Тот воздух, в котором нет слов

Макс пытается не обращать внимания. Это же просто, так ведь? Нужно смотреть только на закат. Пристально, не отрываясь. На то, как тонкие облака расползаются по небу, опутывают его нитями, словно тёплой пряжей, а сквозь щели пробиваются лучи. Они расходятся во все стороны: сглаживают колючесть елей мягким свечением, прокатываются по склонам крыш, что блестят стальной черепицей и стёклами окон. Так красиво. Так ярко. У Макс начинает мелькать синее пятно перед глазами, но она не станет отворачиваться или закрывать их. Уже пробовала. С закрытыми всё становится намного хуже. Картинка неуловимо меняется с каждой минутой. Солнце уползает ближе к горизонту, утаскивая за собой свет. День кончается. Он вот-вот станет ещё одним рядовым воспоминанием, одним из многих, чтобы вскоре исчезнуть из памяти насовсем. По крайней мере, Макс надеется, что так и будет. За спиной раздается крик. Снова. Он проходится вдоль позвоночника мелкими молниями, скользит по нему, пока не доходит до шеи. Макс вздрагивает, а значит, самое время переводить взгляд на птицу. Вдалеке, среди ветвей. Сойка, вроде бы, а может и любая другая пернатая, выглядящая чуть лучше вороны — честно, Макс начхать. Свист прокатывается по округе, огибая лесополосу и шеренгу домов. — Пой погромче, — шепчет Макс. Похоже, тех десяти минут, которые она провела здесь, недостаточно, чтобы стать с сойкой друзьями. Та перестает петь. Берёт и взмывает ввысь, скрываясь между деревьев, а крики позади становятся только сильнее. Макс закатывает глаза. Нужно было остаться в своей комнате. Плотно закрыть дверь и с головы до ног накрыться одеялом для шумоизоляции. Надеть наушники, в конце концов. Обычно она так и поступала, но сегодня почему-то изменила устоявшимся традициям: вышла и уселась на долбанное крыльцо, чтобы играть в глухонемую уже на природе. И зачем... За-чем? Макс до сих пор не могла слепить внятную причину, поэтому решила остановиться на народном «черти принесли». Наверное, хотелось отделиться. Хотя бы физически перестать быть частью того хаоса, от которого вибрирует дом, но она сразу поняла, что напрасно. Стены пропускают всё. Ругань, претензии, глухой стук ударов — они неспособны сдержать всё это дерьмо, и оно выливается за пределы, отравляя улицу своим ядом. И лес, и небо, и саму Макс, хотя, пожалуй, она давно отравлена и так. Хронически. Прохладный воздух заполняет лёгкие. Макс даже пытается делать дыхательную гимнастику, которую расхваливала школьная медсестра, чьё имя она так и не смогла запомнить: выдыхает медленно и плавно, на мгновение оставляет себя без кислорода, и вновь делает вдох. Не помогает. Сердце всё равно стучит так, словно Нил стоит посреди лужайки и орёт персонально на неё. Краснеет, распаляясь изнутри, едва ли не сжигает собственные усы своей яростью, и не даёт сделать ни шагу. Макс видела такое много раз. Со стороны. Видела, наблюдала, пыталась вмешаться, но достаточно быстро поняла, что единственный верный вариант — не трогать. Прикидываться. Делать вид, что этого не существует. Вот трава — есть, Камаро на дороге — есть, а Нила с его ублюдскими методами воспитания точно нет и никогда не было. Проходит время. Много времени. Слишком много времени, и Макс уже начинает думать, что ей придётся здесь ночевать, когда шум, наконец, затихает. Точка поставлена. Крик рассеивает ветер, и пространство схлопывается, очищается, как бывает в диснеевских мультиках после спада проклятья. Ну вот, говорила же? Нет и никогда не было. Макс обхватывает колени руками, опираясь на них подбородком. Внезапная тишина отдаёт писком в ушах. Тонким, противным. Желанным. Ей не удаётся привыкнуть к этому звуку: очень скоро его перекрывает скрип половиц. Билли. Она не оборачивается, но знает, что это