Спасение

Хизаши надел очки и открыл сообщение. Экран телефона засветился, и в тишине больничной палаты раздались первые звуки видео — приглушённые, но отчётливые. Мик слишком поздно сообразил уменьшить громкость. Его пальцы замерли на кнопке, а глаза уже впились в происходящее на экране, и он не мог оторваться. Видео снималось в каком-то тёмном, грязном помещении. В центре кадра стояло старое кресло — ободранное, с вылезающим наружу поролоном, обитое когда-то тёмной тканью, а теперь покрытое бурыми пятнами. Пятнами, которые могли оставить только предыдущие жертвы. В этом кресле сидел Лукас. Его руки и ноги были туго стянуты верёвками, на глазах — плотная повязка. Парень дрожал, его грудь вздымалась часто и неровно. Его волосы растрепаны, а школьная форма была ещё на нём — разорванная, но пока прикрывающая тело. В кадре появился первый из мучителей. Высокий, грузный мужчина в красной балаклаве, скрывающей всё лицо, кроме глаз. Маленьких, тусклых, совершенно лишённых чего-либо человеческого. Он подошёл к креслу неторопливо, почти лениво, словно наслаждаясь моментом. — Ну что, герой, — произнёс он хриплым, пропитым голосом. — Готов спасать людей? И без всяких прелюдий, без предупреждения, без единой секунды колебаний — вонзил нож в плечо Лукаса. Крик. Хизаши вздрогнул всем телом. Этот звук — высокий, полный боли и ужаса, — пронзил его насквозь. Лукас на экране заорал, забился в путах, но верёвки держали крепко. Кровь потекла по руке, заливая разорванный рукав формы. Из-за кадра раздался смех. Второй похититель — высокий, тощий, с лицом, скрытым тёмными солнечными очками и медицинской маской — почти элегантно выступил вперёд, хлопая в ладоши. — Громче! — потребовал он, и в его голосе слышалось настоящее, искреннее веселье. — Пусть это подобие героя пусть издаёт больше жалких звуков! Давай, тварь, ори! Толстяк в балаклаве загоготал в ответ и, ухватившись за ворот школьной рубашки, рванул ткань. Затрещали пуговицы, разлетаясь в стороны. Он стягивал с парня одежду грубо, неаккуратно, оставляя на коже следы от ногтей. Брюки полетели следом. Ещё минута — и Лукас остался полностью обнажённым, беззащитным, выставленным на обозрение трёх чудовищ. — Смотри-ка, какой чистенький, — протянул толстяк, проводя грязной ладонью по животу парня. Лукас задрожал ещё сильнее, пытаясь сжаться, но его удерживали верёвки. — Прямо как с конвейера. Ненавижу таких. Он отступил, передавая нож дылде в маске. Тот принял оружие с почти церемонной аккуратностью, покрутил в длинных пальцах и подошёл к жертве. — Маленькие ранки, — произнёс он задумчиво, ведя лезвием по воздуху в сантиметре от кожи Лукаса. — Аккуратные, тонкие. Мне нравится, когда они медленно сочатся кровью. Это красиво. Он начал резать. Методично, одну линию за другой, оставляя на предплечьях парня ровные, неглубокие порезы. Лукас на экране шипел, скулил, дёргался, но кричать уже не мог — голос сорвался. Его тело покрывалось алыми полосами, кровь стекала по рукам на подлокотники кресла. Тем временем толстяк и третий похититель — низкий, коренастый мужчина ростом едва ли выше самого Лукаса — отошли на шаг и закурили. Огоньки сигарет мерцали в полутьме. Они стояли, переговариваясь вполголоса, смеясь, и ждали своей очереди. Долго ждать не пришлось. Когда дылда закончил с руками, он отступил, любуясь своей работой, а толстяк подошёл снова. В руке у него дымилась сигарета. — А теперь добавим немного украшений, — сказал он и прижал тлеющий бычок к плечу Лукаса. Парень закричал снова. Запахло палёной плотью. Хизаши смотрел, не в силах отвести взгляд. Его