ХХ. Judgement

      — Обвиняемый — капитан Стенли Шнайдер.         Тусклая лампа без абажура — единственный источник света во всем просторном помещении. Она чуть покачивается, и тени по стенам плывут — медленно, вязко, как сироп. Желтые блики болезненно бьют по глазам. Занавески на окнах плотные, не пропускают ни луча — Шнайдер не знает, день сейчас или ночь. Время потеряло счёт.       Есть только он, Стенли, и человек напротив него, чей холодный и властный голос сейчас зачитывает речь. Слова, звучащие как падающие одна за одной гильзы, будят животный страх, вгоняя под кожу металлические шипы ужаса. Голос разрезает тишину, оседает на коже, проникает под рёбра. Стенли чувствует, как это звучание заполняет комнату, вытесняет воздух, оставляя только эти слова.       — Военный трибунал объединённого командования человечества рассматривает ваши действия в период восстановления цивилизации. Список обвинений будет зачитан. Вы имеете право знать каждое из них.       Повисает тишина. Глубокая, давящая. Из нее выбиваются гул лампы — тонкий, на грани слышимости — дыхание, которое Стенли старается держать ровным, и шаги. В полупустой комнате громким эхом раскатывается стук туфель, когда судья перестает стоять на месте и начинает неспешно расхаживать из стороны в сторону. Каблуки ударяют по полу — сухо, отрывисто, как метроном. Стенли считает шаги, чтобы не думать о том, что будет дальше. Один... два... три... девять. Поворот. Девять обратно. С каждой минутой сердце все бешенее стучит в висках, резонируя с остальными звуками и наращивая предвкушение страшного суда.         — Обвинение номер один: покушение на Сенку Ишигами. Вы лично вели снайперский огонь по лидеру Царства Науки, когда его группа высадилась на территории бывших Соединённых Штатов, — судья останавливается напротив. Шнайдер поднимает взгляд. Лицо судьи скрыто — свет падает сверху, оставляя его в тени, но Стенли видит контур, силуэт. Судья невысокий, но в этом полумраке его тень тянется до потолка, накрывает Шнайдера, сжимает плечи невидимой тяжестью. Его глаза сужаются и впиваются взглядом прямиком в душу Стенли, вызывая мелкую дрожь по всему телу.       Судья делает шаг ближе. Теперь Стенли видит его плечи, руки, сцепленные за спиной — как у солдата. Он не держит бумаг — помнит всё наизусть. Это делает слова ещё более тяжёлыми:       — Ваша пуля должна была убить его.       Судья наклоняет голову. Взгляд — скрытый в тени — впивается в Стенли, проникает под кожу, читает мысли, выворачивает душу наизнанку. Металлический холод наручников обжигает запястья, ладоней касается свисающая короткая цепь. Она не натянута: идеальная солдатская осанка этого бы не позволила. Ноги в армейских ботинках крепко привязаны к ножкам стула — веревка тугая, впивается в лодыжки через ткань брюк. Шнайдер терпит, не вырывается, не пытается проверить ее на прочность. Его связывали, допрашивали и даже пытали много раз — издержки профессии.       Но ему все равно не по себе. Стенли сглатывает. Громко. Слишком громко в этой тишине.       — Обвинение номер два: использование гражданского лица в качестве мишени, — судья снова начинает ходить. Шаги — медленнее, чем раньше. Каждый из них отдаётся в висках Стенли, сливается с биением сердца. — Чтобы определить дистанцию для снайперского выстрела, вы одели Луну, мирную жительницу, в полосатую одежду и использовали девушку для измерения расстояния. Вы подвергли опасности жизнь человека, не имеющего отношения к конфликту. Судья останавливается у стула. Смотрит сверху вниз. Стенли поднимает голову, встречает этот взгляд — тёмный, бездонный.       — Обвинение третье: ведение воздушного боя против превосходящих сил противника. Вы подняли в воздух истребитель и лично атаковали группу Сенку, используя пулемётное вооружение. Вы не искали переговоров — вы искали уничтожения.       Стенли чувствует, как воздух в комнате становится плотнее. В горле пересохло. Он не дышит.       — Обвинение четвёртое: взятие заложников. Вы захватили Гена Асагири и удерживали его в своём лагере, — судья выпрямляется. Отходит на шаг. Смотрит на Стенли сверху — и этот взгляд тяжелее любых наручников. — Вы использовали его как рычаг давления на Царство Науки. Стенли сидит неподвижно. Каждая мышца напряжена, но он не даёт себе дрогнуть. Грубая верёвка на лодыжках уже натерла кожу — он чувствует жжение, но не шевелится. Если он двинется — верёвка затянется сильнее. Если он дёрнется — наручники вопьются в запястья.        Он знает это. И он не даёт себе пошевелиться.       — Обвинение пятое: преследование с целью ликвидации, — голос судьи не повышается, но каждое слово вбивается в воздух, оставляя после себя звон в ушах. Он снова начинает ходить — медленно, тяжело. Каблуки стучат по полу, и этот звук вплетается в гул лампы, создавая какофонию, от которой начинает ломить виски. — После того, как ваш предводитель, Ксено Хьюстон Уингфилд, был захвачен Царством Науки, вы начали безжалостную погоню, используя тяжёлое вооружение и тактическую дисциплину, чтобы вернуть своего командира любой ценой.       Судья останавливается у окна. Он выглядит спокойным. Слишком спокойным. И это спокойствие страшнее крика.       — Обвинение шестое: нападение на «Персея». Вы лично возглавили штурм корабля, применив подводную лодку и взрывчатку. Вы взяли команду в плен и ранили нескольких человек, — судья делает пару шагов навстречу и останавливается слишком близко к Стенли. Мурашки бегут по позвоночнику. Шнайдер сглатывает. Рука судьи перехватывает его за подбородок и тянет наверх, заставляя до боли неудобно задрать голову. Хватка жёсткая, уверенная. Стенли замирает. Не дышит. Не двигается. Позволяет себя держать. Судья наклоняется ниже — теперь лица разделяют сантиметры. Его голос падает до шёпота, почти интимного, касающегося уха.        Стенли сглатывает снова. Его кадык дёргается.       — Вы не оставили им выбора. Вы не дали им шанса сдаться. Вы вошли, как хищник, и забрали всё, — хватка на подбородке усиливается, Стенли ощущает жесткую ткань перчаток. — Крайне элегантно.       Ксено распрямляется и резко ставит ногу на стул ровно между ног Стенли, мыском ботинка упираясь в отчетливый бугор ширинки. Шнайдер шумно втягивает носом воздух.       — Обвинение седьмое: массовый расстрел, — Ксено хватает подсудимого за волосы, царапая металлическими когтями кожу, и оттягивает назад, заставляя вновь задрать голову. Стенли шипит сквозь зубы — не от боли, а от неожиданности. Ксено склоняется ниже. Он упирается в заинтересованный взгляд Шнайдера своим, желая подавить его еще больше. Стенли смотрит в ответ, не отводит глаз.        — В финальной битве, когда противник уже был разбит, вы отдали приказ стрелять на поражение, — голос Ксено тихий, но в нём звенит металл. — Вы и ваши солдаты открыли огонь по безоружным. По тем, кто уже не мог сопротивляться. «Не жалейте их» — таков был ваш приказ. Вы не оставили им выбора. Вы не дали им шанса. Вы стёрли их сопротивление, капитан. И вы не чувствуете вины.       Бездонные глаза Ксено продолжают методично препарировать Стенли:       — Вы — машина для убийств. И вы выполнили свою работу. Выполнили идеально.       Ксено склоняется и ведет языком по нижней губе Стенли. Тот включается в поцелуй моментально, с полной отдачей. Они целуются быстро, грубо и даже дико: скорее пытаются сожрать друг друга, нежели выразить чувства. Ксено прикусывает его нижнюю губу — коротко, до крови — и Шнайдер не сдерживает тихого стона. Уингфилд последний раз облизывает рот Стенли и оттаскивает того за волосы от себя. Шнайдер тяжело дышит. В груди колотится сердце, и он больше не пытается унять это биение. На губах — привкус железа и чужое дыхание.       — Восьмое обвинение, капитан, — голос Ксено снова становится официальным. Внезапно он толкает ногой стул так, что Стенли в последний момент успевает сгруппироваться, чтобы не сломать запястье и не удариться затылком об пол. Судя по дрогнувшему лицу Ксено, его это веселит.       — Неподчинение новому мировому порядку, — Уингфилд довольно рассматривает результат: Стенли лежит навзничь, прикованный к стулу, не имея возможности пошевелиться. Бешеный огонек мелькает в глазах Уингфилда прежде чем он подходит и ставит ногу на грудь Стенли, нажимая. Шнайдер выдыхает — резко, сдавленно. Ботинок давит на грудную клетку, мешая дышать. Ксено чувствует каждое движение его рёбер под подошвой. — Когда мир объединился, вы, капитан, остались верны только Ксено. Вы не признавали никакой другой власти, кроме его голоса.       Стенли смотрит снизу вверх. Свет лампы теперь бьёт прямо в глаза, и он щурится, но не отводит взгляда. Пытается вдохнуть глубже — ботинок мешает. В горле давным-давно сухо.       — Вы подчинялись только ему. Вы убивали для него. Вы умирали для него, — Ксено наклоняется, перенося вес на ногу чуть сильнее. Стенли сжимает зубы. Не издаёт ни звука. — Вы жили только для него.       Пауза. Слышно, как Стенли пытается дышать: рвано, тяжело. Лампу качает сквозняком. Тени плывут по стенам.       — Подтверждаете?       Губы Шнайдера сжаты в тонкую линию. Ксено убирает ногу. Отступает на шаг. Стенли делает первый полный вдох: хриплый, судорожный. Закрывает глаза на секунду. Открывает. Ксено стоит над ним. Смотрит сверху. Ждёт.       — K-klar, — хрипло получается выговорить у Стенли.       — Не слышу, — Ксено наступает ему на ключицу, до безумия больно прижимая плечом к стулу.       Стенли тяжело дышит. Он понимает: сейчас он не сможет выдавить ничего более вразумительного, чем хриплые стоны. Поэтому Шнайдер поворачивает голову вбок и касается губами ботинка Ксено. Кажется, того такой ответ вполне устраивает.              Уингфилд продолжает:       — Обвинение девятое: отказ от раскаяния. Даже сейчас, стоя перед этим судом, вы не произнесли ни слова в свою защиту. Вы не просили пощады. Вы не просили прощения.       Ксено убирает ногу. Медленно опускается на колени рядом со Стенли. Тот чувствует, как острое лезвие вспарывает веревки на ногах. Шнайдер вытягивает из-за спины руки, давно освобожденные из наручников. Ксено несколько удивленно вскидывает брови, но это нудоумение быстро сменяется довольной ухмылкой. Уингфилд наклоняется к самому уху Стенли. Шнайдер слышит его дыхание — ровное, спокойное. Чувствует тепло его тела.       Голос — шёпот, который разрывает тишину:       — На основании изложенного, военный трибунал объединённого командования человечества признаёт вас, капитана Стенли Шнайдера, виновным по всем пунктам обвинения.       — О, дорогой мой Стенли... — Ксено подскакивает на ноги и вскидывает руки к потолку, будто принимая благословение. В глазах — безумные искры, от которых Стенли невольно задерживает дыхание. — Ты слышишь это? Это же идеально!       Он начинает ходить — не размеренно, как раньше, а рвано, возбуждённо. Шаги сбиваются, каблуки стучат чаще, громче.       — Не просто военный преступник. Не просто убийца. Террорист, Стенли! Террор против мирного населения. Запугивания. Убийства. Похищения. Массовые расстрелы, — Ксено останавливается, поворачивается, смотрит на Стенли горящими глазами. — Это несколько пожизненных сроков. Один за другим. Но в итоге — смертная казнь.       Уингфилд подходит ближе, садится на корточки перед Стенли. Ксено проводит когтями ему по шее, сначала еле ощутимо, вызывая мурашки, потом все больше надавливая и оставляя красные следы, ведущие к груди. Уингфилд когтями оттягивает черную футболку Шнайдера, ведя алые, с выступающими каплями крови линии ниже, затем резко перехватывает воротник и стискивает, сминая плотную ткань в руке.       — Ты знаешь, что самое красивое? — голос Ксено становится тихим, почти ласковым, пока ворот футболки впивается Стенли в шею. — Что за всё это тебе бы дали электрический стул или смертельную инъекцию. И ты принял бы это. Ты бы смотрел им в глаза и бровью бы не повел. Ксено тянет за воротник вверх, заставляя Стенли инстинктивно приподняться на руках, и впивается в его губы с еще большим азартом. Шнайдер находит в себе силы отпихнуть мешающий стул и звякнувшие наручники куда-то в другой конец комнаты, прежде чем полностью раствориться в поцелуе с Ксено. Стенли открывает рот, впуская язык, и стонет от переизбытка ощущений.       — Но я не отдам тебя им, — Ксено на секунду отстраняется и смотрит на Стенли в упор. — Ни одному суду. Ни одному приговору. Ни одной электрической камере. Ты — мой.       И опять целует, еще сильнее стискивая в руках ткань футболки. Шнайдер отвечает на поцелуй, пока его сознание плавится и плывет — не только от ощущения чужого тела, но еще и от кислородного голодания. Он не отстраняется, не пытается освободиться. Просто поднимает руку и благоговейно касается щеки Ксено кончиками пальцев, в безмолвной мольбе ослабить хватку. Она исчезает в то же мгновение, и Стенли от неожиданности откидывается назад, ударяясь лопатками и затылком о твердый пол.       Ксено отбрасывает его руку от себя. По щеке прилетает звонкая пощечина.       — Кто тебе разрешал самовольничать? Тебе милосердно позволили освободить руки, но это не значит, что суд окончен.       Ксено дает ему вторую пощечину, теперь с другой стороны. Кожа нещадно горит, но Стенли думает лишь о том, чтобы это не прекращалось.       — Моё наказание для тебя — длиною в жизнь, — Ксено смотрит тому прямо в глаза и начинает медленно стягивать свой галстук. Когти легко поддевают узел, развязывая. Он почти ласково перехватывает обе руки Стенли, заставляя прижать друг к другу, и плотно обвязывает их атласным галстуком, затягивая до побелевшей кожи вокруг, сильнее, чем это было необходимо. Ксено заводит его руки за голову, прижимая к полу.       — Не смей шевелиться, — серьезно говорит он. — Иначе всё закончится. Ты здесь ничего не решаешь. Стенли сглатывает и прижимает руки к полу так сильно, как может, вытягиваясь в струнку.       — М-м-м-м… Хороший мальчик, — довольно мурчит Ксено, поглаживая Шнайдера когтем под подбородком. — Так вот, твое наказание. Ты будешь жить с этим. Ты будешь помнить каждый выстрел. Каждый крик, который ты заглушил. И ты будешь знать — я видел это. Я знаю всё. И я всё равно выбираю тебя.       Ксено перекидывает ногу и седлает бедра Стенли, с наслаждением проходясь своим возбуждением по торчащей ширинке Шнайдера. Тот рвано дышит, боясь пошевелиться, только закатывает глаза от болезненного удовольствия и кусает губы. Ксено замечает выступившую кровь и наклоняется, чтобы слизать ее.       — Поэтому, капитан, военный трибунал объединённого командования человечества... — холодный голос становится ниже от тянущего возбуждения. — ...приговаривает вас к пожизненному заключению. В моей спальне. Без права на освобождение.       Пауза. Ксено пригвождает Стенли к полу одним взглядом. Тот молчит. Только смотрит в ответ — исподлобья, тяжело.       — Апелляции не принимаются. Ксено задирает футболку Шнайдера, небрежным жестом засовывает полы ему в рот.       — Будь так любезен, — комментирует Уингфилд, оглаживая большим пальцем верхнюю губу Стена, смазывая остатки помады. Он наклоняется и медленно ведет языком по оставленным им же царапинам на груди. Проходится по каждой, чувствуя как дрожит тело под ним. Сжимает руками бока, когтями впиваясь в спину. Обводит языком сосок, спускается ниже по выраженной мускулатуре. Стенли готов уверовать во что угодно, когда Ксено наконец берется за пряжку его ремня. Уингфилд сдвигается чуть ниже, чтобы сдернуть штаны с бельем до середины бедер. Руки в перчатках ложатся ниже талии, оглаживая большими пальцами выступающие тазовые косточки. Опускается и прикусывает кожу на бедре.       — Ты слышишь, Стенли? Никаких апелляций. Никаких адвокатов. Никаких судей присяжных, — Ксено встает и размеренным шагом идет в другой конец комнаты.        Стенли не следит за ним взглядом, не поворачивает голову — ему было сказано не шевелиться и он знает, насколько педантичен в этом вопросе Ксено. Тот и не думает прекращать говорить.       