он. В доме курить было запрещено, а после подобных склок, как назло, делать это хотелось вдвое сильнее, и Билли всегда выходил во двор. Разваливался на ступенях, выкуривал по пол пачки и только после этого шёл смывать кровь. В этот раз проделать всё это мешала Макс. Мешала. Она добровольно застряла в самом центре этого спасительного ритуала, как кость в горле, и чужие шаги, поначалу тяжёлые и уверенные, прекращаются. Он совсем забыл, что она здесь. Билли зависает. Наверняка раздумывает о том, чтобы вернуться обратно и закурить прямо на кухне, ожидая, когда Нил доведёт его до коматозного состояния, или просто перемахнуть через ступени, минуя мелкую преграду, и уйти куда-нибудь на соседний участок... Половицы снова начинают скрипеть. Билли садится рядом. Сгибает ноги, лезет в карман джинсовки, шурша обёрткой внутри, и больше не удостаивает Макс вниманием. Они не смотрят друг на друга. Вообще. Ни прямо, ни боковым зрением, ни каким-либо ещё. Это до сих пор небезопасно, к тому же, Макс ведь не знает, что теперь у Билли с лицом. Если всё плохо, то по ней точно пробежит заметная волна страха, или жалости, или удивления, или любого другого поганого чувства, которое Билли точно расценит неправильно. Такой расклад никому не нужен, поэтому она продолжает сидеть смирно. Его движения плавные и ленивые. Зажигалка загорается с первого раза без каких-либо усилий, и Макс немного расслабляется: иногда у Билли не получалось сделать этого из-за дрожащих пальцев — сегодня с этой частью всё нормально. В сумерках появляется огонёк. Дым поднимается от него узкой струйкой и петлёй обвивает клочок солнца. Макс не торопится. Здесь нельзя торопиться. — Больно? Блять. Она тут же сжимает челюсти. Зря, очень зря. Билли начинает затягиваться дольше. — Нет. А тебе-то какая разница? Он говорит это так медленно и сухо, что Макс понимает: сжать челюсти — мало. Она кусает губы, срывает частичку кожи зубами и тут же облизывает больной участок, чувствуя солёный вкус. Никакой. Абсолютно. Макс понятия не имеет, за что братец получил в этот раз, и ей уж точно не следует об этом расспрашивать. Возможно, он и сам до конца не знает, но зато с радостью распишет о том, какая она острая заноза в заднице. Это только внешне. Всё это долбанное спокойствие. Сейчас надо бы обходить углы, да что уж там — красться вокруг них на цыпочках, но Макс по привычке решает напороться как можно глубже. Да, вопрос был банален. У неё в запасе есть кое-что поинтереснее. — Почему ты не отвечаешь ему? И Макс замирает. Инстинктивно. Ощущение такое, будто она осознанно решила разбудить бешеного пса, всё настойчивее тыча в него палкой. Она ни разу не спрашивала этого. Слова свербели на языке, меняя формулировки, а подходящего времени для них так и не было, и глупо считать, что оно когда-то настанет. Вопрос летит скорее в сторону лесной чащи, чем к Билли, но через несколько секунд молчания и отсутствия чужой хватки на своём запястье, Макс всё же поворачивает к нему голову. Последние полоски света пронизывают кудри золотыми завитками по контуру. Это первое, что бросается в глаза, и она упорно не хочет опускаться ниже... Губа рассечена. Вздох едва не вырывается из груди, и Макс всеми силами трамбует его назад. Почти давится им. Всего лишь губа. Она слегка опухла и покраснела вокруг раны, и в нарастающей темноте Билли выглядит, как хренов вампир, напившейся чужой крови. Но нет. Кровь была его. Засохшая, смазанная, будто он попытался стереть её рукой, не глядя, и не преуспел. Это было куда лучше сломанного носа или гематомы на всё лицо. Жить можно, но самого Билли вряд ли развеселит этот вывод. Он пялится на заросли елей так внимательно, словно обдумывает их вырубку, мысленно выводя чертежи. От измятой сигареты остается лишь окурок, который