Эксперимент по разделению душ

Белые комнаты и пустой желудок Первое, что осознал Хан Джисон, — это то, что он чертовски голоден. Второе — что он понятия не имеет, где находится. Вместо привычного запаха пледа, которым пахло его койко-место в общежитии, воздух вокруг пах стерильностью и холодным металлом. Джисон моргнул, пытаясь сфокусироваться. Белый потолок. Белые стены. Белый пол, который на ощупь казался тёплым, словно под ним работала система подогрева. Комната была абсолютно пустой, если не считать матраса, на котором он лежал, и небольшого столика в углу. — Это розыгрыш? — хрипло спросил он в пустоту. — Чанбин, если это ты решил отомстить за тот раз, когда я съел твой протеиновый батончик, — клянусь, я больше никогда не прикоснусь к твоей еде! Тишина. Даже эхо не вернулось. Джисон сел, ощутив, как лёгкая дрожь пробежала по телу. Что-то было не так. Он не чувствовал холода, но чувствовал… пустоту. Не физическую — внутри, там, где обычно гулом отдавалась энергия восьми человек, живущих под одной крышей. Там, где обычно было шумно от мыслей Феликса о кофе, от вечных переживаний Сынмина о диете, от ритмичного стука пальцев Чанбина по столу. Сейчас там была абсолютная, пугающая тишина. — Ладно, — выдохнул Джисон, вставая. — Спокойно. Просто сон. Очень реалистичный, но сон. Он подошёл к столику. На нём лежала записка, написанная аккуратным, бездушным печатным шрифтом: «Добро пожаловать в «Эксперимент по разделению душ». Ваша задача: найти остальных участников. Время ограничено. Помните: ваши страхи — это не просто страхи. Это ключи. Приятного аппетита». Внизу стояла тарелка с тёплым токпокки — его любимым блюдом. Джисон уставился на неё с подозрением, но голод был сильнее. Он взял палочку, поднёс кусочек ко рту и едва не застонал от удовольствия. Соус был идеальным — сладким, чуть острым, с нотками чеснока. Рисовые палочки были нежными, как облака. Он съел всё за три минуты, чувствуя, как тепло разливается по телу. И вдруг в груди что-то кольнуло. Он почувствовал запах кофе. Горький, свежесваренный, с лёгкой карамельной ноткой. Кофе, как любил Феликс. На секунду Джисону показалось, что он слышит австралийский акцент, бормочущий: «О, чувак, где мой латте?» — Феликс? — прошептал Джисон. Никто не ответил. Но чувство осталось. И оно подсказывало: Феликс рядом. Просто где-то за этими белыми стенами. *** Тем временем в соседней комнате Ким Сынмин сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел на стену с такой интенсивностью, будто пытался прожечь в ней дыру. — Восемь. Нас восемь. Нас не может быть восемь. Семеро. Я имею в виду, я один. Нет, — он запутался в собственных мыслях. — Я один в комнате, но я знаю, что нас восемь. Откуда я это знаю? Я вообще кто? Он тряхнул головой. Эти белые стены сводили с ума. Каждый квадратный сантиметр казался абсолютно одинаковым, и если бы Сынмин не заметил микроскопическую царапину на потолке, он бы сошёл с ума от монотонности. На столике, как и у Джисона, лежала записка с тем же текстом. И тарелка. Но вместо токпокки там был салат из морепродуктов — его любимый. Кальмары, креветки, нежные ломтики осьминога, заправленные лёгким соусом из соевого соуса и лимона. Сынмин, известный своей любовью к еде и одновременно вечной борьбой с весом, смотрел на тарелку как на искушение. — Ты не можешь меня купить, — заявил он тарелке. — Хотя… один раз можно. Он отправил в рот кусочек кальмара и зажмурился от удовольствия. Это была еда богов. Сочная, упругая, с лёгкой кислинкой, которая щекотала язык. В тот же миг в его груди что-то дрогнуло. Ему показалось, что он слышит смех. Громкий, заливистый, с лёгкой хрипотцой — смех Джисона. И голод. Не физический, а эмоциональный. Джисону было страшно, и он пытался заглушить этот страх юмором. — Дурак, — выдохнул Сынмин с неожиданной нежностью. — Ты всегда пытаешься шутить, когда тебе плохо. Я знаю. Он не знал, откуда это взялось. Но он знал. Словно часть его души была привязана к Хану.

