задумчиво поскреб подбородок пальцем. — Значит, ты — Амацу-Микабоси? Неожиданно Фусими поморщился. — Ну это ты загнул… Ладно, полагаю, это трудно объяснить простыми словами. Да, предположим, что я отражение воспоминаний Урухи Йодзи, последний яркий след его мыслей его перед тем, как он был убит. Самое сильное его сожаление перед смертью, оставленная высеченной на металле. Как будто художник нанес последний росчерк и уронил кисть, прежде чем умереть. Понимаешь, о чем я? — Да, это несложно. Но зачем тогда терзать меня? — Хирухико на мгновение задумался, а потом распахнул глаза. — Месть! Уруха Йодзи хотел мести, и потому я тебя вижу. Ты — моя психологическая наследственность, и во сне я вижу твой образ, потому что во мне пробуждается Уруха Йодзи… Но так как я — это я, а не Уруха, то ты не можешь меня убить, потому что я и есть сейчас источник твоего существования, и… — Я не хочу тебя убивать. Черт. Это была отличная теория! Да пошел ты, ублюдок в шапке! Хорошо, что Хирухико его убил! Интересно, он в реальности тоже так разговаривал? Боги, какая разница. Ему было наплевать. Надо было придумать, как выбраться отсюда; он наконец-то пожалуется Юре, и пусть вот думает, что с этим делать. Может, его новый лучший дружок в лице Соги Акемуры что-то там придумает, потому что Хирухико уже утомили эти диалоги! Он, знаете ли, не философ, чтобы рассуждать о том, кем становился мечник после заключения контракта и изменения своей биологии. Может, клинки всех их подстраивали под один идеал, и этим идеалом становился первый хозяин. И что это значило? Он что, станет похож на Уруху Йодзи? И чем тот выделялся-то? Нет. Нельзя было идти на поводу у этого сраного меча. Или что за призрак перед ним сидел. Хирухико поднялся на ноги, а затем медленно обошел столик и сел на угол, смотря на Фусими сверху вниз. Между ними было… около десяти лет. Хотел бы он сказать, что этот тип — уже старик, но тогда Хокуто, Юру и остальную старшую братию «Хисяку» можно записывать в динозавры. Он протянул руку к лицу Фусими, но тот ее не отбил, позволил провести себе по лицу, по скуле, даже дал стянуть с себя шапку. Какая подробная иллюзия… Темные корни у светлых волос, едва заметные веснушки… Шрам на виске. Кто его оставил? Хирухико? Война? Он терпеть не мог этого типа, но, боже, как много он хотел знать! — Чего же ты хочешь? — ласково проурчал он, и Фусими вдруг недобро сощурил глаза. — Урок. — Преподать его мне? Ну-ну. И чему же ты хочешь меня научить, капитан?.. Он честно ожидал, что это скучное приведение начнет читать какую-то лекцию или что-то в этом роде, но взгляд Фусими окончательно приобрел странные нотки, от которых даже Хирухико стало некомфортно. Так смотрели люди, что умирали и знали, что их уже ничего не спасет, но они желали укусить в последний раз. Загнанный в угол зверь. Он и сам так когда-то смотрел, когда вырвал себе жизнь, и это было привычно — атаковать первым, чтобы мир не ранил, но тут… Все же, это было пространство чувств, а не логики. — Урок о ценности жизни. — Я ценю свою, спасибо. Фусими тряхнул головой. — Есть особый вид медитации, когда практикующий наблюдает за смертью и медленным разложением тела. Это помогает закалить дух. Ты проиграл Рокухире Тихиро, потому что ты слаб. Он видит в мече партнера и друга, ты же — лишь оружие. Тебя постигнет та же судьба, что и второго владельца «Курегумо», потому что вы мыслите одинаково. Хирухико отступил на шаг. Ему не нравился этот разговор. И то, что какой-то там капитанишка знал про его бой с Тихиро… Слишком далеко в голову он мог залезть. Мерзко. — И как это связано с жизнью? — Это поможет тебе унять излишнюю энергию в твоем сердце. Проще говоря, усмирит либидо. — Либидо?.. — на устах у