пальцы, сжимающие телефон, побелели. Дыхание стало поверхностным, частым. В голове билась одна мысль: «Это мой ученик. Это мой ученик. Это мой ученик». А потом началась самая страшная часть. Толстяк отбросил окурок и расстегнул ремень. Дылда рассмеялся и последовал его примеру. Низкий молча подошёл с другой стороны, и камера дрогнула, но продолжала снимать. Они передавали Лукаса друг другу, как вещь, как игрушку, по очереди, сопровождая каждое движение новыми ожогами от сигарет, новыми ударами, новыми унижениями. Парень уже не кричал — он только тихо, жалобно скулил, а иногда просто беззвучно открывал рот, потому что голос пропал окончательно. Хизаши досмотрел до момента, когда в кадре появилось клеймо. Раскалённое железо, грубый символ. Когда оно коснулось бедра Лукаса и тот издал звук — нечеловеческий, животный вопль, полный такой боли, что кровь стыла в жилах, — Мик выключил видео. Рука с телефоном упала на колени. В палате воцарилась тишина — оглушительная, звенящая. Хизаши сидел неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Он не мог дышать. В горле встал ком — твёрдый, горячий, мешающий сделать вдох. Он не понимал, что сейчас произойдёт: заплачет ли он, разрыдается ли в голос, или его вырвет прямо здесь, на больничный пол. Его лучший ученик. Его добрый, оптимистичный, вечно краснеющий Лукас. Они делали с ним такое. Они снимали это на камеру. Они смеялись. — Господи, — прошептал Хизаши одними губами. — Господи... И тут он услышал это. С соседней кровати донеслось дыхание — тяжёлое, сбивчивое, слишком частое. Слишком громкое. Мик резко поднял голову. Лукас не спал. Его глаза были широко распахнуты, зрачки расширены до предела, превратив радужку в тонкую каёмку. Грудь вздымалась судорожными, рваными толчками. Пальцы, забинтованные и слабые, скребли по одеялу, сминая ткань. Губы посинели, а лицо из бледного стало почти серым. У него была паническая атака. Звуки из видео — крики, голоса, смех — просочились сквозь сон, разбудили воспоминания, которые ранее были приглушены тяжёлыми наркотиками, вколотыми похитителями. Но сейчас, когда транквилизаторы вышли из организма, барьеры рухнули. И кошмар нахлынул с новой силой. — Лукас! — Хизаши вскочил со стула, телефон с грохотом упал на пол, но он даже не заметил. В два шага он оказался у кровати парня, опустился на колени, оказавшись вровень с его лицом. — Лукас, посмотри на меня! Ты слышишь? Посмотри на меня! Парень не реагировал. Его взгляд был стеклянным, обращённым внутрь, туда, где снова и снова проигрывались события вчерашнего дня. Его дыхание становилось всё более частым, грудь ходила ходуном, кислородная маска сползла набок, и он, кажется, даже не замечал этого. — Они... они здесь... — выдохнул Лукас сорванным шёпотом. — Я слышу их... они смеются... — Их здесь нет, — твёрдо произнёс Хизаши, осторожно беря лицо парня в свои ладони. Он старался говорить спокойно, хотя внутри у него самого всё дрожало. — Лукас, слушай мой голос. Ты в больнице. Ты в безопасности. Это я, Ямада-сенсей. Рядом никого нет, кроме меня. Ты слышишь? Только я. Лукас попытался сфокусировать взгляд на его лице, но тут же зажмурился и замотал головой — резко, панически. — Нет, нет, нет... они сейчас придут... опять... я не хочу... пожалуйста... — его голос сорвался в хрип, слёзы потекли по щекам, а тело начала бить крупная дрожь. Хизаши почувствовал, как его собственное горло сжимается от ужаса и жалости. Он видел многое за свою геройскую карьеру, но это — это было невыносимо. Видеть, как семнадцатилетний парень, его студент, разваливается на куски у него на