***

Адреналин, боль и одно очень голое тело Ли Минхо проснулся от того, что его тело пронзила острая боль. Не физическая — хотя и она присутствовала, лёгкая ломота в мышцах после тренировки — а эмоциональная. Глухая, тягучая тоска, которая принадлежала не ему. Он сел на кровати, оглядывая такую же белую комнату, и вдруг почувствовал дрожь. Но не от холода. Он увидел на стене перед собой проекцию — мерцающую, едва заметную, но абсолютно реальную. Он видел Хёнджина. Тот стоял на коленях в центре своей комнаты, опустив голову, и его плечи вздрагивали. Лицо Хёнджина было мокрым от слёз, и он шептал что-то снова и снова. Минхо нахмурился, пытаясь разобрать слова. — …никогда не буду достаточно хорош. Я знаю. Я вижу это по их глазам. Они смотрят на меня и думают, что я просто красивый мальчик. Что во мне нет ничего, кроме лица. Что я подведу их. Что я уже подвёл… Сердце Минхо сжалось. Это был не просто страх Хёнджина. Это был его самый глубокий, самый тёмный страх — быть недостаточным. Быть красивой обёрткой без содержания. — Хёнджин, — прошептал Минхо, хотя знал, что тот его не слышит. — Ты идиот. Ты самый талантливый человек, которого я знаю. И в тот момент, когда он это сказал, боль в груди немного стихла. Словно его слова, пусть даже неуслышанные, достигли цели. Минхо перевёл взгляд на столик. Записка была такой же. А на тарелке — не еда. Там лежал его любимый чёрный свитер, который он считал пропавшим две недели назад. И записка на нём: «Чтобы не замёрз. Твой страх — холод. Но ты всегда можешь согреть другого». Минхо усмехнулся, надевая свитер. Шерсть пахла домом — пахла его собственной квартирой, где он жил до того, как группа стала его домом. И снова волна чужого чувства накрыла его — на этот раз голод. Жгучий, всепоглощающий голод, который смешивался с паникой. Голод Феликса. — Феликс, — позвал он вслух. — Если ты это чувствуешь, знай: я найду тебя. И накормлю. В пятой комнате Феликс действительно чувствовал себя ужасно. У него кружилась голова, в глазах двоилось, и перед ним на проекции был весь его страх — яркий, кричащий, как солнечный свет после долгой ночи. Он видел зеркало. И в этом зеркале отражался не он — а его худшая версия. Истощённая, бледная, с тёмными кругами под глазами. — Ты никогда не будешь достаточно красивым, — шептало отражение голосом, похожим на его собственный, но искажённым. — Ты всегда будешь слишком худым, слишком странным, слишком… — Заткнись, — прошептал Феликс, зажмуриваясь. — Ты не я. Но страх душил его. Он чувствовал, как его тело содрогается от холода, хотя в комнате было тепло. И вдруг — неожиданный прилив тепла. Как будто кто-то надел на него тёплый свитер. Как будто кто-то обнял его со спины и прошептал: «Ты самый красивый». Феликс открыл глаза. Зеркало исчезло. На столике стояла тарелка с пастой карбонара — его любимым блюдом, которое он заказывал в каждой итальянской забегаловке. Горячая, с хрустящим беконом, щедро посыпанная пармезаном. Он взял вилку, намотал пасту и вдохнул аромат сливок и чеснока. — Спасибо, Минхо, — прошептал он, хотя не мог знать, что это было именно его тепло. — Я знаю, это ты. Пока одни ели и плакали, Сынмин и Джисон уже пытались выбраться. — Слушай, — крикнул Джисон, стуча по стене, — если ты меня слышишь — подай знак! Например, съешь что-нибудь очень громко! И в тот же миг Сынмин, который пытался открыть дверь своей комнаты, почувствовал дикое, ничем не объяснимое желание съесть ещё один кусок кальмара с максимально громким чавканьем. Он замер, удивлённый собственным порывом. — Это ты, Джисон? — прошептал он. — Ты сейчас пытаешься связаться со мной через мою любовь к еде? Он усмехнулся и, несмотря на абсурдность ситуации, нарочито громко прожевал креветку. В комнате Джисона раздался звук, похожий на подавленный смех. Его собственный смех. Но он не смеялся. — Так, — выдохнул Джисон. — Мы можем чувствовать друг друга. И слышать, если очень захотеть. Отлично. Просто замечательно. Я, Хан Джисон, теперь телепат, который не может справиться с одной дверью! Он со всей силы пнул дверь ногой. Дверь даже не дрогнула. — Эй, кто-нибудь, — позвал он, — если у вас есть связь с разумным существом по имени Чанбин, передайте ему, что я очень, очень голоден и собираюсь сожрать его запасы протеина, если он не спасёт меня! Он не знал, что Чанбин — в своей комнате — вдруг почувствовал невероятное, почти физическое раздражение, как будто кто-то только что попытался украсть его самый дорогой батончик. — Джисон, — прошептал Чанбин, сжимая кулаки. — Это ты, придурок?

