Спасение

Ночь накрыла город плотным, душным одеялом, разбавляемым лишь оранжевым светом фонарей и редкими огнями окон. Для Айзавы Шоуты это было привычное время суток — время, когда он чувствовал себя наиболее... функционально. Патруль в одиночку, без громкого Хизаши, позволял мыслям течь лениво, сливаясь с окружающей темнотой. Он как раз закончил осмотр небольшого переулка у жилого квартала и собирался перепрыгнуть на соседнюю крышу, используя захватную ленту, когда его внимание привлекла нетвердая походка одинокой фигуры внизу. Даже в тусклом свете Айзава сразу узнал школьную форму Юэй. И, что более важно, узнал ученика. Это был Лукас, парень с его собственного факультета героики. В голове мелькнул образ: добродушная улыбка, вечно растрепанные, немного вьющиеся каштановые волосы и этот странный румянец, который заливал его лицо каждый раз, когда он сталкивался в коридоре с ним или, что ещё забавнее, с Миком. Шота списывал это на подростковые гормоны и неловкость, но сейчас было не до смеха. Лукас шатался, его ноги подкашивались, словно он преодолел марафон, а не шел по тротуару. Первой мыслью Айзавы было раздражение. Комендантский час. Нарушение правил. Отработка. Он уже хотел бесшумно спрыгнуть вниз и огорошить студента замечанием, от которого тот, по обыкновению, покраснеет и начнет запинаться, но что-то остановило его. Инстинкт. Глубинный, профессиональный инстинкт про-героя, заточенный годами работы. Сотриголова спрыгнул на тротуар абсолютно беззвучно, всего в нескольких метрах от парня. Лукас его не заметил. Его голова была опущена, а глаза, когда он попытался поднять их к небу, оказались затуманенными пеленой боли, абсолютно расфокусированными. — Лукас, — позвал Шота низким, требовательным голосом, делая шаг вперед. Парень вздрогнул всем телом, словно сквозь него пропустили разряд тока. Он обернулся на звук слишком резко для своего состояния, и колени его предательски подкосились. Рот приоткрылся в беззвучном удивлении, но вместо слов вырвался лишь слабый, сдавленный выдох. В его мутных глазах на мгновение мелькнуло узнавание, смешанное с ужасом и стыдом. Зрачки были расширены настолько, что поглощали радужку. — Сен... сей... — прохрипел Лукас, и это слово было больше похоже на мольбу, чем на приветствие. В следующую секунду его тело окончательно потеряло равновесие. Лукас начал заваливаться вперед, словно подкошенная кукла, а с губ сорвалось едва слышное «Не могу...». Айзава метнулся к нему мгновенно, рефлексы героя сработали быстрее, чем осознание. Он подхватил парня под мышки, не дав ему встретиться лицом с асфальтом, и под тяжестью безвольного тела опустился на одно колено. Аккуратно, насколько это было возможно, он уложил Лукаса спиной на холодный тротуар, придерживая голову. В нос сразу ударил резкий, металлический запах. Теперь, вблизи, Айзава видел всё. Школьная рубашка Лукаса, обычно белоснежная, была разорвана в нескольких местах. На ткани в области живота алело огромное, расплывающееся пятно. Руки, которые парень до последнего судорожно прижимал к ране, были полностью перепачканы в крови — влажной, липкой, оставляющей следы на манжетах. Сквозь прорехи в форме виднелись свежие ссадины и, что самое страшное, глубокая колотая или резаная рана, которая все еще сочилась кровью, пульсируя в такт угасающему сердцу. — Что за черт... — выдохнул Шота, в голосе которого не осталось и следа привычной сонливости, только ледяное, сконцентрированное напряжение. — Лукас, смотри на меня. Не отключаться. Слышишь? Не смей закрывать глаза. Он быстро, но методично ощупал его грудную клетку и живот, определяя характер повреждений. Рана серьезная, возможно, задет