броском отправляется в полет. Нет, в этот раз дело не в побоях. Не в ссадинах и ударах. Билли выглядел так, словно Нил нанёс ему урон как-то иначе, изнутри, выжигая всё живое своим ебучим мнением. Надо было получше вслушиваться в крики. — Почему не бью в ответ? — наконец тянет он. Макс не нравится его интонация. В смысле, не то чтобы ей вообще она когда-то нравилась: Билли всегда отвечал либо нагло, либо отвратно, либо насмешливо, и это перестало выходить из ряда вон. А теперь... Он сказал это так, будто и не подозревал, что такой вопрос в принципе может возникнуть. Будто никогда, блять, не догадывался, что его отец тоже состоит из плоти, пусть и гнилой, и заслуживает мести намного больше любого из тех бедолаг, что неоднократно встречались с кулаками Билли Харгроува в школе. Плевать. Он явно думает не об этом. — Я, кажется, уже говорил, чтобы ты не лезла в это, Максин. Говорил? Чужие пальцы ловко играются с пачкой. Открывают, проходятся по белым столбикам, будто пересчитывая наощупь, и захлопывают обратно. Мнут. Надавливают, создавая вмятины на картоне. Максин — Говорил? Она ловит взгляд на себе. Не просто видит — чувствует. Напряжённый и усталый, толкающий невидимыми ладонями до синяков. — Да, — кивает она. — Много раз. — Отлично. Тогда сделай одолжение и не трахай мне мозг своей хернёй. — Но я ведь не... — Что «не»? — отрезает Билли. — Не врубилась? Нужно выкинуть палку. Выкинуть, и перестать дразнить пса, пока он не сорвался с цепи. Нужно... — Что он сказал тебе? — хмурится Макс. — Нил. Опять что-то про твою мать? Билли на мгновение теряется. Тормозит. Но это только на мгновение, а потом всё напускное безразличие, которое он так старательно воздвигал, даёт первую трещину. — Нет, — говорит он. — Только про бесящую любопытную сучку, которую привязали ко мне, чтобы я вытирал ей сопли. Знаешь, рыжую такую, с кучей дебильных веснушек. Рассказать в подробностях? Его фразы повторяются в сознании до тех пор, пока между рёбер не накапливается необходимое количество обиды, связанной с ненавистью в один крепкий узел. Он затягивается всё сильнее, крепче — распутывать придётся часами. А Билли просто отворачивается. Берёт и отворачивается, будто она вдруг пропала с радара. Макс так и не может понять, чего в нём больше: злости или равнодушия. Эти два противоположных чувства всегда уживались в Билли удивительно благополучно, как дружные соседи. Он сидит, не повышает голос, не делает резких движений — для Харгроува такое сочетание само по себе уже достижение, но Макс не собирается вручать медаль. Она вручит её себе. За тупость. Конечно, как же ещё. Все «почему» и «что случилось» Билли обычно растаптывал с невероятной скоростью. Макс задавала вопросы, не получала на них никаких слов, кроме матерных, и переставала чувствовать сожаление. Переставала чувствовать вообще что-либо, только раздражение, проходящееся по телу, как чёртово цунами. Это несложно. Это привычно. В конце концов, если Харгроув уверен в том, что он в норме, нет смысла переубеждать его. Солнце зашло. Макс решает, что ей тоже уже пора. Она поднимается, хватаясь за перила и бурча под нос что-то в стиле «не очень-то и хотелось», но не успевает сделать и двух шагов. — Ты куда? — цедит Билли и с нажимом добавляет: — Сядь. Макс останавливается. Странно. Слишком много ошибок в предложении «пошла нахер». — Это зачем ещё? — Просто хочу, чтоб ты села назад и заткнулась, — голос так и сквозит плохо отрепетированной небрежностью. — Разве много? Макс едва сдерживается, чтобы не фыркнуть. Хочу Она сейчас тоже много чего хочет. Например, свалить. Или, скажем, отправиться в прошлое и отговорить себя от дурацкой затеи выходить из дома, неизвестно чего ожидая. Не быть тем, на ком вымещают остаточную ярость, параллельно рождая новую. Ни