***

Связь, которая перегревает систему Чанбин находился в своей комнате уже, как ему казалось, целую вечность. Его страх — самый простой и самый мучительный — был представлен в виде огромного, во всю стену, экрана, на котором транслировались комментарии из интернета. Тысячи, миллионы слов, каждое из которых било по самому больному: «Чанбин слишком толстый». «Он портит визуал группы». «Его голос переоценён». Он сидел, закрыв глаза, и пытался дышать глубоко. Он знал, что это неправда. Знал, что его тело — это его сила, его голос — его оружие. Но страх сидел глубоко, въевшись в подкорку так же прочно, как любимые жареные куриные крылышки, о которых он мечтал сейчас. На столике лежала записка и тарелка с теми самыми крылышками — хрустящими, с острым кисло-сладким соусом, от которого текли слюнки. Рядом — холодный солодовый напиток. — Вы точно знаете, как меня купить, — фыркнул он, откусывая кусок. И в тот же миг его накрыло волной чужого страха — сильного, ледяного, почти парализующего. Это был Сынмин. Он боялся одиночества. Он боялся, что все его бросят, что станет лишним, что его улыбка перестанет кому-то быть нужной. — Сынмин, — сказал Чанбин вслух. — Ты не лишний. Ты — наш центр. Без тебя группа рассыплется, как дешёвый конструктор. И снова — это странное чувство облегчения, пришедшее откуда-то издалека. Чанбин закрыл глаза и сосредоточился. Он чувствовал всех. Джисон — панику и голод. Феликс — холод и желание тепла. Минхо — твёрдую решимость. Хёнджин — сломанную самооценку. Йонбок — тревогу. Чонин — странное спокойствие с примесью любопытства. Старший, Бан Чан, — он чувствовал его, как самый мощный сигнал. Там, где другие были слабыми радиоволнами, Чан был огромной, пульсирующей звездой. Он не боялся. Он злился. И он искал выход. В седьмой комнате Бан Чан действительно не боялся. Он был взбешён. Он нашёл способ открыть дверь — не физически, а ментально. Когда его страх — страх потерять группу, не справиться, подвести — проявился в виде проекции, где он видел сломанные сцены, разорванные контракты и лица своих ребят, полные разочарования, Чан просто сел перед проекцией и сказал: — Это не страх. Это мотивация. Я никогда не позволю этому случиться. И если этот дурацкий эксперимент думает, что может меня сломать, — он глубоко ошибся. Стена перед ним пошла рябью. И на ней появилась карта. Простая, схематичная — восемь комнат, каждая соединена коридорами с общей центральной залой. Там, в центре, был выход. — Отлично, — усмехнулся Чан. — Теперь мне нужно просто соединить всё это в одну линию. Он посмотрел на столик. Там лежал огромный сэндвич с ростбифом и его любимый смузи из манго. Он съел его с чувством выполненного долга, чувствуя, как энергия возвращается в тело. — Ребята, — произнёс он, направляя свою мысль наружу, словно радиосигнал. — Если вы меня слышите — двигайтесь к центру. Я открываю двери.

