Фантомный траур

Туман здесь не рассеивался никогда. Погодное явление, возомнившее себя фундаментальным свойством бытия, ловушкой тоскливого Хейвенмура, не знавшего солнечных лучей отродясь. Три раза в год, когда солнце выглядывало на горизонте, но почти тут же исчезало в тучах, были объявлены национальными праздниками. Да только празднование это было не менее жалким, чем сам повод. Доктор Крофт расположился в углу бара, зажав меж пальцев тонкую ножку винного бокала, содержимое которого приятно отдавало горечью и кислым послевкусием. Стены заведения, сложенные из потемневшего от сырости кирпича, казалось, навечно впитали запах табака и плесени. Музыку в подобных заведениях не включали уже одиннадцать лет, но тишину заменял густой многоголосый гул: стук протезов о рассохшиеся доски пола, горький смех и обрывки тревожных разговоров, после которых говорившие часто замолкали, не решаясь выразить недовольство вслух. Венмур воевал, и культура увеселения была заменена культурой глухого, беспробудного утопления тоски. Официантка с пустым, застывшим лицом и следами экземы на кистях рук, вызванной высокой влажностью, прошла мимо столиков, собирая пустую посуду. Сегодня было три вскрытия — совсем немного для обычного врача, но Крофту хватало по уши. В центральном институте патологии, его работой было анализировать биопсийные материалы и писать заумные научные публикации. Аутопсия была побочным продуктом его специальности, которую доктор Крофт не очень-то и любил, хоть и выполнял с отточенным мастерством. Он сделал глоток, вспоминая, как сегодня военные врачи — идиоты с погонами — снова вскрывали изувеченный труп на соседнем секционном столе. Проще говоря, бездельничали. Эта схема была не новой — статистика смертности подделывалась официально, врачи получали большие деньги за то, что писали в причине смерти «сердечный приступ», даже если у трупа полчерепа было снесено снарядом. Напиток отдавал плесенью, но этот бар был единственным местом, где вино не разбавляли ещё до состояния окрашенного бромом кипятка, поэтому, закончив бокал, доктор Крофт тяжело поднялся, ощущая, как алкоголь притупляет назойливую пульсацию в фантоме правой голени. Металлический протез издал гидравлический щелчок, и, слегка прихрамывая, Крофт пробрался между сгорбленными фигурами в шинелях и подозрительных личностей с чёрного рынка, толкующих о ценах на морфий. Температура упала на пару градусов к разгару вечера. Фонарь у входа мерцал и чуть потрескивал, выхватывая из мрака клубы тумана. Крофт подошёл к чугунному парапету набережной, опёрся локтями на мокрый, холодный металл и выудил из внутреннего кармана пальто серебряный портсигар с самокрутками. За табаком сейчас охотиться было проще, чем за нормальным хлебом. Крофт чиркнул спичкой, и огонёк затрепетал на ветру, осветив на мгновение лицо: острые скулы, глубокие тени под глазами, уродливый шрам на лбу, который тянулся до виска и исчезал в длинных, чёрных волосах с редкой, ранней проседью. Крофт прикурил, и кончик сигареты заалел тускло-оранжевым. Где-то глубоко внизу, под слоем чёрной воды, лениво плескалась река. Тлеющий огонёк отражался в ней дрожащей кляксой — едва заметной, почти несуществующей. Слева, в непроглядной серой дымке, утробно загудел состав. Скрежет колёс о рельсы раздавался в пустынных вечерних улочках. Рядом была железнодорожная станция, но поезда редко там останавливались — они проносились мимо, словно вороны, спеша увезти груз подальше от столицы. — Прошу прощения, — сзади раздался голос. Слишком жизнерадостный и оттого режущий слух. — Не угостите ли сигареткой? Крофт медленно, будто раздумывая, стоит ли тратить драгоценный ресурс на коммуникацию, повернул голову. Сутуловатый