Призрак в композиторской

Тот, кто не спит в три часа ночи Суббота, 23 марта. Половина третьего ночи. Сон Чанбин сидел в своей композиторской комнате с видом человека, который только что проиграл войну с собственным графиком, и теперь доживал остатки сил в окопах, вырытых из пустых стаканчиков из-под кофе. На столе громоздилась гора бумаг с набросками текстов, экран ноутбука светился неоново-синим, а наушники висели на шее, как удавка, которая слишком устала, чтобы душить. Чанбин уставился в строчку текста, которую переписывал в шестой раз, и понял, что ненавидит её. Ненавидит каждую гласную, каждую согласную, каждую чёртову запятую. — Это дерьмо, — сказал он пустой комнате. Комната, разумеется, не ответила, потому что была звуконепроницаемой, стерильно чистой и абсолютно безжизненной, как душа человека, который работает над альбомом уже четырнадцать часов подряд. Чанбин сдался. Он откинулся на спинку кресла, зажмурился и позволил себе провалиться в ту липкую, вязкую дремоту, которая приходит за секунду до того, как сознание окончательно отключается. Ему приснился Сынмин. Это был не тот сон, где Сынмин улыбался на сцене или делился с ним последним куском пиццы. Нет. Это был сон из тех, от которых хочется проснуться и проверить, что у тебя всё ещё бьётся сердце, — потому что ощущение было таким, будто его вырвали. Сынмин стоял спиной. Чанбин видел только его затылок, чуть растрёпанные волосы и линию плеч, которая была ему знакома до боли. Он хотел позвать его по имени, но горло сжалось так, что не вышло ни звука. — Ты что, снова уснул за компом? — раздался голос. Чанбин подскочил с такой силой, что чуть не опрокинул ноутбук. Он не спал. Он точно не спал, потому что его глаза открылись, и перед ним, в полумраке композиторской, сидел Сынмин. Настоящий Сынмин. То есть нет. Не настоящий. Настоящий Сынмин должен был быть в Сеуле, в общежитии, а не в этой проклятой комнате в три часа ночи, полупрозрачный и чуть светящийся, как дешёвый ночник из «Икеи». — Ты… — выдавил Чанбин. — Призрак, — спокойно ответил Сынмин-который-не-Сынмин. — Ты не спятил. Или спятил, но не в этом дело. Я призрак. Чанбин медленно поднял руку и ткнул пальцем в воздух рядом с ним. Палец прошёл сквозь полупрозрачную фигуру, оставив за собой холодную дрожь. — Блядь, — сказал Чанбин. — Очень красноречиво, — одобрил призрак. — За четыре года, что мы не общались, твой словарный запас явно стал глубже. Я бы даже сказал, философски глубже. Чанбин уставился на него с выражением человека, который только что увидел привидение — что, собственно, и произошло. В его голове царил хаос. Сначала внутренний голос паниковал: «Это стресс. Это просто стресс. Ты слишком мало спал. Ты слишком много работал. Ты выпил семь стаканов кофе и у тебя галлюцинации». Потом более трезвая часть мозга возразила: «Галлюцинации не проходят сквозь пальцы, приятель. И галлюцинации не выглядят так, будто их вырезали из старого фото с твоей полки». — Зачем ты здесь? — хрипло спросил Чанбин. Призрак Сынмина пожал плечами — жест, который Чанбин помнил до мельчайших деталей. Это было то самое движение плечами, которое Сынмин делал перед тем, как съязвить или сказать что-то неловкое. — Сам не знаю, — честно ответил призрак. — Я сидел в общежитии, смотрел в потолок, и вдруг — бац. Я здесь. И ты, кстати, ужасно выглядишь. Ты вообще ел сегодня? Или кофе — это теперь полноценный приём пищи? Чанбин закрыл лицо ладонями и глубоко вздохнул. — Это не может быть реальностью, — прошептал он. — Да, я тоже думал, что не может, — согласился призрак, разваливаясь в кресле напротив с наглым видом, который был совершенно неуместен для потустороннего существа. — Но, видимо, у вселенной есть чувство юмора. Я вот