Homemade Adam

В лаборатории пахнет спиртом, выделениями слизистой и потом. Первым пахнет отовсюду. Вторым — от запертых в клетках заражённых собак. Третьим — от Уильяма. Уильямом пахнет сильнее всего. Он не мылся дня три-четыре. Может, неделю: запах одеколона, которым он обливается каждый день, чтобы скрыть вонь, не даёт сказать точнее. Кислые продукты жизнедеятельности бактерий плюс древесные нотки и цитрус плюс острая китайская лапша, которую он ел на обед, — это Уильям Биркин. Добавьте трупный запах, аммиак и формалин — это будет доктор Уильям Биркин. Жирные сальные волосы липнут к его лицу; если провести по ним ладонью, на ней останется влажный след, похожий на след от геля, которым пользуется Альберт. Белый лабораторный халат белый лишь на бумаге: на деле проще перечислить цвета, которых на нём нет. В подмышечной области расплываются мокрые тёмные пятна. Воротник рубашки чёрный. Красный галстук уляпан в чём-то жёлтом. Брюки выцвели от стирки. Лицо покрыто колючей щетиной. Под глазами огромные тёмные синяки. Цвет кожи неестественно жёлтый. В уголках потрескавшихся губ пятна соуса. Забитые пылью, мёртвой кожей и салом поры. — Ал, передай мне колбу на сто миллилитров. — Ты выглядишь привлекательно. Уильям отрывается от копошения в бумагах и поднимает глаза. Красные от недосыпа, переработки, кофеина глаза. Глаза, мало чем отличающиеся от глаз оживших трупов. До нелогичного миловидные глаза. — Спасибо, — отвечает Уильям. — Это странно, — говорит Альберт. — То, что ты решил сделать мне комплимент? — То, что я нахожу твою внешность приятной. — Ты не психолог, чтобы копаться в механизме работы своей психики, — отрезает Уильям. Резко. Поспешно. — Колбу на сто, Ал. Альберт передаёт колбу. На несколько секунд они соприкасаются пальцами. Контакт слишком долгий и намеренный, чтобы показаться случайностью. Но когда он прекращается, его внезапно становится мало.

***

Альберт осознаёт, что спит. Он давно научился считать на руках пальцы. Один, четыре, восемь. Слишком много. Третий мизинец в ширину с большой, а в длину — с указательный. Если тряхнуть рукой, всё произвольно поменяется. Кожа перчатки выглядит как кожа родная. Альберт стягивает её с ладони. Она слезает, как шкура ящерицы. Он снова бродит по знакомым коридорам. Вымеряет широкими шагами звонкий кафельный пол. Украшающие тёмные стены портреты великих деятелей смотрят на него с укоризной. Ему не хватает гениальности Леонардо да Винчи. Ему не достаёт харизмы Наполеона Бонапарта. Ему не сравниться внешность с Александром Македонским. Ему как до Луны далеко до Вескера. В кабинете искусства чей-то визг резонирует с нотой Си. В кабинете коррекции хрустят неправильной формы носы. В кабинете ЛПДОЙУЙГОПК УЁСБРЙЙ в ужасе кричат имя человека, которого не знают. Человека, от отсутствия которого чешется мозг. Добро пожаловать домой. Не забудь помыть руки с мылом. Дверь в кабинет естественных наук со скрипом открывается, приглашая Альберта зайти внутрь. Там, на железном столе, на котором они препарируют кадавров во время уроков биологии, лежит, задрав руки к верху, Уильям Биркин, одетый в белый лабораторный халат поверх голого тела. На его груди, покрывшейся от холода гусиной кожей, красным маркером нарисована линия разреза. Он медленно моргает, глядя на Альберта из-под светлых дрожащих ресниц, и ложится так, чтобы вскрывать было удобнее. Когда скальпель проделывает путь от основания шеи к грудной клетке, Уильям издаёт стон и пытается обхватить руками предплечье Альберта, умоляя того вонзить лезвие глубже. Когда скальпель добирается до паха, Уильям кряхтит и выгибается в спине. Его кровь алыми струйками растекается повсюду. Альберт чувствует её у себя во рту. — Ал, — выдыхает Уильям. — Не двигайся. Ты мне мешаешь. Синюшная ладонь Уильяма змеёй проскальзывает вверх по телу Альберта, пачкая его белую рубашку кровью. От температуры помещения изо рта выходят клубы пара: именно так Альберт понимает, что тело перед ним всё ещё дышит. Деловитый голос Вескера спрашивает, как называется эта болезнь. Альберт пытается понять по вкусу крови. Не понимает. Он просыпается. На улице ещё темно. Часы на прикроватной тумбочке оповещают: 4:27. Слишком рано для капитана S.T.A.R.S, но в самый раз для учёного «Амбреллы». Глаза не слипаются, в голове ясно. Спать больше не хочется: ген короткого сна делает свою работу. В паху присутствует странное ощущение тяжести. Альберт стягивает с себя покрывало и обнаруживает эрекцию, обтянутую тёмной тканью эластичных боксеров. Для ночных поллюций возраст не подходящий. Реакция на воздержание, появившаяся впервые за много лет? Маловероятно. Эротическое содержание сна? Сомнительно. Альберт вылезает из кровати, в темноте по памяти добирается до ванной комнаты, стягивает с себя нижнее белье и заходит в душевую кабину. Стоя под струями холодной воды, он анализирует ситуацию. Не размышляет. Не рефлексирует. Анализирует. Как сложное математическое уравнение с сотней переменных, одна из которых портит равенство. Как длинную цепочку ДНК с мутацией, заставляющей ткани организма выращивать внутриутробные зубы. Его тело подчиняется науке, логике, смыслу. Если что-то им не соответствует — ищи ошибку. Исправляй.