Шнайдер слышит звук открываемого ящика и шорох снимаемого плаща:        — Только я. Только мой приговор. И знаешь, что самое смешное? Ты мог бы сбежать. Ты мог бы разорвать эти верёвки одним движением. Мог бы оттолкнуть, избить или даже убить меня, чтобы уйти. Но ты не уйдёшь. Ксено возвращается. Его шаги — уже не ровный стук каблуков ботинок, а мягкая поступь босых ног. Ксено вновь встает коленями по обе стороны, но не касается Шнайдера и дразняще медленно начинает открывать презерватив.       — Потому что тебе нравится. Тебе нравится, когда я говорю. Тебе нравится, когда я перечисляю твои грехи, — Ксено отвратительно медленно раскатывает резинку по Стенли, еле задевая того пальцами. Знает, что Шнайдер уже готов выть от столь долгого ожидания.        — Каждый раз, когда я называю тебя чудовищем, твой пульс подскакивает. Я знаю. Я считал. Я всегда считаю, когда ты рядом. Ксено перемещается выше, наконец седлая Стенли, и тот чувствует прикосновение прохладной голой кожи. На Уингфилде из одежды — удлиненная белая рубашка, которую тот слегка задирает, чтобы надеть презерватив на себя. Стенли сглатывает.       — Ты ведь не случайно согласился на эту игру, — Ксено ложится на него, прижимается всем телом. Касается дыханием уха и еле слышно продолжает. — Ты хотел этого. Ты хотел, чтобы я смотрел на тебя как на врага. Ты хотел, чтобы я называл тебя преступником. Потому что когда я так делаю, ты чувствуешь себя живым. Да? Скажи мне, Стенли... — он тянет паузу и хитро улыбается. Пальцы играючи постукивают по шее, а потом прижимаются к пульсу. — Ты дрожишь сейчас от страха? Или оттого, что я рядом?       Стенли выдыхает с еле слышным стоном, заглушаемым промокшей от слюны футболкой, ощущая, как пульс начинает зашкаливать от запредельной концентрации Ксено. Тот довольно усмехается в ответ. Встает, еще раз собственнически проводя руками по груди Шнайдера.       Когда Ксено наконец касается болезненного возбуждения Стенли, тот всхлипывает, прикладывая все силы, чтобы не податься навстречу руке. Когда Уингфилд направляет член в себя и одним слитным движением опускается полностью, Стен захлебывается в стоне. Ксено — конченный псих без каких-либо тормозов. Он безжалостный, злоупотребляющий властью социопат. Он получает все, что хочет, всегда уверен, что цель оправдывает средства. Он собственник до глубины души. Он — именно то, что так нужно Стенли.       — Знаешь, что я ещё люблю в тебе? — Ксено не спешит двигаться и просто немного покачивает бедрами, удерживая остроту ощущений. — Твою абсолютную преданность. Ты убивал для меня. Ты умирал для меня. Ты заставлял своих солдат умирать для меня. И никогда не просил ничего взамен. — Уингфилд наклоняется к самому уху Стенли и томно выдыхает. — А теперь я спрашиваю тебя: что ты хочешь сейчас? Чего ты хочешь от меня, Стенли?       Шнайдер смотрит затуманенным взглядом. Зрачки почти полностью заполнили янтарные глаза, пелена вожделения окрасила щеки румянцем, а лоб — покрыла испариной.       Ксено смеется над безоговорочным подчинением Стенли:       — Ты можешь ответить. Кратко.       — Weiter… — только выдыхает Стенли.       — М-м… Я знаю. Ты хочешь, чтобы я продолжал. Я дам тебе это, — Ксено начинает равномерно насаживаться, каждым движением выбивая поскуливания из Шнайдера. — Ах, а еще ты хочешь, чтобы я перечислял твои преступления до утра. Чтобы я придумывал для тебя новые наказания. Чтобы я не замолкал. Потому что когда я молчу, ты начинаешь думать. А ты ненавидишь думать. Ты любишь действовать. — Ксено кладет обе руки на грудь Стенли, чтобы увеличить амплитуду. Пальцы сжимаются, расцарапывая еще сильнее. — Поэтому мне так нравится лишать тебя этой возможности. Ты создан для движения, для выстрелов, для приказов. Я могу дать тебе и это тоже. Я могу дать тебе приказы, которым ты будешь подчиняться. Каждую секунду. Каждый день. До конца жизни.       