думаю, может, это какой-то астральный сбой. Или я умер и не понял. Проверь пульс у меня, кстати. — Не могу, — сказал Чанбин, не поднимая головы. — Ты полупрозрачный, ты через мои пальцы проходишь. — А, точно, — кивнул Сынмин. — Ну тогда просто запомни: если я исчезну через пару часов — значит, ты сошёл с ума. Если останусь — значит, либо у нас обоих проблемы, либо это действительно какой-то высший замысел. Чанбин поднял голову и посмотрел на призрака. Это была его самая любимая улыбка. Такая, с лёгким прищуром и тенью иронии. Он помнил её со времён трейни, когда они сидели в той тесной комнате и Сынмин говорил ему: *«Ты справишься, Чанбин-а, ты же сильный»*. Он помнил, как эта улыбка исчезла в день их последнего разговора по видеосвязи, когда Сынмин сказал: *«Я больше не могу ждать, когда ты вернёшься. Расстояние — это не для меня»*. Чанбин тогда не ответил. Он просто кивнул и положил трубку. А потом три дня не выходил из этой самой комнаты, переписывая одну и ту же песню, в которой были строки про «прощай» и «если бы я только сказал». Теперь эта улыбка стояла у него перед глазами. Полупрозрачная, бледная, но живая. — Ты сердишься на меня? — вдруг спросил призрак. Чанбин моргнул. — Сейчас? На призрака? — Ну, на меня. Призрачного. — Я не знаю, на что я должен сердиться, — медленно сказал Чанбин. — На то, что ты исчез из моей жизни четыре года назад, или на то, что ты вернулся сейчас в виде голограммы, как дурацкий голографический проект из 90-х? — О, оба варианта хороши, — призрак хмыкнул. — Я бы на твоём месте выбрал первый. Он логичнее. Чанбин провёл рукой по лицу, чувствуя, что его терпение начинает трещать по швам. — Сынмин, если это действительно ты, — сказал он, стараясь говорить ровно, — то скажи мне что-то, что знаешь только ты. Что-то личное. Сынмин задумался. Потом его лицо озарилось озорным огоньком. — Однажды ты сказал мне, что боишься, что я узнаю все твои песни наизусть быстрее, чем ты их закончишь. И я тебя переслушал. Специально. Я сидел у тебя в комнате и прокручивал одну демку сорок семь раз подряд. Чанбин вздрогнул. Никто не знал об этом. Никто. Даже сам Чанбин почти забыл этот момент, потому что тогда он просто разозлился и выгнал Сынмина из комнаты. — Ты… это правда ты, — выдохнул он. — А я о чём? — Сынмин улыбнулся. — Я же говорю, призрак. Но без обид — не совсем призрак. Я жив, здоров, хожу на работу, ем три раза в день. Просто… ну, тут какая-то аномалия, с которой я разберусь. Или нет. Чанбин сидел, глядя на него, и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое и жгучее, чему он пытался дать название «злость», но которое всё равно звучало как «тоска». --- Призрак с вредными советами Прошло три дня. Три дня Чанбин жил с ощущением, что он либо сошёл с ума, либо у него в комнате поселился самый невыносимый квартирант из всех возможных. Сынмин-призрак появился 24 марта и с тех пор не исчезал. Он появлялся каждую ночь, около полуночи, и оставался до шести утра. Днём он исчезал, но Чанбин проверял — на работе настоящий Сынмин действительно был жив, потому что его сториз в инстаграме обновлялись, и один раз он даже выложил видео с котами. «Коты, — подумал тогда Чанбин с горечью. — У него коты. И никаких признаков астральной смерти». Но ночью Сынмин сидел напротив него и комментировал его жизнь с таким энтузиазмом, что Чанбин начинал подозревать, что это не призрак, а специальный агент вселенной, посланный его добить. — Слушай, — сказал Сынмин в четверг, изучая экран ноутбука поверх плеча Чанбина. — А почему у тебя в припеве слово «боль» повторяется пять раз подряд? Ты хочешь, чтобы люди рыдали на концертах или чтобы они подумали, что у тебя словарный запас закончился? — А ты хочешь, чтобы я тебя развеял, как