мужчина лет тридцати стоял перед ним. Очки с толстыми линзами запотели от речного воздуха. Одет он был прилично, но что хуже — явно жаждал беседы. Доктор Крофт молча вынул из портсигара самокрутку и протянул её незнакомцу. Тот с готовностью принял, прикурил от карманной зажигалки и, выпустив клуб дыма, тут же представился: — Отто Вайс. Я редактор. Или, вернее сказать, был им… Теперь занимаюсь в основном, — мужчина вновь затянулся и договорил, — вымарыванием фамилий из списков и правкой пропагандистских пассажей для утренних газет. Крофту не было интересно, он промолчал и устремил взгляд обратно в реку. Доктор не поощрял болтовню, но и уходить не спешил. Свежий дым помогал абстрагироваться от запаха гниющей воды и мазута. Вайс, не смутившись отсутствием ответа, начал рассказывать о тяготах печатного дела, о том, как не хватает свинца для шрифтов, о новом цензурном указе. Крофт не слушал. Его мозг отсеивал белый шум, и редактор всё-таки довольно быстро это понял — монолог уходил в пустоту. Херр Вайс, проследив за взглядом молчаливого собеседника, увидел, как вдали мелькают тёмные вагоны, разрывая туман. — Состав опять проехал с ранеными, — произнёс Вайс, меняя тон на более доверительный. — Вы заметили? На поезде полоса красная. Известная система сортировки: белая полоса — боеприпасы, жёлтая — гражданские, красная — солдаты. Вернее, то, что от них осталось. Красная означала, что эти вагоны битком набиты ещё живой, но уже непригодной для войны плотью. — Государство отнимает деньги у науки, — хрипло заговорил Крофт, — но ни одна смерть не приносит ни одного знания. Мы были мировыми лидерами в гистохимии, а теперь реактивы идут на военные нужды. Статистика искажается, скрываются цифры потерь. Знаете ли Вы, Херр Вайс, как сильно я устал? Редактор судорожно оглянулся через плечо. В десятках метрах от них, в тумане, маячили смазанные силуэты двух прохожих. — Ради всего святого, тише! — прошептал он, выставив руки ладонями вниз, словно усмиряя дикого зверя. — Тут везде патруль, нас могут… — Каждые четыре часа! — не выдержал Крофт. — Три минуты молчания из этих мерзких громкоговорителей! Три минуты стоять и слушать, как шипит динамик на столбе! Как унизительно, что смерть превратили в ритуал, лишив её содержания! И тут доктор с силой хлопнул по чугунным перилам, отшвырнул окурок, и тот, ударившись о каменный парапет, разлетелся снопом искр. — Довольно! Но едва искры угасли в луже, из пелены тумана выступили три фигуры. Патруль. Двое с тяжёлыми дубинами, свинцовые набалдашники которых поблёскивали каплями влаги, и один с карабином за спиной. — Гойе Морген, — сказал офицер, самый старший по званию. Этот невротический эвфемизм, принятый в Венмуре для борьбы, видимо, с клинической депрессией от отсутствия солнца, звучал как издёвка. Какое «доброе утро», когда вокруг темнота? — Документы. Отто Вайс судорожно полез за пазуху, роняя зажигалку в грязь. Доктор Крофт вытащил удостоверение, подчёркнуто пренебрежительно передав в руки патрульному. Он взял тёмную книжечку, раскрыл и подсветил фонариком. — Ах, доктор, — раздосадованно усмехнулся офицер. — Каспер Крофт, врач. Однако не вижу Вашего военного значка, где же он? Крофт убрал удостоверение обратно и произнёс, делая ударение на каждом слоге, словно разговаривая с недоразвитым. — Я патологоанатом-гистолог. Я не работаю с трупами на полях сражений. В микроскоп смотрю, клетки разглядываю. Так на кой чёрт мне носить значок, если я не изготавливаю протезов и не зашиваю проломленные снарядами головы? Патрульный перестал улыбаться. Грубый мужчина с обветренным лицом переглянулся с подчинёнными. Оскорбить доктора даже для военной полиции было чревато. Врачи в Венмуре были элитой, которая