***

— Сегодня ночью у меня была эрекция. — Господи, Ал, — говорит Уильям, неловко озираясь по сторонам. — Не при людях же. Они сидят в конференц-зале, заполненном перешёптывающимися друг с другом сотрудниками «Амбреллы». По правой стороне — учёные, по левой — обслуживающий персонал, охрана и особо просвещенные инвесторы. Если эти инвесторы не поскупятся, скоро нужно будет выделять места для «биоорганических уродцев в смокингах». Это расхожая шутка. У Уильяма от неё скрипят зубы. — Мне хотелось бы знать, чем это вызвано, — настаивает на продолжении разговора Альберт. Уильям косится на учёную, читающую рядом с ним содержимое толстой синей папки с надписью «ДНК. Замечания», наклоняется вплотную к Альберту и шепчет. Его дыхание пахнет химией из-за препаратов, которые он принимает от мигреней. — Мы не единожды вызывали у тебя возбуждение, чтобы собирать образцы семени. Что не так? — Вызывали. В лабораторных условиях. Это не должно происходить спонтанно. — В человеческом организме уйма вещей происходит спонтанно. Нам ли с тобой не знать. — Не должно, Уильям. Уильям раздражённо фыркает, вытаскивает из кармана халата блокнот, пролистывает до чистой страницы и быстро записывает пару накренившихся по диагонали вниз строк. Годы учёбы, работы и пренебрежения изуродовали его почерк до такой степени, что разобрать написанное способны лишь два человека: непосредственно их автор и Альберт. На странице написано: «Жалуется на возбуждение. Испытывает недовольство». На предыдущей указано: «Попробовать другое соотношение белков, жиров и углеводов. Проверить, как повлияет на метаболизм». Треть содержимого занимает таблица, куда ежедневно заносятся показатели пульса, температуры тела и давления, а также состав крови, мочи и слюны субъекта № 100075-АВ. Альберт следил за количеством блокнотов, но сбился где-то после тринадцатого. — Ты менял состав сыворотки? — Нет, — бурчит Уильям. — Я был на складе. На твоё имя записано несколько видов барбитуратов. — Ты не думаешь, что за твоей «проблемой» может скрываться куда более тривиальная причина? — Я сомневаюсь, что сон с твоим участием мог вызвать у меня столь неестественную реакцию. Уильям перестаёт выводить буквы. Его светлые тонкие брови, куски которых так и не восстановились после одного неудачного эксперимента с горючими реагентами, ползут вверх. Рот приоткрывается, чтобы выпустить звук, но тот умирает в гортани. Альберт не знает, как это классифицировать. Уильям, состоящий из злости, гордости и мании, никогда не показывал такого выражения лица. Альберт чувствует необъяснимое желание протянуть руки вперёд и ощупать неровные брови, выступающие скулы, влажные глазные яблоки и шершавые губы, чтобы кончики пальцев запомнили, как выглядит чувство. — О чём был твой сон? — выпрашивает подробности Уильям, которого, судя по всему, больше не заботит наличие рядом учёной с папкой «ДНК. Замечания». — Я проводил твоё вскрытие, — отвечает Альберт, хотя думает, что слово «вивисекция» подошло бы лучше. — И тебе понравилось. Дверь в конференц-зал открывается. Сколь бы Альберт не старался держаться за остатки самоконтроля, его глаза первыми находят Спенсера. Омерзительное успокоение растекается по кровеносной системе, как укол релаксанта, прогоняющий из мышц напряжение. Сердце сбавляет темп, запрограммированное. Надрессированное. Прекращается зуд в левом полушарии мозга; зуд, от которого хочется расчесать уложенную причёску, выдрать волосы, снять кожу, поддеть кости. Слабеет желание сжимать предметы, пока не хрустнут они или пальцы. Отпадает необходимость думать о Спенсере, почитать Спенсера, боготворить Спенсера. Унимается всё то, что Альберт долгие годы учился держать в узде. Всё то, от чего он, как ему часто ошибочно кажется, избавился окончательно. Но потом Спенсер снова предстаёт пред ним во всём своём немощном величии, и только тогда рой по-настоящему затихает, а лёгкие могут сделать жадный вдох. Он всегда где-то там. Внутри. Как будто слишком много. Но никогда не достаточно. Прислуга катит по комнате коляску, на которой, чинно задрав голову вверх, восседает дряблый старик. В повисшей тишине слышно только скрип колёс и дыхание Уильяма, щекочущее кожу. Зал, полный гениальных учёных умов, молча наблюдает за тем, как дворецкий с трудом затаскивает своего господина на пьедестал. А после, когда Спенсер оценивающе окидывает взглядом присутствующих и поднимает руки вверх, паства падает на колени. Инвесторы, что присутствуют на собрании впервые, недоумевающе бегают глазами по помещению, но по совету более опытных соседей вскоре присоединяются к поклонению, неловко касаясь тканью дорогих брюк клетчатого пола. Шептание импровизированных молитв похоже на белый шум, от которого пульсирует голова. Имя Спенсера вкрадывается в текста вместо Отца, Сына и Святого