глазах. — Лукас, — позвал он снова, на этот раз чуть громче, но всё ещё мягко. Он переместил руки и теперь держал парня за плечи, очень аккуратно, стараясь не давить на раны. — Почувствуй меня. Ты чувствуешь мои руки? Я здесь. Я держу тебя. Открой глаза, посмотри на меня. Ну же. Он начал дышать медленно, преувеличенно глубоко, задавая ритм. — Давай вместе. Вдох... выдох. Вдох... выдох. Слышишь? Попробуй дышать со мной. Лукас открыл глаза. Слёзы текли по его лицу, но на этот раз он посмотрел на Хизаши — по-настоящему, осознанно. — Сен... сей... — выдохнул он, захлёбываясь воздухом. — Я здесь, я с тобой, — быстро заговорил Мик, не отпуская его плеч. — Всё закончилось. Ты в больнице. Я не дам никому тебя тронуть. Слышишь? Никому. Ты в безопасности. Лукас вцепился забинтованными пальцами в край его футболки — отчаянно, словно тонущий хватается за спасательный круг. Его дыхание всё ещё сбивалось, но уже не так сильно. Он пытался дышать в такт, следуя за движениями груди Хизаши, и постепенно паника начала отступать, оставляя после себя только дрожь, слёзы и бесконечную усталость. — Я... я слышал их, — прошептал он, когда смог говорить. — Эти голоса... этот смех... Я думал, они снова здесь... — Это было видео, — тихо сказал Хизаши, и его голос дрогнул. — Мне... мне прислали видео. Я не должен был открывать его здесь, не должен был... Прости меня, Лукас. Это моя вина. — Видео, — повторил парень безжизненно, и в его глазах мелькнуло понимание. — Они... они снимали это. Да. Они говорили, что... что отправят это в интернет. Что все увидят, какое я ничтожество. — Они никуда это не отправят, — твёрдо сказал Хизаши. — Детектив Цукаучи перехватил видео. Оно у полиции. Его никто не увидит. Никто, слышишь? Лукас слабо кивнул, но его плечи всё ещё дрожали. Он выглядел таким маленьким, таким хрупким в этой больничной кровати. Хизаши, не думая, подался вперёд и осторожно, помня о ранах, обнял его. Не сжал, не прижал к себе — лишь обхватил руками, создавая кокон, защиту. — Я больше никуда не уйду, — прошептал он парню в макушку. — Сегодня я здесь. И завтра. И столько, сколько тебе понадобится. Ты не один, Лукас. Ты слышишь? Ты не один. Лукас уткнулся лицом в плечо своего учителя и разрыдался. Тихо, сдавленно, без сил — но наконец-то позволяя себе выпустить хоть часть того ужаса, что скопился внутри. Они просидели так долго. Очень долго. Пока дыхание Лукаса не выровнялось, пока слёзы не высохли, пока дрожь не утихла. Хизаши не двигался. Он держал парня в руках и тихо, почти беззвучно напевал какую-то старую колыбельную на английском — даже не думая, откуда он её помнит. Когда Лукас наконец уснул — на этот раз по-настоящему, глубоко, без сновидений, — Хизаши аккуратно уложил его обратно на подушку, поправил одеяло и кислородную маску. Потом он опустился на колени возле кровати и поднял с пола телефон. Экран всё ещё светился. Чат с сообщением от Цукаучи. Видео. Мик нажал на кнопку ответа и начал печатать. Его пальцы всё ещё дрожали, но текст вышел чётким, жёстким, без единого лишнего слова. «Я посмотрел видео. Не до конца, но достаточно. Лукас проснулся от звуков, у него была паническая атака. Сейчас спит.» Он нажал «отправить» и тут же написал второе сообщение. «Найди их, Наомаса. Найди, и пусть они ответят за всё.» Ответ пришёл почти мгновенно. Короткое, но тяжёлое, как приговор: «Уже работаем. Обещаю.» Хизаши выключил телефон и положил его на тумбочку экраном вниз. Он пододвинул стул вплотную к кровати Лукаса и сел, взяв парня за руку — легко, почти невесомо. — Я рядом, — прошептал он в темноту. — Спи спокойно.