одно из этих желаний не сбывается. Макс знает: не сбудется и потом. Хочу, чтоб ты села назад Она ищет второе дно в его словах, и не находит ничего, кроме своего удивления. Билли никогда не искал её общества — он мог терпеть, игнорировать, или ненадолго свыкнуться с ежедневным присутствием Макс и позволить себе щепотку дружелюбия, но только щепотку, иначе зубы с непривычки сведёт. А звал её к себе, чтобы поорать. Чтобы Макс живее села в машину. Чтобы вернула грёбаный плеер и больше не смела заходить к нему в комнату без разрешения и апокалипсиса за спиной. Пока ни одна из всех этих версий не подходила. Макс снимает слои. Сдирает с корнем сарказм, гнев и прочую дрянь, копает, добираясь до самого центра, до чистого человеческого «побудь рядом», что едва бьётся среди всего этого. И поспешно закапывает назад. — Если дашь сигарету, — заявляет Макс раньше, чем успела бы передумать. Она скрещивает руки на груди, как бы усиливая свою несгибаемость, вонзается ногтями в предплечья, оставляя отметины в виде полумесяца. Господи, как тупо. Макс ведь не курила. Ладно-ладно, когда-то пробовала стянуть пару штук: Билли всегда курил с очень довольным видом, неосознанно искушая, и хранил своё добро в незащищённой тумбочке. Но сигареты были слишком горькие, а шанс получить по шее слишком велик, так что Макс давно прекратила играть на нервах судьбы. Она понятия не имела, какого чёрта вообще поставила ультиматум, но отступать от него не собиралась. Скорее, это было проверкой. Совершенно ничтожной. — Сигарету... — прыскает Билли. — Не продешевила? — Сейчас везде скидки, — парирует Макс. Она ждёт. Наблюдает, как в Билли начинает метаться вопящее «и вот нахрена?», ударяясь о стены в поисках здравого смысла. Между бровей возникает складка, а вмятин на несчастной пачке уже больше, чем морщин у школьного директора. От всего этого идея уйти снова даёт о себе знать, и Макс почти ведётся на неё, когда слышит мрачное: — А Сьюзан? Она будет в восторге. — Никто не заметит, от меня и так вечно пахнет дымом. От меня вечно пахнет тобой Эта неозвученное предложение пульсирует в голове, и Макс сама не замечает, как крыльцо снова проседает от её веса, а Билли достаёт обещанное. Он поджигает сигарету, зажимая ту между губ, делает пару затяжек и только после этого передаёт её, наверняка надеясь, что Макс побрезгует. Что ж, напрасно. — Не подавись. Спустя минуту трещины вновь начинают затягиваться. Еле-еле, но это уже лучше, чем ничего. Накал спадает вместе с температурой на улице, и пульс приходит в норму. Сигарета тлеет, её частицы падают, теряются в траве и песке. Сейчас огонёк ещё ярче. С ним соперничает лишь единственный фонарь в конце улицы, и лес чернеет почти беспрепятственно. Стволы, ветви, листья — всё теряет свой цвет. Объем. Текстуру. Округа превращается в сплошной фон без всяких узоров и линий, заставляя представить, что тот закат, возможно, последнее, что Макс видела в своей короткой жизни, а дальше — одно большое ничего. Пустое и одинокое. Но у тьмы не выходит. Макс ведь всё ещё видит Билли. Его профиль, трепет волос на ветру, густые ресницы, и жирную надпись «задолбало» на лбу. Последнее Макс различает даже более отчётливо, чем всё остальное, и Билли проводит ладонью по лицу, чтобы её стереть. Большой палец случайно задевает рану. Она не начинает снова кровоточить, но пространство всё равно пронизывает шипящее «блять». У Билли сжимаются челюсти, а у Макс — сердце. Слегка. В воздухе больше нет слов. Между собой болтают только сверчки, стрекочущие время от времени. Шуршание листвы напоминает океан, если плотно закрыть глаза. Макс так и делает. Она слышит дыхание. Глубокое, шумное, всё ещё тяжёлое, то, настоящую причину которого она так и не узнает. Ну, разве что завтра, когда Нил начнёт припоминать