Вынужденная неподвижность и переизбыток ощущений уничтожают в Стенли сознание и разбивают его личность на миллиарды осколков. Он лежит, прикованный приказом к полу, и каждая клетка его тела горит — от прикосновений Ксено, от его голоса, от его смеха. Шнайдер чувствует, как привычные границы стираются. Как он перестаёт быть капитаном. Как он перестаёт быть солдатом. Как он перестаёт быть кем-то, кто контролирует себя. Он — просто тело. Просто нервы. Просто ощущения. И Ксено — единственный, кто держит его на краю обрыва, кто не даёт ему упасть окончательно.       Уингфилд всё это видит. Он чувствует, как Стенли дрожит под ним. Как его мышцы напрягаются до предела, пытаясь контролировать хотя бы что-то, но контроль ускользает. Ксено наклоняется, облизывает край уха Стенли — и тот издаёт звук, который стыдно назвать стоном.  Слишком жалкий. Слишком открытый.       — Итак, капитан... я — суд. Я — приговор. Я — наказание. И я — помилование. Я — всё, что у тебя есть. Теперь скажи мне... — Ксено вскидывает бровь, улыбается той самой безумной улыбкой. Он поднимается, практически полностью вставая с члена, создавая всем своим телом драматическую паузу. — Ты готов к моему следующему слову? Или мне добавить ещё обвинений? Потому что я придумал ещё три пункта, пока мы тут разговаривали. И один из них — про то, как ты улыбнулся, когда увидел меня в первый раз в этой комнате. Это не входит в приговор. Но я хочу отметить это как отягчающее обстоятельство. Стенли, ты обвиняешься... в том, что ты смотришь на меня так, будто я — весь твой мир.       — Последний пункт обвинений, — Шнайдер дышит сбивчиво. Голос хриплый, сорванный. — Нерелевантен.       У Ксено срывает крышу. Его зрачки неестественно расширяются, улыбка становится бешеной — той самой, от которой у Стенли внутри всё переворачивается. Секунда. Две. Ксено молчит. Смотрит. Впитывает.       А потом он хватает Стенли за шею. В одно движение. Пальцы смыкаются на горле — не в перчатках, Ксено снял их за считанное мгновение, и теперь Стенли чувствует кожу. Горячую. Влажную. Пульсирующую. Ксено скрещивает руки и сжимает — профессионально, методично, перекрывая кислород. А потом резко опускается, задницей ударяясь о бедра Стенли. Набирает бешеный ритм, выбивая из Шнайдера остатки человеческого.       Стенли не ожидает, не успевает подготовиться. Воздух обрывается резко — как будто кто-то перерубил канат. Он хочет дернуться: то ли назад, пытаясь освободиться от удушения, то ли податься вперед, чтобы наконец вбиться в желанное тело, но его сковывает ужас: сначала — животный страх смерти, потом — страх, что Ксено остановится. Единственное, что он может — смотреть вверх, в безумные глаза Ксено, и пытаться вдохнуть. Уингфилд наклоняется  — теперь он совсем близко. Их лица разделяют сантиметры. Стенли слышит его дыхание — рваное, счастливое. Видит, как глаза Ксено горят. Ощущает сбивчивые шлепки о бедра. Испытывает приближение волны эйфорического безумия. Чувствует, как пальцы сжимаются сильнее, вдавливаясь в трахею. Кислород уходит. Сознание начинает мутнеть. В ушах — звон. Перед глазами — вперемешку чёрные точки и цветные пятна, смешивающиеся в замысловатую картинку.       Сознание мутнеет, закатываются глаза. Где-то на грани провала реальность начинает слоиться — он больше не понимает, где находится. Перед внутренним взором всплывает картинка — бетонные стены, холодный свет, толпа судей. Они перебивают друг друга, накладываются на звон, на собственное хриплое дыхание, которое никак не может стать глубже.       «...признан виновным в военных преступлениях...»       «...расстрел безоружных...»       «...покушение на ключевую фигуру...»       Стенли не понимает, где он. Пол под ним — холодный, твёрдый. Или это не пол? Его ли это тело? Он чувствует, как сознание ускользает, как реальность распадается на отдельные кадры — руки, сжимающие горло, лампа, качающаяся над головой, тени, плывущие по стенам. И голоса. Они всё громче. Всё ближе.       «...смертная казнь...»       Голос, что звучит громче всех — незнакомый. Официальный. Он зачитывает приговор, и каждое слово падает, как гильза на бетон.       «...