***

Около часа Хизаши не отходил от кровати Лукаса. Он сидел на стуле, придвинутом вплотную, и держал парня за руку — легко, почти невесомо, чтобы не потревожить забинтованные пальцы. В палате было тихо, лишь изредка пищал кардиомонитор да гудел кондиционер. Мик смотрел на спящего студента и время от времени, сам того не замечая, начинал тихо напевать какую-то старую колыбельную на английском. Мотив был простой, успокаивающий, и голос звучал так мягко, словно он боялся, что любой громкий звук снова ввергнет Лукаса в панику. В два часа ночи, убедившись, что парень спит крепко и ровно, Хизаши наконец поднялся. Он снял очки — те самые, в тонкой металлической оправе, которые надевал, чтобы посмотреть видео от Цукаучи, — и аккуратно сложил их на тумбочке. Потом стянул обувь, забрался на соседнюю койку и укрылся принесённым из дома пледом. Спать было трудно: стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставали кадры из снафф-видео — смех, кровь, крик Лукаса. Хизаши сжимал зубы и заставлял себя дышать ровно. Завтра он поговорит с Цукаучи. Утро вечера мудренее. Утро началось с процедур. Первым делом Лукаса увезли на повторное УЗИ. Врачи долго и тщательно осматривали печень, проверяли динамику гематомы, переговаривались между собой на профессиональном языке, из которого парень не понимал ни слова. Потом были анализы крови — медсестра с извиняющейся улыбкой взяла сразу несколько пробирок, объяснив, что нужно проверить уровень остаточных наркотиков, показатели воспаления и ещё кучу всего, о чём Лукас даже не слышал. А потом в палату вошёл лечащий врач. Это был мужчина лет сорока, с аккуратной бородкой и усталыми, но добрыми глазами. Звали его доктор Шизеджи — и это имя заставило Лукаса нахмуриться, пытаясь вспомнить, где он его слышал. — Вы... родственник Исцеляющей Девочки? — спросил он слабым голосом. — Дальний, — улыбнулся врач. — Троюродный дядя, если быть точным. Квирк у нас похожий, хотя у меня и не такой мощный, как у юной Чиё. И активируется он так же. — То есть... через поцелуй? — Лукас почувствовал, как к щекам снова приливает кровь. — Боюсь, что да, — доктор развёл руками. — Не самое удобное применение, особенно с пациентами мужского пола, но что поделать. Готовы? Лукас бросил быстрый взгляд на Хизаши, который сидел на соседней кровати с книгой. Мик ободряюще кивнул и подмигнул. Парень вздохнул и закрыл глаза. Прикосновение было лёгким и быстрым — доктор коснулся губами его лба, чуть выше переносицы, и почти сразу отстранился. В ту же секунду по телу разлилось знакомое тепло. Оно пробежало по венам, добралось до каждой раны, каждого пореза, каждого ожога. Лукас чувствовал, как его кожа словно заново срастается, как утихает боль в плече и животе, как исчезает противное жжение от клейма на бедре. Когда он открыл глаза, его тело выглядело почти нормально. Глубокие раны превратились в розовые полоски, ожоги побледнели, и только клеймо всё ещё выделялось на коже — грубый, уродливый шрам, который, по словам врача, останется на всю жизнь. — Но это гораздо лучше, чем если бы всё тело осталось изуродованным, — тихо сказал Лукас, скорее самому себе. — Значительно лучше, — согласился доктор, делая пометки в планшете. — Однако помните: квирк ускоряет заживление, но истощает организм. Сегодня вы снова будете чувствовать усталость. Отдыхайте, ешьте, пейте больше жидкости. Когда врач ушёл, Хизаши немедленно пододвинул стул к кровати и поставил на тумбочку поднос с завтраком. — Давай-ка, мой маленький слушатель, — сказал он, беря ложку. — Сегодня я снова тебя покормлю. — Но... — Лукас пошевелил пальцами. Бинты всё ещё сковывали движения, но боль уже не была такой острой. — Я, кажется, могу сам. Руки почти не болят. — Почти — это не «совсем», — отрезал Мик, но тут же смягчил тон. — Слушай, ты только что прошёл через лечение квирком, ты устал, ты бледный как простыня. Просто позволь мне сделать это для тебя, ладно? Я хочу помочь. Лукас хотел возразить, но поймал взгляд Хизаши — тёплый, заботливый, с едва заметной тревогой в глубине зелёных глаз — и сдался. — Хорошо, сенсей, — пробормотал он, краснея. Мик