их ссору за завтраком, или если Сьюзан обмолвится между делом, но не от Билли. Он не ждёт случая, не собирается с силами — просто остывает в вечерней свежести, и весь нехитрый фокус в том, что в этот раз ему почему-то понадобилась компания. Скорее всего, это эксперимент, потому что прошлые методы борьбы с болью перестали работать, или типа того. Вряд ли Билли вообще нужна была именно Макс. Вряд ли. Она открывает глаза и видит, что та огромная глыба, что сидела слева от неё, пропала. Вернее, её большая часть. Билли лёг. Опустился прямо на крыльцо, подложив одну руку под голову, и вытянул ноги, будто на свете не было места удобнее. Макс изогнула бровь. А потом легла рядом. Что сказать... ей не стоило этого делать. Едва Макс встретила спиной твердую поверхность, её ладонь плюхнулась на чужую. Накрыла. Нечаянно, но с такой точностью, словно измеряла каждый миллиметр и планировала этот жест месяцами. Нет. Блять, блять, блять Макс не двигается. Застыла точно так же, как смертники на электрическом стуле. Билли точно подумал не то. Не дай бог решит, что она взялась утешать его вот таким вот идиотским способом, или вообще свихнулась от подростковых гормонов. Боже. Нет и ещё раз нет — это сразу поймет любой адекватный человек, но речь шла о Билли, да ещё и в таком шатком состоянии, поэтому Макс не придумала ничего разумнее, кроме как слиться с местностью. Одна секунда. Две, пять... Билли напрягся. Его рука окаменела, но всё так же не пыталась сломать или скинуть другую, будто пока выбирая, какой из этих вариантов доставит больше радости. ...десять секунд. Двадцать. Макс лихорадочно подбирает отмазки. Я не специально Я не хотела Мне нужно идти Всё это больше напоминает детский лепет, который ещё мог бы худо-бедно сработать, будь он сказан сразу, без заминки. Но уже поздно. С каждым мигом оправдания отдаляются от Макс всё быстрее. Сейчас Билли скажет что-нибудь. Что-нибудь мерзкое. У тебя сбит прицел, засранка. Нужно было класть ладонь чуть ниже ремня Но он не издаёт ни звука. До сих пор. Она осторожно поворачивает голову: Билли уже смотрит на неё. Сосредоточенно, внимательно и остро, его взгляд пытается забраться ей под череп, порыться там и насильно вытащить все мысли дружной вереницей, тщательно спрятав свои собственные. Макс не может прочитать его. Она не понимает. Это уже не злость, не отвращение, не пожелания страшной смерти. А что тогда? Ни-че-го Конечно, блин. Ничего особенного. Во всяком случае, так и подумают родители, если вдруг захотят выйти на улицу, перед этим со всей дури саданув дверью по двум затылкам. Лёгкое касание. Обыкновенное. Его практически не существует, если не обращать внимания на чужеродную теплоту на себе. Они ведь даже не держаться за руки по-нормальному, чёрт возьми, так что можно не раздувать проблему, верно? Всё это калейдоскопом вертится в зрачках Макс, и Билли, похоже, решает согласиться. Он переводит взгляд на небо, на облака, что ползут по нему, как чёрные лужи по асфальту, а каменная корка начинает крошиться. Она медленно отваливается, падает, оставляя взамен только расслабленность и гладкую кожу. Молчаливое помилование заставляет Макс снизить бдительность. Было бы логично убрать руку теперь, но... это так странно. Нет, это пиздец, как странно — касаться его. Не стараться оттолкнуть от себя, когда Билли прижимает её к стене в ярости. Не вырывать собственное плечо, стиснутое до слёз. Не брыкаться, не дёргаться, не отсаживаться в другой конец дивана, не задевать по случайности. Касаться. Надо же. Прошло уже больше пяти минут, а они всё ещё живы. Билли тёплый. Макс чувствует жар, что исходит от его кожи, и не даёт ему улетучиться. Впитывает, запоминает, не замечая, как углы ступеней впиваются в ноги, а позвоночник начинает ныть. Каждая дощечка