***

Коридоры, прикосновения и первая встреча Джисон почувствовал, как дверь его комнаты щёлкнула, открываясь. В груди вспыхнул свет — золотой, тёплый, узнаваемый. Чан. — Чан-хён! — закричал он, выбегая в коридор. Коридор был длинным, изогнутым, и стены в нём не были белыми — они меняли цвет в зависимости от его настроения. Когда Джисон обрадовался, они стали ярко-жёлтыми. Когда он испугался, что никого не найдёт, — потемнели до серого. Он побежал. Направо, налево, снова направо — и врезался в кого-то тёплого и пахнущего морепродуктами. — Ты идиот! — раздался голос Сынмина, который Джисон узнал бы из тысячи. — Ты мог удариться о стену! — Сынмин! — Джисон сгрёб его в объятия, прижимая к себе так крепко, что тот пискнул. Сынмин не сопротивлялся. Он уткнулся носом в плечо Джисона и выдохнул. Впервые за всё время его страх — страх одиночества — отступил. — Я тоже рад тебя видеть, — пробормотал Сынмин. — Но ты жрёшь как лошадь. Я чувствовал твой голод ещё в своей комнате. Это было невыносимо! — Зато ты чавкал! — парировал Джисон, не разжимая объятий. — Это было самым странным чувством в моей жизни. Я чувствовал вкус кальмара у себя во рту, хотя не ел его! — Даже не напоминай, — простонал Сынмин. — Теперь я хочу есть всё время. Этот эксперимент — какой-то заговор поваров! Они засмеялись, прижимаясь друг к другу. И в этот момент в их сознание ворвалась новая эмоция — чужое, но такое знакомое волнение. Кто-то плакал. Хёнджин. — Идём, — сказал Джисон, беря Сынмина за руку. — Он где-то здесь. Я чувствую. Хёнджин не знал, сколько прошло времени. Он выбежал в коридор, когда дверь открылась, и просто побрёл по нему, не зная, куда идти. Его тело было лёгким, но душа — тяжёлой. Проекция страха не отпускала его даже здесь. Он слышал отголоски злых комментариев, видел отражения своих неудач. — Я не смогу, — прошептал он, опускаясь на колени прямо посреди коридора. Стены вокруг него стали тёмно-синими, почти чёрными. — Я подведу их. Я всегда подвожу. Если бы они знали, какой я на самом деле… — Какой ты на самом деле? Голос был тёплым, хрипловатым, знакомым до боли. Хёнджин поднял голову и увидел Минхо. Тот стоял в трёх метрах от него, в своём чёрном свитере, с мягкой, почти отеческой улыбкой на лице. — Ты подойдёшь ко мне сам, или мне прийти к тебе? — спросил Минхо. И в его голосе не было жалости. Была твёрдая, несгибаемая нежность. Хёнджин всхлипнул и, поднявшись, бросился к нему. Минхо поймал его, обхватив руками за талию и притягивая к себе. Тело Хёнджина дрожало — не от холода, а от облегчения. — Ты слышал? — спросил Хёнджин, утыкаясь лбом в плечо Минхо. — Ты слышал, что я думал? — Каждое слово, — тихо ответил Минхо, поглаживая его по спине. — И я тебе скажу то, что сказал уже тысячи раз, но ты никогда не слушаешь: ты — лучший танцор, которого я знаю. Ты не просто красивый мальчик. Ты — артист. Ты — Хёнджин, который может заставить людей плакать одной улыбкой. И если ты думаешь, что я позволю тебе верить в эту чушь про недостаточность — ты очень сильно ошибаешься. Хёнджин поднял голову, заглядывая в глаза Минхо. Те были тёплыми, карими, с золотыми искорками в свете меняющихся стен. — Покажи мне, — прошептал Хёнджин. — Докажи, что ты веришь в меня. Минхо не стал отвечать словами. Он наклонился и поцеловал его. Глубоко, чувственно, так, чтобы Хёнджин ощутил каждую клеточку своего тела, чтобы забыл о страхе. Их губы встретились, и Хёнджин выдохнул в этот поцелуй всю свою боль. Стены вокруг них вспыхнули тёплым розовым. Минхо провёл рукой по его спине, спускаясь ниже, задерживаясь на пояснице, притягивая к себе ещё ближе. Хёнджин застонал, чувствуя, как его тело отзывается на каждое прикосновение, как страх тает под этим напором. — Ты чувствуешь? — выдохнул Минхо у его губ. — Я не вру. Я никогда тебе не врал. Ты мой. — Твой, — выдохнул Хёнджин, прижимаясь к нему всем телом. Их прервал шум шагов. Из-за поворота выскочили Джисон и Сынмин, запыхавшиеся и красные. — О, — сказал Джисон, останавливаясь как вкопанный. — Мы… эм… мы помешали? Сынмин закатил глаза, но улыбнулся. — Вы могли бы хотя бы предупредить, — проворчал он. — У меня сейчас всё лицо красное, а я не знаю, моя это эм… реакция или ваша! Минхо усмехнулся, отпуская Хёнджина, но не убирая руки с его талии. — Это ваша, — сказал он. — Привыкайте. Мы теперь все чувствуем друг друга. Каждый вздох, каждый оргазм, каждую эмоцию. Так что либо вы учитесь это контролировать, либо будете краснеть на каждом шагу. — Оргазм? — переспросил Джисон с круглыми глазами. — У вас был оргазм?! В коридоре?! — Нет! — хором закричали Минхо и Хёнджин. — Но мог бы быть, — мечтательно добавил Джисон. — Эй, Сынмин, мы тоже так сможем? Сынмин закатил глаза, но улыбнулся, сжимая руку Джисона. — Для начала нам нужно выбраться отсюда, — сказал он. — А потом я подумаю над твоим предложением.