духа. Уильям шепчет химические формулы. Альберт безмолвно шевелит губами. Спенсер смотрит. Спенсер оценивает. Его пятнистый морщинистый лоб утопает в складках, а тусклые глаза щурятся. Обычно требуется от десяти до двадцати минут, чтобы зрелище ему окончательно надоело. В этот раз таймер еле доходит до пяти. — Смотрю я на вас, — разочарованно говорит Спенсер, опустив дрожащие руки на колени, — и понимаю, почему человечество так стремительно движется в сторону своего уничтожения. Почему вы развязываете войны. Почему угнетаете друг друга. Почему не можете выйти на следующий этап эволюции. Это всё ваша неискренность. Обращаясь к Богу, человек должен раскрыть ему своё сердце, однако ваше прячется под толстым слоем лицемерия. Упрекать его за эти обвинения будет неправильно. Никто из присутствующих на самом деле не верит, что перед ними сидит сам Господь в новом облачении. Все хотят высокую зарплату, льготы, известность в научных кругах или урвать кусок от обширного пирога «Амбреллы». И если ради этого нужно подыграть старику с комплексом Бога, то так тому и быть. — Всё, чего я желаю, — говорит Спенсер, и слова его звучат так, будто он сейчас отхаркнёт сгусток мокроты, — это процветание рода человеческого. Мир, населённый достойнейшими из достойных. Я хочу видеть перед собой тех, кто сможет понести на себе тяжесть моей воли. Но пока вижу лишь оболочки настоящих людей. Оболочки настоящих людей сокрушённо опускают глаза в пол, делая вид, что слова Спенсера их пристыдили. Поунижаться ещё немного — и можно идти дальше совершать прорывы в науке. Благо для этого не нужно быть достойнейшими из достойных. — Альберт, мальчик мой. Подойди. Альберт поднимается. Делает пять широких шагов и преодолевает две ступеньки. Встаёт у трибуны. Стоит. Худая рука Спенсера касается его поясницы. От тонких пальцев расползается холод, будто вместо плоти Альберта трогают кубики льда. Мороз просачивается сквозь лабораторный халат, водолазку, кожу, мышцы. И курсирует с костным мозгом. — Вот Человек, на которого вы все должны равняться, — говорит Спенсер, впившись в неподвижное лицо Альберта взглядом. — Моё величайшее творение. Идеальный образец homo sapiens: дисциплинированный, развитый интеллектуально и физически, лишённый всех пороков. Чистый. Каким его и задумывал Творец. Ошибка первого Творца заключалась в том, что он дал своему детищу слишком много воли и недостаточно контекста. А ещё другого человека, поставившего под угрозу беспрекословную верность создателю. Но Спенсер ошибок своего предшественника не допустит. Он будет умнее. Строже. Безжалостнее. — Так уподобьтесь же ему, о несчастные! Отриньте эго и подготовьте тела к восхождению! Поторопитесь, ибо кончина старого мира уже близко! В нём не будет места тем, кто не желает эволюционировать! От громкой речи Спенсер краснеет и закашливается. Дворецкий подносит к его губам металлическую соломинку, и комнату наполняет звук хлюпанья воды. Рука Спенсера сжимает халат Альберта мёртвой хваткой. Крепче трупного окоченения. Происходящее не назвать ни мотивационной речью, ни рекламой. Это просто еженедельный сеанс удовлетворения старческого самолюбия. Спенсер стремительно чахнет, если не купается в боготворении. Пусть даже в его слабой имитации. Быть может, если обожать его так, как он хочет, будет не только один человек, случится чудо, и тело Спенсера снова сможет испражняться без посторонней помощи. Альберт не глуп. Более двух десятков людей работали над тем, чтобы забрать у него эту роскошь. Спенсер вызвал его к себе не хвастовства ради, а для того, чтобы внутри сидящих на коленях трудоголиков, каждый день стирающих руки в кровь, чтобы сохранить свою позицию в «Амбрелле», бурлила ненависть. Чтобы, проходя мимо Альберта по коридору, они шипяще здоровались и думали, как бы устроить в его лаборатории утечку Эболы. Спенсер заставляет его быть объектом всеобщего внимания, чтобы коварные карьеристы видели в Альберте возможность повышения. Чтобы говорили ему: «Вы такой умный, доктор Вескер», мило улыбались и носили обтягивающие юбки под лабораторными халатами. Пока Альберт окружён ненавистью и приторно ложным обожанием, Спенсер наблюдает. Пытается найти на его лице, в позе, в движениях малейший намёк на реакцию. Каплю обиды. Щепотку гордости. Остатки того, что давно осушили. Зловредное «до», мешающее «после». И, как всегда ничего не найдя, Спенсер довольно разжимает руку. Собрание окончено. — Уильям, — говорит Альберт, нагнав учёного у выхода из конференц-зала. — То, о чём мы говорили. Разберись с этим. Уильям встречает требование с искривлённым лицом. После каждого снисхождения Спенсера его настроение заметно портится. Гениальность не имунна к вирусу под названием «зависть». Она, напротив, чрезвычайно ему подвержена. — Не волнуйся, — говорит Уильям. — Разберусь.