пыль из пылесоса? — огрызнулся Чанбин, но без злости. Сынмин расхохотался, и его смех был таким тёплым, что Чанбин почти забыл, что этот человек находится в полупрозрачном состоянии и не должен, в теории, издавать звуки. — Ты не умеешь развеивать призраков, — сказал Сынмин. — Ты даже не знаешь, как это делается. Если бы ты умел, ты бы это уже сделал. Но ты не сделал, потому что тебе всё-таки нравится меня слушать. Чанбин скрипнул зубами. — Ты невыносим. — Это я знаю, — согласился Сынмин. — Моя мама говорила то же самое, когда я был ребёнком. — Твоя мама говорила, что ты талантливый, — устало поправил Чанбин. Призрак затих на секунду. Потом Чанбин увидел, как его глаза смягчились, и понял — попал в больное место. — Ты помнишь мою маму, — тихо сказал Сынмин. — Я помню всё, Сынмин. Ты думаешь, я забыл? — Чанбин откинулся на спинку стула и устало потёр глаза. — Я помню, как мы познакомились. Помню, как ты впервые попросил у меня наушники, потому что твои сломались. Помню, как мы сидели на крыше и ты сказал, что хочешь стать певцом. Помню, как я сказал… — он запнулся. — Что ты сказал? — спросил Сынмин шёпотом. Чанбин не ответил. Он помнил. Он сказал тогда: «Я тоже хочу. Давай будем делать это вместе». И они делали. Годы совместных тренировок, совместных ночей, совместных слёз и смеха. А потом — контракт в другой стране. Расстояние. Звонки раз в неделю. Скудные смски, которые становились всё короче. И последний разговор, когда Сынмин сказал: «Я не могу ждать, пока ты станешь тем, кем должен стать. Я хочу быть рядом, а не на расстоянии». Чанбин не поехал за ним. Он не сказал: «Оставайся». Он просто дал ему уйти. И вот теперь этот человек сидел у него в комнате, светился голубоватым светом и улыбался, как ни в чём не бывало. — Я скучал, — вдруг сказал Сынмин. Чанбин поднял на него глаза. — Что? — Я сказал, что скучал. По-настоящему. Эти четыре года были… странными. Я встречался с другими людьми, я работал, я жил — но каждую ночь я думал о том, что ты там, где-то, и, возможно, тоже думаешь обо мне. И вот я здесь. Призрак, а не человек, но я здесь. Чанбин не выдержал. Он встал со стула, подошёл к призраку и протянул руку, зная, что не сможет коснуться его, но ему было плевать. Он просто хотел быть рядом. Ближе. Его рука прошла сквозь плечо Сынмина, но Чанбин почувствовал, как по коже пробежал электрический ток. Сынмин вздрогнул. — Ты чувствуешь? — спросил Сынмин. — Да, — выдохнул Чанбин. — Как будто… статическое электричество. — Это странно, — Сынмин улыбнулся, но его голос дрогнул. — Я не должен чувствовать. Я же призрак. — Ты сказал, что не совсем призрак. — Да, — согласился Сынмин. — Может, я просто твоя галлюцинация с очень сложной системой эмоционального реагирования. — Тогда я, блядь, самый талантливый галлюцинатор в мире, — сказал Чанбин, и они оба рассмеялись. --- Эксперимент с доставкой К пятнице Чанбин понял, что у него есть проблема. Проблема заключалась в том, что призрак Сынмина начал проявляться не только в композиторской. Теперь он появлялся, когда Чанбин шёл в магазин, стоял в очереди за кофе и даже в душе — правда, последнее оказалось слишком неловким для обоих, и Сынмин пообещал «впредь предупреждать о визитах». — Ты как назойливый рекламный баннер, — сказал ему Чанбин в субботу утром, когда Сынмин материализовался у него на кухне, пока Чанбин пытался приготовить яичницу. — Это самый милый комплимент из всех, что я слышал за последние дни, — парировал Сынмин. — Ты снова забыл соль. — Я не забыл, я просто решил, что яичница будет пресной, чтобы соответствовать моему настроению, — пробормотал Чанбин, но всё-таки добавил соль. Сынмин наблюдал за ним с лёгкой улыбкой, подперев подбородок рукой (что выглядело абсурдно, потому