просиял и зачерпнул ложкой рисовую кашу. — Вот и славно. Открывай рот, сегодня у нас фруктовое пюре и омлет. Пальчики оближешь. Лукас послушно ел, стараясь не думать о том, как близко сидит Ямада-сенсей и как его пальцы снова иногда касаются его губ. Это было неловко и приятно одновременно. Звук открывающейся двери прервал этот момент. В палату вошли Айзава и Цукаучи. Шота выглядел заметно лучше, чем вчера: чистая одежда, все еще влажные после душа волосы, привычный невозмутимый взгляд. Детектив, напротив, казался уставшим — под глазами залегли тени, плащ был помят, а блокнот в руке исписан до половины. — Доброе утро, — произнёс Наомаса, кивая обоим. — Рад видеть, что ты идёшь на поправку, Лукас. — Спасибо, детектив, — тихо ответил парень. — Недзу выдал нам внеплановые отпуска, — сообщил Шота, проходя в палату и усаживаясь на стул у окна. — Когда он увидел сообщение о твоей панической атаке, то сразу всё понял. Сказал, что тебе нужны рядом те, с кем ты чувствуешь себя в безопасности. Лукас моргнул, не зная, что ответить. Директор Недзу — маленький, пушистый, с вечной загадочной улыбкой — порой пугал его своим интеллектом, но сейчас он был искренне благодарен. Потому что это правда: с Айзавой и Ямадой ему было спокойнее. — Я хотел бы задать тебе несколько вопросов, — осторожно начал Цукаучи, присаживаясь на край пустующей кровати. — Если ты, конечно, не против. Это поможет расследованию. Лукас напрягся, но кивнул. Хизаши отставил тарелку и взял его за руку — молча, без слов. — Ты говорил вчера, что хотел помочь кому-то в переулке, — начал детектив, его голос звучал спокойно, почти мягко. — Не помнишь, как этот человек выглядел? Парень нахмурился, пытаясь выудить воспоминания из тумана, оставленного наркотиками. — Маленький... — прошептал он. — Ниже меня. Я подумал, что это студент. Может, из младших классов. Он стоял в тени, я не видел лица, только силуэт. Сгорбленный, словно ему плохо. Я подошёл спросить, нужна ли помощь, а потом... — он осёкся, дыхание участилось. Хизаши сжал его руку крепче. — Всё хорошо, — тихо сказал он. — Ты в безопасности. Продолжай, если можешь. — Потом меня ударили сзади. По голове. Или... или вкололи что-то. Я не помню. Дальше — темнота и боль. Цукаучи сделал пометку в блокноте. — Ты сбежал от похитителей или они сами тебя бросили? — Бросили, — голос Лукаса дрогнул. — Я... я помню движение. Меня везли в машине. Они смеялись, говорили, что... что такой слабак всё равно не выживет. А потом дверь открылась, и меня вытолкнули на ходу. Я ударился об асфальт и просто... полз. Пока не смог встать. — Ты не помнишь, на какой улице это произошло? — спросил Наомаса, и в его голосе прозвучало почти извинение за необходимость задавать этот вопрос. — Нам нужно проверить камеры в том районе. — Я не знаю, — Лукас зажмурился. — Там были дома. Много домов. И фонари. Я не смотрел на названия, я просто... просто пытался уйти как можно дальше. — Глупый вопрос, я знаю, — Цукаучи вздохнул, — но, может, ты сумел что-то разглядеть? У тебя были закрыты глаза, но, возможно, в какой-то момент повязка сбилась, или ты что-то услышал... Лукас открыл рот, чтобы ответить, но вдруг осёкся. Его зрачки расширились, дыхание сбилось с ритма. Он снова был там — в том кресле, с верёвками на запястьях и тканью на глазах. Смех. Запах сигарет. Боль. — Я... я не... — он задыхался, пальцы вцепились в одеяло. Хизаши немедленно поднялся, заслоняя собой Лукаса и поворачиваясь к детективу. — Наомаса, — произнёс он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо, почти жёстко. — Я прошу тебя остановиться. Ему плохо. Пожалуйста, выйди. Цукаучи бросил взгляд на побелевшее лицо парня и кивнул. — Конечно, — сказал он тихо. — Я услышал достаточно. Прости, Лукас. Отдыхай. Он поднялся и вышел в коридор, жестом позвав за собой Айзаву. Когда дверь за ними закрылась, Хизаши снова сел рядом с Лукасом и принялся тихо, монотонно напевать ту самую колыбельную, поглаживая его по голове. Парень дрожал, но постепенно, минута за минутой, его дыхание выравнивалось. — Тш-ш-ш, — шептал Мик. — Всё закончилось. Ты молодец. Ты справился.