***

На слайдах мелькают изображения времён Первой Мировой. Тема сегодняшней лекции — оружие массового поражения. Чёрно-серые смазанные снимки содержат снимки солдат, подвергшихся отравлению хлором, ипритом, фосгеном и Т-вирусом. На фоне искалеченных трупов, покрытых гнойными нарывами, развивается флаг с логотипом «Амбреллы». После теории они пишут эссе. Какое, по их мнению, оружие массового поражения является самым эффективным в боевых условиях. Как усилить его поражающее действие. Что важнее: летальность или количество боли, которое вы доставите врагу. Какое оружие вы бы использовали с учётом перечисленных в учебнике обстоятельств. Под действие какого оружия предпочли бы попасть сами. Отвечая на последний вопрос, Альберт выводит в тетради слово «хлор». — Почему именно хлор? — перебивает механическое шкрябание ручек по бумаге голос Уильяма, сидящего за соседним столом. — Легко обнаружить. Несложно устранить последствия. Преподаватель предупреждающе бьёт указкой по стене. Звук такой, будто кого-то ударили по спине плетью. Стена стонет. — Тебе явно следовало выбрать Т-вирус, — цокает языком Уильям, подперев руками подбородок. Он выглядит так, будто шкуру ребёнка натянули на каркас взрослого. Кожа рвётся в местах сочленения конечностей. Гниёт. — Смертность в случае поражения Т-вирусом составляет девяносто девять процентов. Это попросту нелогично. — А вдруг, — говорит Уильям, указывая облезлой рукой на слайд с изображением триумфующих солдат, размахивающих живой головой товарища, словно боевым знаменем, — тебе суждено войти в тот самый один процент. — Вероятность крайне мала, — оправдывается Альберт. — Но не равна нулю. Учитель шипит. Ученики заинтересованно поворачивают головы в сторону Альберта; комната наполняется хрустом позвонков. Они ждут, что он перечеркнёт слово «хлор» в тетради и напишет рядом правильный вариант. Они ждут, что он превратится в homo perfectus. Они ждут, когда на их глазах свершится Чудо. Но Чуда не случается. За неподобающее поведение во время лекции Альберта и Уильяма запирают в узкой тёмной комнате, где они должны отбывать своё наказание без еды, воды и отхожего места. Спустя шестьдесят девять тысяч сто двадцать вдохов Альберт накидывается на Уильяма, впивается зубами в его шею и жрёт. Проснувшись, Альберт принимает душ и едет в лабораторию. На часах два часа ночи. — Пригласишь меня к себе на ужин? Бегая на беговой дорожке со скоростью семнадцать километров в час тяжело как следует разглядеть лицо Уильяма, но Альберт старается. Красные глаза, впалые скулы, сосредоточенный взгляд. Сосредоточенный не на показателях считывающих приборов, а на голом торсе Альберта, покрытом датчиками. — Спенсер не одобряет взаимодействия между сотрудниками за пределами работы, — говорит Альберт, повышая голос, чтобы его слова не заглушил ритмичный топот и жужжание тренажера. — Даже если мы собрались, чтобы эту самую работу обсудить? — А мы этим планируем заняться? Уильям прибавляет скорость. Альберту требуется секунда, чтобы подстроить дыхание под новые условия. Прибор оповещает, что на частоту сердечных сокращений это не повлияло. Уильям что-то помечает в блокноте. Это что-то, судя по всему — несколько штрихов ручкой на одном месте. — Как насчёт завтра в пять? — спрашивает Уильям. — Я дежурю в участке. — Не дежуришь. Айронс дал тебе выходной. — Почему я об этом не знаю? — Потому что он сам узнает только через несколько часов, когда соизволит проснуться и прослушать свою голосовую почту. Погоди, у тебя датчики съехали. Уильям останавливает беговую дорожку. Сдирает с кожи Альберта присоски и трогает оставшиеся под ними красные пятна шероховатыми пальцами. Прежде чем исчезнуть с прибора, сердечный ритм стремительно подскакивает вверх. Альберту не нужно его видеть, чтобы почувствовать. — Я плохо готовлю, — говорит он. — Закажешь доставку. — У меня шумные соседи. — Я привык слушать крики. — Я… Отросшие ногти Уильяма царапают кожу. Его касания стерильны, но горят словно от инфекции. — У меня складывается впечатление, что ты не хочешь видеть меня в своём доме, — говорит Уильям. Ответ застревает в горле, будто рыбная кость. Впивается острыми краями в стенки и не хочет ни выходить наружу, ни уйти внутрь. Альберт не до конца уверен, что именно он пытается (или пытается не) сказать. К поту от физических нагрузок примешивается секрет с запахом. — Завтра в пять? — спрашивает