***

Центральная зала: еда, объятия и очень странная драка Центральная зала оказалась огромной, круглой, с высоким куполообразным потолком, на котором проецировалось ночное небо. А в центре стоял длинный стол, накрытый белой скатертью, уставленный блюдами. — Это что, ужин? — спросил Феликс, появляясь из другого коридора вместе с Чонином. Чонин выглядел спокойным, даже задумчивым. Его страх — страх неизвестности — был самым философским, и он уже почти подружился с ним, разбирая его, как пазл. — Это проверка, — сказал Чонин. — Они хотят увидеть, как мы взаимодействуем, когда сыты и в безопасности. — Или они просто хотят, чтобы мы сдохли от переедания, — фыркнул Джисон, смотря на огромную пиццу с пепперони и четыре вида сыра. К столу подошли все. Чанбин появился с другой стороны, ведя за руку Бан Чана. Тот был уставшим, но довольным. — Я открыл все двери, — объявил Чан. — Тыква. — Я не тыква, — устало ответил Чанбин. — Но спасибо. У тебя рука тёплая. — Это всё голод, — хмыкнул Бан Чан. — У голодных руки тёплые. Они сели за стол. Еда была невероятной. Стейки, паста, суши, жареный рис, целая гора кимчи, десерты всех цветов и вкусов. Феликс схватил кусок пиццы и укусил, зажмурившись от счастья. — Боже, я чувствую вкус перца, и это… это фантастика, — промычал он. — Эй, — сказал Сынмин, — если я сейчас снова почувствую твой кайф от еды, я съем всё это до последней крошки. — Ешь, — разрешил Чанбин, накладывая себе огромную порцию курицы. — Мы все заслужили. Их ужин был прерван странным звуком. С потолка спустился голографический экран, на котором загорелся текст: «Поздравляем. Вы нашли друг друга. Теперь главный этап: проверка связи душ. Каждый из вас должен передать свою самую сокровенную эмоцию любому другому — без слов, только через касание. Если связь сильна, вы выйдете отсюда.» — Это что, проверка на влюблённость? — уточнил Хёнджин. — Скорее на доверие, — сказал Минхо. — Иди сюда. Он протянул руку Хёнджину, и тот взял её. Через касание Минхо передал ему чувство абсолютной защищённости. Хёнджин выдохнул, и на экране загорелась зелёная лампочка. — Легко, — улыбнулся Минхо. — Моя очередь, — сказал Джисон, глядя на Сынмина. — Я, конечно, могу передать тебе свою любовь к еде, но я хочу передать тебе нечто другое. Он взял лицо Сынмина в ладони и прижался лбом к его лбу. Через этот контакт он передал всю свою тоску, которую испытывал, когда Сынмина не было рядом, всю свою благодарность за то, что тот есть, всю свою глупую, яркую, как конфетти, любовь. Сынмин всхлипнул, сжимая его запястья. — Ты идиот, — прошептал он. — Твой идиот, — ответил Джисон. Зелёная лампочка загорелась. Бан Чан подошёл к Чанбину. Они не говорили ни слова. Чан просто обнял Чанбина — крепко, по-отечески, передавая ему тепло и уверенность в завтрашнем дне. Чанбин выдохнул, утыкаясь носом в плечо Чана, и на экране загорелся третий зелёный свет. Феликс подошёл к Минхо, и тот, не говоря ни слова, обнял его, проведя рукой по волосам. Феликс почувствовал, как страх быть недостаточным просто испаряется под этим прикосновением, и на экране снова загорелся свет. Чонин подошёл к Хёнджину и взял его за руку, передавая ему своё спокойствие, свою философскую уверенность, что всё — даже их страхи — имеет смысл. Хёнджин улыбнулся сквозь слёзы. — Восемь зелёных, — сказал Чан, когда на экране загорелась последняя лампочка. — Мы прошли.