Хирухико заиграла коварная улыбка. — И что же, господин капитан, мы с тобой займемся любовью, пока ты будешь распадаться на куски? Это, конечно, довольно мерзко, но не думаю, что мне это поможет. — Смерть — это момент, когда душа выходит из тела. Этого можно добиться разными методами. Девять практик для девяти смертей. Первая практика — финальные мгновения жизни. Кафе сменилось на пустой театр. Удар в живот повалил Хирухико на сцену, а затем капитан рывком сдернул с него рубашку. Сначала он запаниковал, но потом напомнил себе — это все не взаправду, и этот человек — лишь сотворенная клинком иллюзия. Когда он попытался вывернуться, Фусими стиснул его руку и дернул на себя; Хирухико вцепился зубами ему в запястье, но не ощутил вкуса крови, вообще ничего, словно кусал не мясо, а что-то ненастоящее… Ну уж нет, так просто он не дастся. Они сцепились, словно два диких зверя, и покатились по сцене вниз. Удар о пол показался настоящим, и Хирухико подумал — как странно. Эта иллюзия была одновременно подробной и нет. Капитан казался таким настоящим, но стоило стиснуть его руку, как сразу возникало ощущение фальши… Странный парадокс. Он попытался брыкнуться, но Фусими прижал его к полу и намотал волосы на кулак, и в эту секунду Хирухико внезапно ощутил небывалый до этого страх. Что-то, что он никогда не чувствовал в таком масштабе с тех самых пор, как… Но это было не взаправду. Но… Когда что-то теплое потекло у него по лицу, фальшивка над ним вдруг прекратила двигаться, а захват на волосах расслабился. Что, хотелось крикнуть Хирухико, сжалился надо мной вот так просто, забравшись в воспоминания? Но они научили его выживать. Научили быть жестоким. Не нужны были ему эти уроки о жизни, потому что Хирухико и так ценил ее, свою собственную, ведь он чувствовал запах смерти, знал ее на вкус. Она как кровь, была солоноватой, но основной ее начинкой всегда были слезы. — Вторая практика — человек умирает, и его любимые оплакивают его. Когда он моргнул, то понял, что они были уже не в театре, а на крыше киотского отеля. Подул ветер, и Хирухико растерянно отметил — холодно. Словно он снова был там, в ноябре, снова сражался с Тихиро. Когда он поднял голову с пола, то осознал, что ничего его не держало, и на всякий случай он тряхнул головой, проверяя… Затем схватился за грудь, чувствуя, как колотилось его сердце. Боги, говорили, были милостивы. Амацу-Микабоси, приняв облик близкого друга Урухи Йодзи, сжалился над ним? — Я говорил тебе, что я не Амацу-Микабоси. — Чушь! Было так холодно. Без рубашки он начал дрожать, и Фусими вновь очутился перед ним, словно возникший из темноты призрак. Он опустился на одно колено, а затем одним пальцем подцепил подбородок Хирухико и поднял его, и тот вдруг увидел, что на лице и коже у него цвели алые и фиолетовые пятна. Посмертие. Для него это тоже было… почти что вторым способом пережить смерть. Для этого фантома, то надевавшего маску бога звезды. Их поцелуй вышел теплым и неожиданно нежным, сладким на вкус, и Хирухико невольно потянулся к нему — не к агрессии, а любви, ведь так, казалось, будто бы сам «Кумеюри» делился с ним теплом. Но был ли он тут?.. Было ли это истинное желание меча? Забравшись к нему в голову… он увидел потаенные воспоминания… и решил сменить тактику. Могло ли такое быть? Так холодно. Так холодно. В воздухе запахло чем-то… Кровью. — Третья практика — труп оставляют на улице, тело теряет пластичность. В этот раз, когда Хирухико схватил Фусими за руку, ему показалось, что тот был тверже, чем до этого, не такой фантомный. Внезапно, тепло ушло, но появился вкус крови во рту. Когда он отпрянул, Фусими продолжил смотреть на него исподлобья, и в этом взгляде было что-то… люди так не