Уильям, прикрепляя датчик у Альберта над сердцем. — Завтра в пять, — повторяет Альберт. — Отлично. На следующий день в 16:23 Альберт ходит кругами по своей квартире и думает о том, какая же это всё-таки плохая идея. За две с половиной недели наблюдений он заметил, что в присутствии Уильяма его сосредоточенность ухудшается минимум на тридцать два процента. С погрешностями. Вместо того чтобы внимательно следить за ходом экспериментов, он внимательно следит за анатомическими особенностями человека, который их проводит. Вместо анализа рефлекторных реакций заражённого организма Альберт анализирует искривление шейных позвонков. Вместо фиксации данных о мутациях он фиксирует взглядом узкий тазовый отдел, с которого сползают мешковатые брюки. Вместо высматривания асимметрии в структурах ДНК он высматривает асимметрию лица. И дело не в эстетическом неудовольствии. Дело в наслаждении отсутствием эстетики. В 16:31 Альберт смотрит на себя в зеркало, скрупулёзно выискивает на трижды глаженных рубашке и брюках складки. Его руки пропитаны запахом геля для укладки волос с ароматом мяты. Он израсходовал почти весь флакон за раз, но ему всё равно кажется, что локоны предательски торчат. В 16:39 указательный палец Альберта угрожающе нависает над кнопкой вызова в телефоне. Сейчас он её нажмёт, дождётся ответа и скажет: «Не приходи. Я не открою. Я не знаю, чего ты добиваешься, но я решительно настроен это прекратить. Я сообщу Спенсеру, что ты не пригоден для продолжения проекта. Твоё место отдадут другому. Мы больше не увидимся. Ты лишишься дела всей своей жизни, потому что…» После затянувшейся тишины один из них бросит трубку и в гудках утонет: «Потому что меня нелогично, необоснованно, нерационально к тебе влечёт, и я даже не знаю, могу ли тебя в этом винить». В 16:44 Альберт выхватывает пакет с едой из рук курьера и захлопывает входную дверь ещё до того, как последний успевает договорить «приятного вечера, сэр». В 16:46 Альберт почти выкидывает стейк. Кусок говядины прожарки медиум рэйр скользит тарелке, оставляя за собой след из розового сока и жира, и вот-вот упадёт в мусорку, но бессмысленную кончину мяса предотвращает звонок в дверь. Это Уильям. — Ты пришёл раньше, чем должен был, — замечает Альберт. В ответ Уильям только пожимает плечами и проходит внутрь. Он выглядит бодрее, чем обычно. Свежо. Его волосы пахнут дешёвым травяным шампунем, а одежда — стиральным порошком. На нём рабочая рубашка номер три, которую Альберт узнаёт по въевшемуся красному пятну на воротнике: нарост на теле подопытного взорвался во время эксперимента и забрызгал всё в радиусе шага кровью и гноем, Уильяма в том числе. По совету Аннет он стянул с себя рубашку и пошёл отмывать её в лабораторной раковине с помощью ледяной воды и перекиси водорода. Альберт видел его голый торс и не ощутил ровным счётом ничего. Однако сейчас всего лишь одно воспоминание заполняет его мозг навязчивыми идеями. Например, будет ли Уильям на вкус таким же, как во сне: горький, едкий, гнилые яблоки, прелое сено. Мясо на вкус как животный белок и минеральная добавка. Уильям ковыряет свой стейк без аппетита. Обычно он либо набрасывается на еду, будто ничего не ел с самого рождения, либо едва набирает за день тысячу калорий. Видимо, сегодня второй случай. Предложение поужинать становится ещё абсурднее. Альберт не против тишины. Он её приветствует. Он её ценит. Он с нетерпением ждёт её возвращения в те моменты, когда Уильям ведёт мечтательные монологи о будущем или разглагольствует об извечно неудовлетворительном настоящем. Но в эту конкретную секунду Альберт тишину презирает. Сейчас он готов проткнуть себе барабанные перепонки вилкой, лишь бы ничего сменилось на звон и треск. — Как продвигается работа? — спрашивает Альберт. — М-хм, — отвечает Уильям. — Удалось снизить процент поражения мозга вирусом? — М-м-м, — отвечает Уильям. — Спенсер ещё не утвердил план? Уильям не отвечает. План Альберту не особо интересен. Он упомянул Спенсера, чтобы попытаться заглушить знакомую тревожность, что по его расчётам не должна была проявлять себя ещё как минимум несколько дней, ведь его последняя встреча с директором состоялась относительно недавно. Имя. Образ в голове. Цитата. Обычно этого достаточно. Если нет, попробуй представить дряхлое старое тело на иконе, мысленно приложись к ней губами, прочти молитву. Альберт лобызает святость с головы до