***

В больничном коридоре Цукаучи устало привалился к стене и провёл ладонью по лицу. — Я был недостаточно осторожен, — признал он глухо. — Прости. — Ты делаешь свою работу, — ответил Шота ровно. — Но с ним нужно действовать иначе. Он не закалённый про-герой, Наомаса. Он семнадцатилетний парень, который совсем недавно пережил ад. — Я понимаю, — детектив вздохнул. — Но кое-что он всё же дал нам. И кое-что я узнал из видео. Айзава скрестил руки на груди, готовясь слушать. — Во-первых, преступники не боялись быть опознанными, — начал Цукаучи. — Да, их лица скрыты масками, но фигуры, голоса, татуировки — всё это на виду. У толстяка на правой руке татуировка в виде змеи, у высокого на запястье что-то вроде штрих-кода. Низкий носит перстень. Это важные зацепки. — Они не планировали оставлять свидетелей, — глухо сказал Шота. — Все их предыдущие жертвы мертвы. — Именно, — кивнул Наомаса. — Во-вторых, судя по показаниям Лукаса, его выбросили из машины не в бедном районе, а в жилом квартале Мусатафу. Средний класс, приличные дома. Это не похоже на попытку спрятать тело — они просто избавились от него, как от мусора. Цинично и демонстративно. — Или их спугнули, — предположил Шота. — Возможно. В-третьих, наркотики. Животные транквилизаторы, промышленная доза. Такой препарат не купишь на углу и не достанешь у уличного дилера. Нужен доступ к ветеринарным клиникам, лабораториям или подпольным фармацевтическим сетям. Мы проверяем все три направления. — И приманка, — добавил Айзава. — Лукас сказал, что видел в переулке кого-то низкого, похожего на студента. Это был третий похититель. — Да, — мрачно подтвердил Цукаучи. — Они использовали его как живца. Знали, что студент геройской академии не пройдёт мимо человека в беде. Они знали, на кого охотятся. Шота сжал челюсти. Его руки, скрещённые на груди, побелели от напряжения. — Ты сказал, что нашёл другие видео. — Да, — Наомаса понизил голос. — В даркнете. Несколько файлов с похожим почерком. Те же маски, то же кресло, те же... методы. Все жертвы — молодые люди, но не студенты геройских академий. До вчерашнего дня. Все предыдущие были убиты в конце записи. Лукас — первый, кто выжил. — Почему? — спросил Шота. — Почему они оставили его в живых? — Я не знаю, — честно ответил Цукаучи. — Может, их спугнули. Может, они решили, что он не выживет после такой дозы наркотиков и потери крови. А может, — его голос стал ледяным, — они хотели, чтобы он выжил. Чтобы помнил. Чтобы боялся. В коридоре повисла тяжёлая тишина. — Мы найдём их, — наконец произнёс Айзава. Это был не вопрос, не предположение. Констатация факта. — Обязательно, — подтвердил Цукаучи. — Уже есть зацепки. Татуировки, голоса, машина — камеры в районе, где выбросили Лукаса, могли засечь автомобиль. Мы работаем. — Держи меня в курсе. — Разумеется. Детектив попрощался и ушёл быстрым шагом, а Шота ещё несколько минут стоял в коридоре, глядя в окно. За стеклом был обычный больничный двор — деревья, скамейки, дорожки. Мирная картина, которая так контрастировала с тем, что творилось внутри этих стен.