и каждая неровность колют спину. Макс не меняет положения. Не потягивается, не перекатывается набок. Думает, из волнения. Из долбанного инстинкта самосохранения, который засел в ней так прочно, что не выковыришь, но эта уверенность предательски меркнет и тускнеет параллельно с тем, как пальцы Билли дотрагиваются до её. Ей не кажется. Ей, твою мать, не кажется. Целенаправленно. Ненавязчиво. Невесомо. Так, словно весь мир разрушится вдребезги, если он вдруг перестарается и это выйдет чересчур настойчиво. Макс больше не дышит. У неё только что забрали воздух, заставив лёгкие склеиться. А Билли продолжает. Обхватывает её мизинец по бокам, аккуратно дотрагиваясь, тянет вниз, будто призывает к чему-то... а затем отпускает, похоже, внезапно вспомнив, кто находится рядом. Знаешь, рыжая такая, с кучей дебильных веснушек Пауза затягивается, стремясь превратиться в финал. В крохотную ошибку, о которой никто и никогда не будет говорить вслух. Билли не в себе. Он просто задумался. О козлине-отце, девчонках, тачках, или о чём он там обычно думает, неважно. В тишине размышления лезут в голову сами, не спрашивая разрешения, и энергии на то, чтобы контролировать действия тупо не остаётся. Пустяк. Макс сосредотачивается на этом слове. Твердит без продыху до тех пор, пока оно не теряет всю свою убедительность. П у с т я к Облака уже поменяли форму и расплылись в разные стороны, когда по коже вновь пробегает импульс. Она не успевает проанализировать это. Не успевает даже понять, нравится ли ей то, что Билли решил сойти с ума на ночь глядя, предпочитая мягкость привычной грубости. Тело откликается быстрее мозгов: Макс идёт навстречу. Подушечки их пальцев сталкиваются, и это именно то, что даёт снова сделать вдох. Робкие движения смелеют. Они проходятся по костяшкам, сгибам, ногтям, оглаживая друг друга, изучая в таких подробностях, будто готовят исследовательскую работу. Билли забирается выше. Скользит по кисти, ведёт указательным пальцем вдоль вен, слегка надавливает, пытаясь нащупать пульс, и возвращается. Его рука более жёсткая и сухая, а ещё, наверное, в два раза больше её — эти сведения не были загадкой и раньше, но Макс вдруг решает не принимать их на веру без проверки. Она даже может провести по внутренней стороне его ладони. Линия жизни, судьбы, любви — она очерчивает их все, прежде чем Билли переворачивает руку вверх дном, и переплетает их пальцы. Происходит взрыв. Невидимый и беспощадный, он стирает всё окружающее пространство в пыль. Единственное, что остаётся — сердце, которое стучит с такой силой, что вот-вот проломит крыльцо и дойдёт до самого центра Земли. Они держатся за руки. По-настоящему. Без сомнений, стеснения, комментариев. Держатся за руки под долбанным открытым небом, и Макс больше не может делать вид, что в этом нет ничего особенного. Не может повторять себе, что ждала его здесь сегодня только потому, что не хотела сидеть в кровати, а уходить не стала ради никчёмной сигареты. Это смешно и глупо. А ещё, это, блять, ложь. Макс ведь думала о том, чтобы зайти к нему после. В комнату. Предложить перекись, вату, свои услуги медсестры, что почти наверняка обещало ей несколько шуток и захлопывание двери прямо перед носом. Билли не терпел жалости. Она буквально шла вразрез со всем его существом, параллельно, никогда не пересекаясь, и если ты попробуешь соединить эти две амплитуды — помощь понадобится только тебе. Поэтому Макс сидела на улице без всяких медицинских атрибутов и ожиданий. Она не станет жалеть его, чёрта с два. Она просто будет в зоне доступа. Рядом. Валяться на полу и надеяться, что ладонь не сильно вспотела от смущения. А Билли продолжает гладить её большим пальцем. Поглощённо, протяжно, как в трансе, и так естественно, будто только этим и занимался всю