пят, чеканя «Спенсер наш» между поцелуями. Не помогает. Хватка Альберта на вилке становится опасно целенаправленной. — Чего ты хочешь, Уильям? Уильям наконец отрывается от фальшивого созерцания стейка, который, без толики сомнения, с самого начала не был ему интересен. — Чего я хочу? Его лицо искажается в некоем уродливом подобии ухмылки, будто он пытался добавить своему тону каплю иронии, но та утонула в море злости. — Может, правильнее будет спросить, чего хочешь ты? Будто срывая чеку с гранаты, Уильям срывает с себя галстук и швыряет его в направлении дивана. Его пальцы начинают лихорадочно скользить по пуговицам на рубашке, словно та горит и от неё нужно срочно избавиться, пока расправленные синтетические волокна не вгрызлись в кожу. Альберт открывает рот, чтобы произнести слово «зачем», но вместо этого произносит только тихое, еле слышное «кх». — Ты держишь меня за идиота, а я этого, блядь, не люблю. Думаешь, за очками не видно, как ты жрёшь меня глазами? Думаешь, я не знаю, куда ты постоянно убегаешь? Западное крыло, душевая для очистки кожного покрова после контакта с подопытными. У нас камеры по всему комплексу, если ты вдруг забыл. Пуговицы цепляются за нитки и сопротивляются. Уильям беспощадно тянет, и маленькие пластмассовые кругляшки, оторвавшись от рубашки, сыпятся на пол. Как отстрелянные гильзы. Для происходящего у Альберта нет других сравнений, кроме отголосков насилия. — Сначала говоришь мне, что я привлекательный, а затем делаешь вид, будто ничего не было. Пересказываешь эротические сны с моим содержанием, а потом избегаешь меня. Долго мне ещё ждать, пока до тебя дойдёт? Ты же вроде гений. Сложи уже два плюс два. Уильям выпрыгивает из штанов и нижнего белья. На носки ему уже не хватает терпения. На адекватное объяснение — рассудка. Он карабкается на стол и ползёт вперёд в ужасно нелепой пародии на хищное животное, расталкивая руками тарелки и роняя стаканы с водой. Пробираясь к цели по влажному дереву, он напоминает голодную пиявку, готовую присосаться к тёплой пульсирующей жилке. Альберт не помнит, чтобы вставал из-за стола, однако сейчас он на ногах, и эти ноги делают два больших шага назад. Уильям достигает края стола. — Альберт. Ал. Стой на месте. — Ты не в себе. Слова ощущаются достижением сродне Нобелевской премии. — Нет. Нет. Ты не понимаешь. — Чего я не понимаю? — Ты хочешь этого. Ты хочешь меня. Альберт хочет расчесать свой мозг через глаза. Уильям ложится на спину и замирает. Беззащитный и смиренный, словно травоядное на алтаре естественного отбора. Он ждёт когтей хищника, что вспорят его живот. Он ждёт клыков, что прокусят его шею. Он ждёт довольного урчания зверя, жрущего его потроха. Он ждёт шершавого языка, слизывающего мясо с его костей. Он ждёт, что Альберт доставит ему это животное удовольствие. — Хватит сопротивляться, — говорит Вескер Спенсер Уильям. — Тебе станет легче, если ты просто Примешь. Этот. Факт. — Тот факт, что я давно всё решил за тебя, — говорит Альберт. — У тебя никогда не было Как. Такового. Выбора. Только тусбц. Который ты не можешь чувствовать. Альберт кладёт ладонь на грудь Уильяма. Его кожа не хранит в себе холода морга. На удивление. Под его рёбрами стучит сердце. Шокирующе. Это кадавр очень даже жив. Прямо-таки противоположность мёртвому. Громко дышит. Вместо трупных пятен покрывается багровым румянцем. Никак не может окоченеть и ёрзает тазом. Прибить бы его к столу вилкой. Как бабочку. У Уильяма абсолютно безумное выражение лица. Нечто среднее между предпосылками инсульта и блаженством. Косой, безобразный, чистейший триумф. Почти летальная доза восторга. Тем сильнее расширяются его зрачки, чем больше Альберт наклоняется вниз. Когда их губы соприкасаются, от радужки вообще ничего не остаётся. Одна всепоглощающая тьма. Нет же, Альберт. Просто это ты довольно прикрыл глаза. Прекращается зуд в левом полушарии мозга; зуд, от которого хочется расчесать уложенную причёску, выдрать волосы, снять кожу, поддеть кости. Слабеет желание сжимать предметы, пока не хрустнут они или пальцы. Отпадает необходимость сдерживаться. Терпеть. Подавлять. Все три константы, вокруг которых Альберт выстроил свою жизнь, умирают. А на их месте расцветает омерзительное удовольствие. Альберт неистово водит губами по всему, до чего дотягивается; так же, как делали дети Вескера, ища друг в друге стыдливое утешение под покровом ночи и тонких