что его рука была полупрозрачной и частично растворялась в воздухе). — Знаешь, я думаю, — сказал он, — что это всё-таки не галлюцинация. Потому что мои галлюцинации обычно были приятнее. Например, в моих галлюцинациях ты бы уже признался мне в любви и мы бы жили долго и счастливо. Чанбин подавился воздухом. — Ты… ты что? — Ой, — Сынмин моргнул с невинным видом. — Я сказал это вслух? Прости. Иногда я забываю, что ты можешь меня слышать. Но вообще да, я подумал, что если это реальность, то почему бы тебе не сказать то, что ты должен был сказать четыре года назад? Чанбин поставил сковороду на плиту и повернулся к нему. — Ты серьёзно? Ты пришёл сюда в виде призрака, комментировал мою жизнь, критиковал мои песни, и теперь ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что до сих пор люблю тебя? Ты считаешь это нормальным? — А что ненормального? — спросил Сынмин абсолютно серьёзно. — Ты любишь меня? Я люблю тебя. Мы оба это знаем. Мы знали это четыре года назад, но ты не сказал, и я не сказал, и мы оба сделали вид, что это неважно. Но это важно, Чанбин. Ты — самый важный человек в моей жизни. Даже если я сейчас — просто полупрозрачное пятно, которое приходит к тебе по ночам. Чанбин смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее и невыносимое. — Я люблю тебя, Сынмин, — сказал он. Слова вылетели сами собой — не громко, почти шёпотом, но они заполнили собой всю комнату, все пустоты последних четырёх лет, всё то пространство, которое было заполнено недосказанными фразами и неотправленными сообщениями. Сынмин замер. Его глаза, обычно полные иронии, стали глубокими и тёплыми, как море перед закатом. — Ты сказал это, — выдохнул он. — Да, — Чанбин улыбнулся, чувствуя, как на его глаза наворачиваются слёзы. — Сказал. Четыре года поздно, но сказал. Сынмин шагнул к нему — и в этот момент его фигура стала чуть более плотной, чуть более реальной. Чанбин потянулся к нему и схватил за запястье, ожидая, что рука вновь пройдёт сквозь воздух. Но на этот раз его пальцы сомкнулись вокруг тёплой, живой кожи. Они оба уставились на это с одинаковым выражением шока на лицах. — Ты… ты настоящий? — прошептал Чанбин. — Кажется, да, — растерянно ответил Сынмин. — То есть я был настоящим всё это время. Просто, видимо… я каким-то образом разделил своё сознание? Или я так сильно хотел быть здесь, что моя душа нашла способ? — Ты пришёл ко мне через астрал? — недоверчиво переспросил Чанбин. — Звучит как дешёвый сценарий для фильма ужасов, — согласился Сынмин. — Но факт остаётся фактом: я здесь. И ты меня касаешься. Они стояли друг напротив друга, и Чанбин вдруг понял, что это — настоящий Сынмин. Живой, тёплый, близкий. Тот, кого он ждал все эти годы, даже если не признавался в этом даже себе. Чанбин не знал, кто из них сделал первый шаг. Они просто столкнулись в объятиях — неуклюжих, почти неловких, но таких настоящих, что у Чанбина перехватило дыхание. — Я думал, ты исчезнешь, — прошептал он в плечо Сынмина. — Я никуда не денусь, — ответил Сынмин, уткнувшись носом ему в шею. — Я больше не уйду. Даже если мне снова придётся стать призраком, я буду являться тебе каждую ночь, пока ты не скажешь, что я тебе надоел. — Ты никогда мне не надоешь, — сказал Чанбин, и его голос сорвался на смех. — Но, боже, ты невыносимый. — Знаю, — Сынмин улыбнулся, подняв голову. — Но ты же меня любишь. Чанбин посмотрел в его глаза и понял, что все эти годы ожидания, все эти ночи, проведённые в пустой композиторской, все эти песни, переписанные десятки раз, — всё это стоило того. Ради этого момента. Ради того, чтобы видеть его улыбку и знать, что больше никаких расстояний. — Люблю, — сказал он. И поцеловал Сынмина. Поцелуй был нежным и тёплым — ни капли не похожим