смотрели. Но и звери тоже. Так на тебя смотрели мертвецы. У них были словно нарисованные глаза, совершенно фальшивые. Это было сложно объяснить… Никто в «Хисяку» не понимал его. Кроме, наверное, Юры, что сказал ему тогда — да, глаза меняются. У живых мертвецов тоже. И тогда Хирухико подумал — вот почему у тебя такой странный взгляд, но он не стал спрашивать, зная, что Юра не любил, когда рылись у него в душе. Они снова поцеловались, и холодные руки заскользили ему по торсу. — Четвертая практика — выделение крови. Во рту стало солоно. — Пятая — гниение. Но того, чего Хирухико боялся, не произошло. Наоборот, вся кровь исчезла, и перед ним снова был тот капитан Фусими, которого он видел в кафе, с чистой кожей. Он все еще действовал нежно… Хирухико не знал, что чувствовать. Ему было противно, что меч попытался забраться к нему в голову сначала чем-то столь грязным, а когда понял, что зашел слишком далеко, пошел на попятную, словно извиняясь. Но зачем?.. Чтобы дать этот урок? Хирухико все еще ни черта не понимал. Когда он моргнул, они снова были в другом месте. Поле… Воняло смертью. Вокруг летали вороны, и он вдруг подумал — Самура? Это был Самура? Но что это за место, почему они возлегли тут, посреди руин, посреди поля смерти?.. Это воспоминание Урухи о войне? Так глубоко поразившись, он даже не заметил, как призрак перед ним стянул с него штаны, осознал лишь в тот момент, когда его руки коснулись промежности. Холодные. Все вокруг гнило… Вот так умирали люди. Глупо и быстро. Хирухико знал это. Он убивал. Он видел смерти. Но даже то… не было столь гротескно и масштабно. Это то, что видели старшие? Это потому Хокуто чокнулся? Кугури был старше, он тоже что-то да помнил… Когда Юра только привел его, он все цеплялся за свой меч и втихаря хныкал, и Хирухико тогда думал — слабак. Но если он видел такое… Он все еще бесил его, конечно, но… Он резко перевел взгляд на Фусими, ласкавшего его по животу и ниже. — Холодные руки — это тоже часть учения? — Нет, — он удивился. — Температура не та? А он что, мог ее менять?.. — Жизнь быстро забывается. А я давно умер. Уже успел совершить путешествие в бардо. Ну, тот Фусими, что настоящий. Я же — лишь резервная копия. — Ты скучаешь по жизни? Хирухико ощутил соленый вкус на языке вновь. Он не моргая уставился на Фусими, и тот, помедлив, вздохнул. — А жил ли кто-то из нас когда-нибудь? Он склонился ниже, поцеловал живот, а затем лукаво посмотрел в глаза. — Ты девственник, да? По тебе заметно, — Хирухико не ответил, затаив дыхание. — Расслабься, — на мгновение, когда он моргнул, показалось, что его глаза стали зелеными, словно нефрит, с красной обводкой. — Я буду нежным со своим мастером. Чертов меч… — Шестая практика — животные пожирают плоть. Его руки скользнули вниз, в этот раз теплые, и Хирухико закусил губу, чувствуя, как жарко стало внизу, тягучее тяжелое чувство. Это было что-то ему незнакомое, что-то одновременно приятное и нет. Может, он относился к этому проще, потому что это был «Кумеюри», и, хотя меча рядом не было, он все же вторгся к нему в сон, совершал эту свою сомнамбулу, потому что меч — раб хозяина. Клинок всегда любит владельца… Без исключений. Когда разгоряченное от ласк тело совсем обмякло в руках у Фусими, он аккуратно перевернул Хирухико на живот. Во сне не нужны были условности реального мира; он вошел быстро, резко, отчего Хирухико не сдержал стон, он закусил губу, чувствуя, как склонился Фусими над ним, подобно коршуну, ощутил и впившиеся в шею зубы, легонько покусывавшие разгоряченную кожу. Ему хотелось сбежать, но, когда Фусими обнял его со спины, он ощутил себя в тепле и безопасности, словно в коконе. Меч — раб хозяина… Что бы не случилось, «Кумеюри» его не