***

Выход и обещание Стены центральной залы раздвинулись, открывая выход — длинную стеклянную галерею, ведущую наружу. Там, за стеклом, был настоящий мир: ночной Сеул, огни, шум машин, живая, дышащая жизнь. Они вышли на улицу, держась за руки — все восемь. Джисон остановился, вдыхая холодный ночной воздух. — Чуваки, — сказал он. — А еда там, внутри… это было реально? — Реальнее некуда, — ответил Сынмин, потирая живот. — Я до сих пор чувствую этот кальмар. — А я — ту пиццу, — мечтательно добавил Феликс. — И мой сэндвич, — сказал Бан Чан. — И мои крылышки, — добавил Чанбин. — Ребята, — прервал их Минхо. — Мы только что пережили эксперимент по разделению душ. Мы чувствовали страхи, мысли, касания друг друга. Мы буквально были друг у друга в головах, и всё, о чём вы можете говорить — это еда? Повисла тишина. — А что ещё? — пожал плечами Чанбин. — Мы выжили. Мы вместе. Мы нашли друг друга. И у нас есть связь, которую никто не сломает. Это стоит того, чтобы отметить — ну хотя бы ещё одной пиццей. — Я за, — поднял руку Джисон. — И я, — добавил Феликс. — Только если в меню будет паста карбонара, — улыбнулся Чонин. Минхо закатил глаза, но улыбнулся. Он обвёл взглядом своих ребят — семь самых важных людей в его жизни — и почувствовал, как их души пульсируют в унисон. Теперь они были связаны навсегда. — Ладно, — сказал он. — Пицца. Но потом — все по домам. И я хочу, чтобы мы обсудили то, что случилось в этих коридорах. Лично. Хёнджин покраснел, вспоминая поцелуй. Минхо ухмыльнулся и сжал его руку. — Вы что, запланировали вторую проверку связи? — спросил Джисон. — А что, боишься, что я проверю твою связь с Сынмином? — парировал Минхо. — Я ничего не боюсь! — заявил Джисон, но уши его покраснели. Сынмин тихо рассмеялся, прижимаясь плечом к Джисону. Они двинулись к городу — восемь душ, сплетённых в одну. И хотя эксперимент закончился, их история только начиналась. История, в которой не было больше тайн, не было страхов, которые они не могли бы разделить. История, где каждый знал, что он не один. — Ребята, — позвал Бан Чан, оборачиваясь. — Спасибо, что вы есть. — Спасибо, что ты есть, — ответили ему семь голосов почти одновременно. Где-то далеко, в белых стенах экспериментальной лаборатории, дисплей загорелся надписью: «Эксперимент успешен. Связь восьми душ — абсолютная. Рекомендуется дальнейшее наблюдение.»