на их прежние поцелуи, которые всегда были торопливыми, словно они боялись, что их застанут. Сейчас не было никого, кто мог бы их застать. Только они двое, утро на кухне и яичница, которая подгорала на сковороде. Сынмин отстранился первым и указал на плиту. — Спасай завтрак, — сказал он. — Я не пришёл из мира иных, чтобы умереть от отравления подгоревшей яичницей. Чанбин рассмеялся и развернулся к плите, но одной рукой всё ещё держал Сынмина за руку, словно боялся, что тот снова станет полупрозрачным и исчезнет. Но Сынмин не исчезал. Он стоял рядом, терпеливо ждал, пока Чанбин спасал завтрак, а потом они сели на кухне и доели яичницу (которая, к счастью, не подгорела окончательно) в полном молчании. Но это было хорошее молчание — то, которое не нужно заполнять словами. А вечером Чанбин позвонил своему продюсеру и сказал, что ему нужен выходной. — У меня личные дела, — сказал он. — Очень личные. И очень долгожданные. Он посмотрел на Сынмина, который сидел на диване и листал его старые заметки к песням с таким видом, будто нашёл тайный дневник. — Эй! — крикнул Чанбин. — Не читай то, что не для посторонних глаз! — Я не посторонний, — ухмыльнулся Сынмин, показывая ему страницу с текстом, где было написано: «Сынмин, Сынмин, Сынмин — если бы я мог тебе это сказать». Чанбин покраснел до корней волос. — Это старая запись! Она не имеет значения! — О, она имеет значение, — Сынмин поднял бровь, и его глаза блеснули. — Я всё это время был в твоих песнях, да? Каждая твоя строчка о любви — это обо мне. — Это не так, — соврал Чанбин, но они оба знали, что это правда. Сынмин отложил тетрадь и подошёл к нему. Он обнял Чанбина со спины, уткнувшись подбородком ему в плечо. — Тогда почему ты не сказал мне это раньше? — тихо спросил он. Чанбин вздохнул и развернулся в его объятиях, оказавшись лицом к лицу. — Потому что я боялся, что ты скажешь «нет». Или что ты не захочешь ждать. Или что я не смогу дать тебе то, что ты заслуживаешь. — Ты уже даёшь мне всё, что я хочу, — сказал Сынмин. — Просто будь со мной. Остальное я беру на себя. Чанбин притянул его ближе, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с сердцем Сынмина. — Обещаешь не исчезать? — спросил он шёпотом. — Обещаю, — ответил Сынмин. — И если я снова стану призраком, я обещаю, что буду являться тебе только по пятницам. Чтобы у тебя были выходные. Чанбин рассмеялся и чмокнул его в нос. — Договорились. И они стояли так, обнявшись, посреди маленькой квартиры, где когда-то было так пусто и холодно, а теперь стало тепло и шумно от смеха и любви. И всё это началось с призрака, который появился посреди ночи, чтобы напомнить Чанбину о том, что он потерял, — и помочь ему это вернуть. --- Тот, кто перестал быть призраком Через неделю Сынмин официально переехал к Чанбину. Его астральная форма, к счастью, больше не появлялась — он был человеком, живым, реальным, с утренней щетиной и привычкой пить чай в пять часов вечера. Иногда они сидели в композиторской по ночам, и Чанбин работал над музыкой, а Сынмин сидел рядом и молчал, или тихо напевал, или комментировал его тексты с той же вредной иронией. Но теперь Чанбин мог его поцеловать, чтобы он замолчал. И это было лучше, чем любой призрак. — Слушай, — сказал Сынмин однажды, лёжа на диване с ногами на коленях Чанбина. — Ты не думаешь, что наша история звучит как дешёвая дорама? — Думаю, — согласился Чанбин, перебирая его волосы. — Но мне нравится эта дорама. Сынмин улыбнулся и закрыл глаза. — Мне тоже. За окном шёл дождь, в композиторской горели тёплые лампы, и Чанбин понял, что все эти годы он писал песни о любви, но только сейчас понял, что такое настоящая любовь. Это когда кто-то возвращается к тебе даже в виде призрака. А потом остаётся.