предаст. Ни за что. Он хотел проучить его, но сжалился. Он кончил первым, сдавленно всхлипнув, сам не зная причины. Когда внутри разлилась липкая теплота, он поджал под себя ноги и свернулся в клубок, и сильные руки вновь прижали его к себе. Я убил этого человека… Почему же «Кумеюри» избрал именно его облик?.. Наверное, сначала это было чувство вины. Но теперь… Был ли этот Фусими таким и в реальности? Может, он просто перенял часть эмоций от Урухи Йодзи. Ах, мой дорогой друг. Я так сожалею… Что-то в этом роде. Да, ему было все еще наплевать, но незнакомые чувства накатывали волна за волной. Он зажмурился, а потом ощутил, что пальцы Фусими будто бы стали тоньше, будто бы острее, и, когда он раскрыл глаза, то увидел перед собой не капитана, а одного из духов «Кумеюри», но в этот раз не безликую деву, а с черепом вместо лица. И голос, ему неизвестный, произнес: — Седьмая практика — тело обращается в скелет. — Ты покинешь меня? — перебил ее Хирухико, пристально смотря в глаза, и дух навис над ним сверху. Но от нее не пахло ничем, даже смертью. Словно он был тут один, хотя ее одежды касались его обнаженной кожи, и в этом чувствовалась попытка цепляться за него. Она тоже скучала? Ради «Кумеюри» Хирухико отдал свое чародейство, самое дорогое, что у него было. А она — предала своего хозяина, вторая такая. После «Курегумо». Может, тот облачный дракон тоже оплакивал своих мастеров. Ее холодная рука ласково провела ему по лицу, и Хирухико вцепился в нее, невзирая на то, что ее ногти царапали кожу. Он взглянул ей в глаза и отчаянно заявил: — Я всегда буду ждать тебя. Она кивнула, словно тяжело вздохнув, а затем рассыпалась на части, а Хирухико подумал — это восьмая практика. Скелет обращается в горсть костей. А девятая… это могила. Когда он моргнул, то снова был в другом месте, в этот раз словно посреди цветочного поля. Сначала он не понял, почему, но потом с трудом вспомнил, что Юра рассказывал о связи клинков с «Магацуми», с тем самым мечом, что взрастил кучу цветов на руинах штаба «Камунаби». Говорили, там была невероятная бойня… Если бы он не был при смерти после того, как Самура рассек его пополам и лишил руки, то, может, рванул бы посмотреть, но то были страшные раны, и он был не в себе не только из-за проигрыша, но и из-за того, насколько незначительным он показался Тихиро. Сейчас же… Когда он сел, сверху на плечи ему опустилось что-то тяжелое, и, замешкавшись, он осознал, что это было одеяние одного из призраков «Кумеюри», один из многочисленных слоев. Рядом же с ним на корточки опустился Фусими, тоже с шелковым одеянием поверх одежды. Шапки на нем не было, а в пальцах дымилась сигарета. Когда он затянулся, Хирухико протянул руку и вырвал сигарету у него, чтобы закурить самому. Во сне можно было делать что угодно, даже если ты никогда до этого так не поступал. — Ты придешь еще? — поинтересовался он с искренним любопытством, и Фусими пожал плечами. — Если ты захочешь. — Думаешь, Уруха Йодзи разозлится, что я украл у него не только меч, но и тебя? Когда Фусими вдруг рассмеялся, Хирухико нахмурил тонкие брови. И что тут было смешного? Он наклонился ближе, но в этот раз капитан просто прижал его за плечи ближе к себе, потрепал по волосам, а затем со вздохом произнес: — Ну, это я еще подумаю. Хотя я все равно не буду тем Фусими. Просто копия. Так что особо не зазнавайся. Подумай лучше о своем воспоминании, создай фантома себе. Как Тихиро?.. Но Тихиро было все равно на него… Хм… Хирухико прикрыл глаза, а потом лукаво улыбнулся и коснулся головой плеча Фусими. В этот раз он был теплым, и от него пахло чем-то сладким, хотя, может быть, то был аромат окружения, ведь они были посреди цветочной пустоты. — Пока что мне хватит и тебя!