могла вытащить с того света, если завтра тебе оторвёт ногу миной. Но режим диктовал свои правила, и публичное неповиновение оставалось публичным неповиновением. — Прошу Вас быть сдержаннее в выражениях, Херр Крофт, — процедил он сквозь зубы. — Это не частная лаборатория, а улица. Но взгляд его всё же скользнул мимо Каспера и впился в побледневшего редактора, который безуспешно пытался промокнуть запотевшие очки полой пальто. — Ваши документы. Дрожащими руками Отто Вайс протянул своё удостоверение. Брезгливое удовольствие отпечаталось на лице офицера тотчас. — Редактор. Ясно. Вы задержаны за антивоенную агитацию. — Что? Я не… — забормотал Отто, пятясь. — Это не я! Вы же слышали, что это всё он! Это доктор ругал войну! Я, наоборот, пытался его остановить! — Где редактор, а где доктор, — оборвал его патрульный, кивая напарнику, чтобы тот надел наручники на запястья арестованного. Второй полицейский заломил Вайсу руки за спину. Раздался лязг наручников и полный боли сдавленный вскрик редактора. Офицер подошёл к Касперу вплотную. Он сплюнул сквозь зубы прямо под ноги доктору, на щиколотку металлического протеза, и капля грязной слюны медленно стекла по стальной пластине. — Надеюсь, у доктора трупореза протез изготовлен прочно, — тихо произнёс патрульный. — В следующий раз за подобные высказывания Вы отправитесь не домой. Психиатрическая лечебница Святого Альба давно не видела врачей среди своих пациентов. Подвальные эксперименты, дезертиры, пленные азранцы… Надеюсь, это последнее предупреждение. Он развернулся и махнул рукой. Конвой потащил упирающегося, рыдающего Отто Вайса в туман. Редактор пытался оглянуться, но его быстро поглотила серость. Вскоре стихли даже шаги. Каспер Крофт постоял минуту. На этот раз пронесло. Но он знал правила жестокой игры. Оступился лишь раз — и твои лобные доли превратились в экспонат для лоботомии в Святом Альбе. Он вдохнул, развернулся и зашагал прочь вдоль набережной. В такой час света в окнах почти не было, но… то тут, то там на подоконниках колыхались чёрные ленточки. Ими были увешаны все трущобы и приличные кварталы — символ скорби. Они намокали в сырости и превращались в грязные тряпки, прилипая к стёклам. Каспер смотрел на них, и желчь поднималась в горле. — Кальтер битте! — выругался он вслух, пиная подвернувшуюся консервную банку. Та, зазвенев, улетела в переулок. Он не мог молчать. Он думал о том, сколько слепых ковыляет сейчас по подвалам столицы после применения азранцами стойких отравляющих веществ, поражающих nervus opticus. Он думал о новом поколении мин, которые отрывали конечности, увеличивая нагрузку на госпитали. Солдаты возвращались с потерей рассудка, смеясь и плача одновременно. А военные врачи получали свои мясо и хлеб, в то время как гражданские, далёкие от фронта, умирали от голода в очередях, прямо на грязных булыжниках. Из-за чего? Из-за того, что Азрания перекрыла торговый путь через перешеек, и Венмур зарычал? Вместо дипломатов заговорили орудия? Одиннадцать лет подряд. И до сих пор им не дано было разглядеть в этом тумане иного выхода, кроме как гноить плоть. Каспер подошёл к своему дому, к приземистому трёхэтажному строению, приплюснутому к земле. Высокие дома здесь не строили принципиально — летом грозы превращали шпили в проводники небесного огня, а зимой верхние этажи полностью скрывались в непроницаемой мгле, делая жизнь ещё более бессмысленной. Старуха Брам травила до сих пор тараканов, поэтому пахло в подъезде гадко… Дверь в квартиру захлопнулась, и замок щёлкнул. Только здесь Каспер Крофт мог позволить себе и слушать музыку, и бранить войну, и не слышать, как все сходят с ума от траура, бесконечно бросая друг другу дурацкое «Гойе морген».