простыней. С каждым отведанным слоем кожи дурман всё сильнее застилает глаза, будто вместо пота Уильям вырабатывает чистейший спирт, будто его стрекательные клетки вонзают в язык и руки Альберта миллионы мельчайших иголок, сдобренных наркотическим ядом. Паралитическим ядом, не дающим подняться и уйти. Жадные руки зарываются Альберту в волосы, и нежности в этом ровно столько, сколько ожидаешь от человека, привыкшего трогать только бесчувственные трупы. Хватка болезненна, бесцеремонна и самозабвенна — в этом весь Уильям Биркин, он и его непостижимая мания, которую в «Амбрелле» принято любовно кличать гением. Проворные ноги обвиваются вокруг поясницы Альберта, горячая эрекция трётся о его живот, бренчат тарелки. Уильям больше не пытается казаться безучастным. — Наконец-то! Господи… Наконец-то! Видел бы их сейчас этот самый Господи, незамедлительно погнал бы Уильяма с работы, а Альберта — прямиком в утиль. Даже его биологический материал для опытов не оставил бы. Слишком уж он испорченный. — Кусай сильнее. Пусть останутся следы. Альберт прокусывает кожу. Уильям издаёт громкий скулёж, выгибается в спине, бьёт пяткой по недоеденному стейку и изливается Альберту на рубашку. Всё действо заняло не более полутора минут. Альберт считал. Вкус крови на языке действует так же отрезвляюще, как удар металлической трубой по затылку. Пока Уильям упоительно глотает воздух, пялясь в стену неестественно широко раскрытыми глазами, Альберт выпрямляется и критично осматривает испачканную рубашку и выпуклость в паховой области брюк. Находит складки. Альберт ещё ничего не успевает сделать, однако, видимо, намерение настолько чётко прописано на его лице, что Уильям решает действовать на опережение: резко подпрыгивает и вцепляется ему в руку мёртвой хваткой. В обычной ситуации он бы даже стеклянную колбу сломать не смог, не то что удержать на месте генетически усовершенствованного человека. Но ситуация, очевидно, не обычная. — И что ты собрался делать? Мотать счётчик за воду, пока проблема сама собой не решится? Альберт не удостаивает элементарное ответом. — Будешь отрицать факты даже после произошедшего? Реакция аналогична предыдущей. — Снимай чёртовы штаны, Ал. Давай. Ну. Что-то подобное уже было. Альберт. Уильям. Лаборатория. И стерильный контейнер с надписью «семенная жидкость». Ситуация практически бытовая, не будь в ней столько всего неправильного. Отсутствие приватности, к примеру. Непрофессионально заинтересованный взгляд, наблюдающий за процессом. И полыхание нервных окончаний. То, что начиналось как деликатное прикосновение руки к плоти, превращается в исступлённое сухое дёргание члена, и не совсем понятно, это больше приятно, чем больно, или больше больно, чем приятно. Мастурбация для сдачи анализов как будто мастурбацией не была вовсе; а так, какой-то злой безвкусной шуткой, после которой от чисто человеческой обиды отпадает желание пробовать снова. Альберту собственное тело кажется чужим: будто среди ночи кто-то вырезал его мозг и вставил в другой организм, чувствующий всё в сотни раз острее. В новую непокорную оболочку. Одна рука сжимает край стола, другая тянет, трясёт и шевелит эрекцию. Уильям решает обнулить уважительное расстояние между своим горячим бедром и кистью Альберта. Возбуждение ощущается как заворот кишок и избавление поочереди. Альберт издаёт звуки, похожие на приступ астмы. За чёрными линзами, за чёрными мушками, за чернотой внутренней стороны век видно глаза Уильяма. Как они скользят вверх и вниз, вниз и вверх, по прямой от лица к паху и от паха до лица. Они дрожат, его глаза. В конце концов и несмотря на всё, именно Альберт ощущает, как его вскрывают заживо. Семя аккуратно брызгает ему в ладонь. Хочется и облегчённо выдохнуть, и проблеваться. — Этого больше не повторится. Уильям, ползающий по полу в поисках пуговиц, ударяется макушкой о стол и шипит. Через несколько секунд его растрёпанная копна оказывается в поле зрения. Тяжело выглядеть грозно, стоя на четвереньках в полурастёгнутой рубашке. Но он старается. Альберт ожидает скандала. Типичной истерики в стиле Уильяма Биркина, со швырянием предметов, выдиранием волос и криками, от которых перепуганные соседи схватятся за телефоны. Но нет. От такого количества удивлений за день уже дурно. — Как хочешь, — говорит Уильям. Ведь это так на него похоже — заботиться о чьих-либо ещё интересах, кроме своих собственных.