жизнь. Макс косит взгляд с желанием хоть немного увидеть его лицо. Его эмоцию. В конце концов, лишний раз удостовериться в том, что братцу никто не приставляет пистолет к виску, но в таком положении удаётся увидеть только границу подбородка. Билли выше неё. Макс уже всерьёз раздумывает о том, чтобы опять повернуть голову, когда яркое «нельзя» начинает сиреной мигать перед глазами. Слишком хрупко. Рискованно. Она не уверена, смутится ли Билли в принципе, но совершенно точно не готова ставить под угрозу такой небывалый момент. Это так приятно Макс и не предполагала, что настолько. Что придётся успокаивать нервы и сдерживать улыбку до боли в щеках просто из-за дурацкой ладони Билли Харгроува в своей. Поэтому, да. Она не стала бы ничего менять, даже если по двору прямо сейчас пробежит стая демопсов. Макс больше не считает секунды. Минуты. Возможно, даже часы. Ветер поднимается, проносясь меж деревьев, луна выглядывает из-за туч, словно подсматривая. Повсюду загораются окна. В их доме — тоже. По Макс с Билли растекается жёлтый свет, прозрачный и яркий, а позади слышен трёп телевизора и разговор Сьюзан по телефону с кем-то из соседок... — Нил заметил, — шепчет Билли. Дрожь разрядом поражает Макс. Как это — заметил? Она рывком принимает сидячее положение. Оглядывается назад, хаотично проносится взглядом по окнам, ожидая увидеть в одном из них блеск очков Нила и его кухонного ножа. Никого нет. — Эй, прекрати! Я имел в виду, не сейчас! Макс немного морщится от непонимания и тупой боли в затылке после того, как Билли роняет её на прежнее место. — Чего? Ну вот, теперь она его видит. Кудри чуть спутаны, тонкие тени от ресниц почти дотягиваются до скул, а ходящие желваки выдают раздражение. Своей паникой Макс неосознанно сдула тот карточный домик, который он сооружал в голове всё это время, так что приходится начинать заново с намного большими усилиями, и это, несомненно, бесит его. Первыми в ход идут жесты. Билли указывает на свою разбитую губу, как бы обводя её в воздухе. — Это из-за тебя. Макс вздёргивает брови. Конечно, как же ещё. Она снова рассматривает его засохшую кровь, чувствуя, как закипает собственная, но так и не может определить, претензия ли это. Обвинения никогда не звучали так. Они выскакивали криком из горла, оглушали, заставляли защищаться и кричать в ответ, а сказанное Билли больше было похоже на обычный факт. Долбанный день из его биографии. Этой информации мало. Ужасно мало. — Блять, нет. Не так, — выдыхает он, хмурясь. — То есть, из-за того... У меня, видимо, слишком слащавая рожа, когда я смотрю на тебя. Макс щурится, загружая полученные данные, как самый убогий компьютер в мире. — Слащавая? — переспрашивает она вполголоса. — Я не стану повторять эту херню дважды. Билли опускает взгляд на их сплетённые руки — судя по всему, это было физически трудно, но Макс делает тоже самое. Пальцы впиваются друг в друга. Оставляют белёсые вмятины на коже вокруг себя, словно их хозяева лежат на краю пропасти. Жёлтый свет не даёт спрятаться в темноте. Он указывает, подчёркивает, софитами обнажает то, чего вообще не должно было быть. Они всё ещё не разжали руки. — Из-за этого, — подытоживает Билли. Макс приоткрывает рот, силясь ответить хоть что-нибудь. Если прежде мысли неуёмно скакали и прыгали, то теперь посчитали прикольным разом свалить, оставив растерянность за главную. А вот Нил наверняка сказал ему много всего. Больной, извращенец, позор семьи, псих, заглядывающийся на сестру — варианты бегло покрутились в мозгах Макс, но не были и вполовину такими художественными, какими их мог сделать Нил. Особый талант. Начитанность, которую использовали исключительно для загрязнения чужих душ. Он, сука, всё понял. А вот Макс нет. — Я это к тому, — продолжает Билли, хмурясь ещё больше