***

Вечером Хизаши начал собираться домой. — Я не хочу уходить, — признался он, стоя у двери и нервно теребя лямку рюкзака. — Честное слово, не хочу. — Тебе нужно отдохнуть, — спокойно ответил Шота, сидевший на стуле у кровати Лукаса. — Помыться, поесть нормальной еды, поспать в тишине. Я останусь сегодня. Завтра — снова ты. — Мы будем дежурить по очереди? — Мик слабо улыбнулся. — Да. Так мы оба будем в форме и не свалимся от усталости. И ещё, — Шота бросил взгляд на Лукаса, который уже дремал после ужина, — я думаю, нам стоит собрать сумки с вещами. Сменная одежда, средства гигиены, что-то для сна. Здесь есть душ, условия позволяют. Если мы будем оставаться здесь надолго, лучше иметь всё необходимое под рукой. — Отличная идея, — кивнул Хизаши. — Я соберу что-нибудь для нас обоих. И для Лукаса тоже — ему наверняка понадобится своя пижама, а не эта больничная рубашка. И ещё я принесу что-нибудь, что его взбодрит. Может, новый плеер, или настольную игру, или... — Книги, — подсказал Шота. — И книги, — согласился Мик. — У меня есть ещё пара в домашней библиотеке. Ладно, я пошёл. Присмотри за ним, Шо. — Присмотрю. Когда дверь за Хизаши закрылась, Айзава перевёл взгляд на Лукаса. Парень открыл глаза и смотрел на него — сонно, но осознанно. — Как ты? — спросил Шота. — Устал, — честно ответил Лукас. — Но уже лучше. Честно. Айзава кивнул и вдруг поднялся со стула. — Я сейчас вернусь, — сказал он и вышел из палаты. Лукас проводил его удивлённым взглядом. Через пять минут Шота вернулся — и вёз перед собой больничное кресло-каталку. — Что это? — парень моргнул. — Я подумал, что тебе не хватает свежего воздуха, — ответил Айзава, подкатывая кресло ближе. — Окна мы открываем, но это не то. На территории госпиталя есть небольшой парк, я заметил его утром. Хочешь немного прогуляться? Лукас уставился на него во все глаза. Айзава-сенсей, вечно сонный и суровый, предлагал ему прогулку. Вечером. В парке. Это было так неожиданно и так... тепло. — Я не знаю, смогу ли я идти, — пробормотал он. — А тебе и не нужно, — Шота кивнул на каталку. — Я отвезу тебя. Медсёстры разрешили при условии, что мы не задержимся надолго и ты будешь тепло одет. Так что давай, перебирайся. Лукас, всё ещё ошарашенный, осторожно спустил ноги с кровати. Айзава помог ему устроиться в кресле, укрыл пледом, который взял у медсестры, и покатил к выходу. Вечерний воздух был прохладным и свежим. Солнце уже почти село, окрашивая небо в оттенки розового и фиолетового. Больничный парк оказался маленьким, но уютным: несколько деревьев, аккуратные дорожки, одинокая скамейка под старым клёном. Где-то вдалеке пели цикады. Шота подкатил кресло к скамейке, сел рядом и замолчал, глядя на закат. Лукас тоже молчал, вдыхая прохладный воздух. Пахло травой и немного — дождём, хотя небо было чистым. Впервые за эти дни он почувствовал, как напряжение немного отступает. — Сенсей, — позвал он тихо. — Мм? — Спасибо. За это. И за всё. Айзава повернул голову и посмотрел на него. В его тёмных глазах что-то промелькнуло — мягкое, почти неуловимое. — Не за что, — ответил он. — Ты мой ученик. И ты выжил. Это главное. Лукас слабо улыбнулся и снова перевёл взгляд на закат. В этот момент, несмотря на всё, что с ним случилось, он чувствовал себя почти счастливым. Потому что он был не один. Потому что рядом сидел человек, который не бросил его там, на тротуаре, и который продолжал оставаться рядом сейчас. Они просидели в парке ещё полчаса, пока небо окончательно не потемнело и не зажглись первые звёзды. Потом Шота отвёз Лукаса обратно в палату, помог перебраться на кровать и поправил одеяло. — Отдыхай, — сказал он. Лукас закрыл глаза и на этот раз уснул без страха.