приговаривается к высшей мере наказания...»       Стенли пытается вдохнуть, но воздух не идёт. Пальцы на шее сжимаются, и картинка перед глазами начинает таять, сворачиваться в спираль. Цветные пятна смешиваются с чёрными точками, превращаясь в водоворот. Последнее, что он видит, — лицо Ксено, его горящие глаза, его безумную улыбку, которая становится всё больше, заполняет собой всё пространство.       И голос — тот самый, официальный, холодный, — вдруг срывается. Ломается. Становится знакомым до боли.       «...к пожизненному заключению в моей спальне...»       Стенли проваливается в темноту. Ксено улыбается. Шепчет. Голос — ласковый, как у маньяка, который нашёл свою самую любимую игрушку.       — Нерелевантен, значит? — он чуть ослабляет хватку на мгновение. Стенли хватает ртом воздух — получается только всхлип.       — Ты считаешь, что то, как ты на меня смотришь — неважно? Ты считаешь, что это не имеет значения для приговора, капитан?       Он снова сжимает горло. Только на секунду. Отпускает. Стенли кашляет — натужно, царапая горло. Ксено смотрит на него — любуется.       — Каждое слово, которое ты сказал. Каждое твоё движение. Каждый твой взгляд, — он проводит пальцами по шее Стенли, касаясь места, где только что держал. — Всё это — обвинения. И последнее — самое важное. Потому что, если ты не виновен в нём, ты не виновен ни в чём другом.       Ксено отпускает его полностью. Откидывается, выгибая спину и заводит руки назад, упираясь в бёдра. Начинается представление. Он ловит взгляд Стенли и закусывает губу, не останавливая движений. Точеная фигура, восседающая на Шнайдере, сродни произведению искусства. Он врезается в эту картинку взглядом, облизывает глазами каждый сантиметр любимого тела, завороженно смотрит на тяжело вздымающуюся грудь, на подрагивающие плечи. Ксено глядит на Стенли сверху. Тот пытается дышать. Хрипло. Глубоко.       Ксено наклоняет голову. Улыбается.       — Так что вернись к моему последнему пункту, капитан. И ответь правильно. — он впервые за вечер касается себя, начиная равномерно двигать кулаком в такт толчкам. — Ты виновен?       Ксено тянется, и убирает изо рта Стенли импровизированный кляп, смотрит на него. Грудь тяжело вздымается. Шея алеет от следов удушения. В глазах — влажный блеск и всё та же преданность.       — Виновен, — выдыхает Стенли.       Ксено улыбается:       — Хороший мальчик.       Он не сбавляет темпа. Наоборот — ускоряется, насаживаясь на Стенли с каждым словом, с каждым выдохом. Шнайдер чувствует, как мир сужается до этой точки — до Ксено, до его рук, до его голоса, до всего, что он делает с ним.       Уингфилд смотрит на него — и в этом взгляде нет ни капли сомнения. Только абсолютная уверенность. Только собственничество. Только любовь, которая граничит с безумием.       — Ты — мой, — говорит Ксено. Не спрашивает — утверждает. — Ты всегда был моим. С первой секунды, как я тебя увидел. И ты будешь моим, даже когда мир рухнет. Даже когда не останется никого, кроме, м-м, нас.       Последнее слово выходит смазанным, получается на выдохе. Уингфилд протяжно стонет и наклоняется, замирая на мгновение. Смотрит в глаза Стенли так, будто хочет запомнить каждую черту. Сквозь дымку оргазма делает еще несколько рваных толчков.       — Ты не просто виновен, капитан. Ты — приговорён. Пожизненно. Ко мне. И я не отпущу тебя никогда.       Стенли не отвечает. Он срывается в пропасть, захлебываясь в стоне. Слышится треск ниток — галстук, связывающий руки, не выдерживает натяжения. Стенли пытается отдышаться, его ресницы дрожат. Потом он открывает глаза и смотрит в ответ. В этом взгляде читается всё — преданность, принятие, желание. Шнайдер не хочет быть нигде, кроме как здесь.       — Приговор вынесен, — Ксено с нежностью проводит кончиками пальцев по щеке Стенли. — Но, зная тебя, капитан, с уверенностью могу сказать, что ты ещё не раз совершишь преступления. И тогда суд состоится снова.         Капитан Стенли Шнайдер с готовностью предстанет перед судом.