от её задумчивости, — что буду ночевать в машине. Пару дней, наверное, или больше, а тебе советую залезть в комнату через окно. На всякий случай. Большой палец последний раз проводит по её коже, а потом холод неожиданно заполоняет всё вокруг. Такой колючий и резкий, какого Макс не ощущала никогда в жизни. Пустота начинает разъедать заживо, до самых костей, а Билли поднимается. Встаёт на ноги, слегка разминая спину, и направляется к Камаро. Он уже достаёт ключи из кармана джинс. — Билли! Похоже, голос унёс с собой ветер, потому что Харгроув никак не отреагировал. Не оглянулся, не замедлил шаг. Просто открыл дверь своей грёбаной машины и сел внутрь, будто их разговора вообще не существовало... Стоп. — Я не закончила! Через мгновение крыльцо остаётся в одиночестве. Макс подрывается с места, чуть ли не бегом пересекает лужайку, и хватается за дверь, когда Билли уже намерен захлопнуть её. — Иди домой, Макс. Хочешь, чтобы я прищемил тебе пальцы? — говорит он, вопросительно глядя снизу-вверх. — Тогда я точно не пущу тебя к себе, — хмыкает она. — Через окно можно лазить вдвоём, ты не знал? Билли ненадолго зависает, автоматически стискивая руль. — Это плохая идея. — Нормальная! Нил не заходит ко мне. Возможно, она делает что-то не то. Что-то неправильное или забавное, потому что улыбка медленно растягивается на загорелом лице. Билли оголяет зубы, не обращая внимания на вспышку боли в уголке, и становится похож на застенчивого хищника. Очаровательного и опасного. По шее пробегают мурашки от этой картины, но Макс физически не может отвернуться. На неё это всегда действовало так? Билли выходит из машины и облокачивается на дверь, зеркаля её позу. Да, всегда. Запах сигарет и одеколона снова оседает на рыжих волосах, а Билли приходится наклоняться, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Близко. Ещё совсем недавно такое расстояние означало, что он готовится преподнести очередной жизненный урок, сопровождая тот твёрдым «не обсуждается». В этот раз всё иначе. Совершенно. Макс хочется исчезнуть и податься навстречу одновременно, причём последнее явно выигрывает в этой гонке с огромным отрывом. Билли, наконец, отвечает: — Если сегодня, просто сидя рядом на улице, я не удержался от того, чтобы взять тебя за руку, то ты хоть представляешь, что может случиться за целую ночь в твоей тесной долбанной кроватке, а? Щёки наливаются жаром, краснея, и Билли будто специально не торопится завершать предложение. Он развлекается. Обнаружил новый необычный способ поиздеваться над недо-сестричкой, который не мог использовать раньше — классно-то как, да? Макс уже собирается фыркнуть на эту ласковую угрозу, когда вдруг понимает, что начинает верить в неё. Никогда не стоит забывать о том, какая Билли сволочь. Как пленительно умеет смотреть, напоказ проводить языком по верхним зубам, излучать ту энергию, в которой обычно вязнут все девчонки, как мухи в меду. С учётом новых обстоятельств, все эти супер-способности превратятся для Макс в проблему. Уже, блять, превратились, но она не позволяет себя загипнотизировать. С трудом. — Блин, Билли! — играть в брезгливость выходит хреново, и он видит это. — Мы будем в одежде, к тому же, у меня совсем не тесная кровать... Не заставляй меня передумать. Улыбка становится ещё шире. Звёзд на небе нет, но Макс кажется, что она видит их отражение в синих глазах. — Ладно, — кивает Билли. — Будем считать это твоим условием и моей жертвой за ночлег. Вперёд. Уснуть получается ещё нескоро. Одеяло валяется нетронутым комком в изножье — здесь жарко и без него. Часы стучат громко, из не до конца закрытого окна пробирается сквозняк, рассеиваясь по комнате, а матрас непривычно проваливается под чужим весом. В воздухе снова пропадают слова. Но появляется нечто большее.