внутренний орган. Нужна остановка крови. Времени в обрез. — С-сенсей... простите... Я просто... — забормотал Лукас непослушным языком. Его темные от боли глаза, в которых уже не осталось ни капли оптимизма, а только мутная пелена, наполнились слезами. — Я... не хотел... нарушать... комендантский... — Заткнись, — резко, но без злобы оборвал его Айзава, срывая с себя прочную захватную ленту, чтобы использовать её как импровизированный жгут и давящую повязку. Его голос был подобен удару хлыста, призванному привести в чувство. — Не трать силы на болтовню. Оправдаешься позже. Он достал из поясной сумки стерильную салфетку и плотно прижал её к ране на животе, давя всем весом своего тела. Лукас дернулся и застонал, коротко, сквозь зубы, но даже на это у него почти не осталось сил. Его лицо становилось серым, а губы теряли цвет с пугающей скоростью. — Ты теряешь кровь. Оставайся со мной, Лукас. Сосредоточься на моем голосе, — Шота принялся укутывать рану, фиксируя повязку тугой, насколько это возможно, петлей. — Расскажи, что случилось. Быстро. Кто это сделал? — Не знаю... В переулке... Я не видел лица... — каждое слово давалось парню с огромным трудом, дыхание стало поверхностным и частым. — Хотел... помочь... А там... — Ясно. Не говори больше, просто дыши. Медленно. Вдох-выдох. Понял меня? Веки Лукаса начали тяжело опускаться. Картина была слишком знакомой, слишком опасной. Потеря крови, болевой шок. Если он уснет, может не проснуться. — Эй! — Айзава свободной рукой легко похлопал его по бледной, холодной щеке, заставляя распахнуть глаза. — Я сказал — не спать. Ты слышишь меня, Лукас? Борись. Ты студент геройского факультета, черт возьми. Твоя сила воли нужна тебе сейчас, а не завтра на тренировке. Одновременно с этим он другой рукой уже нажимал кнопку экстренного вызова на коммуникаторе. — Это Сотриголова, — произнес он в микрофон, когда вызов был принят диспетчером. Голос его звучал ровно, четко, без паники. — Код 10-52. Нужна срочная медицинская эвакуация. У меня пострадавший, учащийся Юэй, тяжелое проникающее ранение брюшной полости, большая кровопотеря. Нахожусь в жилом квартале Мусатафу, переулок между четвертой и пятой линией, восточная сторона. Вышлите скорую с реанимационной бригадой и полицию. Преступник может быть поблизости. — Вас поняли, Сотриголова. Бригада в пути, ориентировочное время три минуты. Держитесь, — раздался механический голос в ответ. Айзава переключил всё свое внимание обратно на студента. Лукас дрожал крупной дрожью, на лбу выступила испарина. — Скорая в пути, — сказал Шота, убирая коммуникатор и возвращая руку на давящую повязку. Его сухие, жесткие пальцы перепачкались в чужой крови, но это сейчас волновало его меньше всего. Он склонился к самому лицу парня, чтобы тот точно его слышал и видел. — Смотри мне в глаза, Лукас. Ты продержишься. Ты обязан продержаться. Ты меня слышишь? Ты нужен своему классу. Ты нужен Ямаде, он себе не простит, если с тобой что-то случится. И ты нужен мне, чтобы дать тебе ту самую отработку, понял? Ты понял меня? Из последних сил Лукас попытался улыбнуться, дрожащими губами, почти разбитыми. Это вышло больше похожим на гримасу боли, но в самой попытке, в блеснувшем в темных глазах отголоске привычной доброты, Шота увидел ответ. Парень боролся. — Вот так, — прошептал Айзава. — Отлично. Просто продолжай смотреть на меня. Вдалеке, наконец, разорвали тишину ночи сирены скорой помощи, приближаясь с каждой секундой. Шота продолжил давить на рану, считая каждое биение сердца своего ученика, пока всё вокруг не залило мигающим красным светом. Он не уберег его сегодня, но он вытащит его, во что бы то ни стало.