***

Звук шарканья подошвы о пол плавно приближается к столу. Альберт отрывается от микроскопа как раз в тот момент, когда Уильям ставит ему под руку кружку с дымящимся кофе. Пара практичных кивков вместо «спасибо-пожалуйста» — и можно продолжать работу. Альберт снова утыкается в микроскоп, Уильям, судя по всему, садится неподалёку. Несколько минут кофе стынет без внимания, пока Альберт случайно не задевает кружку пальцами, ища наощупь укатившуюся ручку. Напиток на вкус почему-то не горький, а едко кислый, причём настолько, что непроизвольно искривляется лицо. Кофейный автомат явно не помешало бы почистить. — Что-то не так? — спрашивает Уильям, не глядя перебирая в руках какие-то бумаги. — Вкус у кофе странный, — говорит Альберт, отодвигая кружку в сторону. — А, ну да. Он же отравлен. Альберту сначала кажется, что он неправильно услышал. С другой стороны, сложно неправильно услышать фразу, сказанную меньше чем в метре от твоего местоположения в пустой лаборатории, где из посторонних шумов — только тихий гул холодильников с экспериментальными образцами. — Вот как, — говорит Альберт. — Ага, — говорит Уильям. — И чем же он отравлен? — Яд африканских желторотых полозней. Буквально вчера доставили несколько особей. — Как, позволь узнать, яд африканских желторотых полозней попал в мой кофе? Уильям небрежно мотает головой. Мол, очевидно же. — Я его туда добавил. — Ясно. Уильям встаёт. Зевает. Разминает плечи. Взгляд выдаёт фальшивость его безразличия. — Очень опасная штука, этот яд, — говорит Уильям. — Поражает всю нервную систему в течение десяти минут. Опомниться не успеешь, как твои внутренние органы парализует. Если, конечно, вовремя не принять противоядие. Он достаёт из кармана пробирку со светлой бежеватой жидкостью, хвастливо машет ей перед Альбертом, затем вынимает пробку и резко выпивает всё до последней капли. Или не совсем. Он резко набирает в рот всё до последней капли, задирает голову и, осторожно разомкнув губы, демонстрирует пространство между нижними зубами и основанием поднятого языка, где обосновалось лекарство, необходимое Альберту для спасения от страшной мучительной смерти. Что-то ему подсказывает, что это была единственная доза. Уильям закрывает рот и приглашающе разводит руками. Его лицо слегка шероховатое из-за шрамов от запущенных акне. Его губы наполовину ободраны из-за вредной привычки откупаться от стресса болью. Драгоценные капли безвозвратно стекают по его подбородку, пока два рта пытаются соединиться в одно целое. Пальцы Альберта впиваются Уильяму в челюсть, чтобы предотвратить побег. Пальцы Уильяма впиваются Альберту в бока, чтобы растянуть удовольствие. Язык зализывает миллионы маленьких саднящих ран на поверхности мозга. Блаженно не чешется. — Это молоко с сахаром, — говорит Альберт, слизывая остатки с губ Уильяма. — С тростниковым, — уточняет тот. — А в кружке что? — Лимонная кислота. Не дуйся. Я принесу тебе нормальный кофе. Насвистывая себе под нос, Уильям выплёскивает «отраву» в лабораторную раковину и выходит из комнаты. Альберт остаётся наедине со сладким привкусом во рту, камерой в углу под потолком и паскудной мыслью о том, что не существует никаких африканских желторотых полозней. И он знал об этом с самого начала.

***

— Господин Спенсер не ожидает посетителей. — Знаю. Но мне необходимо с ним увидеться. — Расписание приёмов существует не без причины, сэр. — И когда у господина Спенсера будет свободное время? — Когда он того пожелает. Альберт убирает с лица прядь, выбившуюся из причёски. Двое охранников, стоящих по обе стороны от двери в кабинет Спенсера, синхронно сопровождают его руку взглядом. — У меня есть новости касаемо Т-вируса, — лжёт Альберт. Его растрёпанный вид отлично ложится на байку о работе: только посмотрите на этот тремор — да он, наверное, сутками напролёт трудился без сна и отдыха, выживая на одних лишь кофеине и вере в святую эволюцию. Небось на несколько поколений вперёд научных открытий насовершал. Может, порадуем директора хорошими новостями? — Отчёты господину Спенсеру доставляет доктор Биркин, — говорит охранник слева, непреклонно скрестив руки на груди. — Я его заместитель. — Доставляет непосредственно. — Его сейчас нет в лаборатории. И не будет ещё несколько дней. — Откуда тогда взяться новостям? Уж действительно. У Альберта жутко болит голова. Второй день подряд. Свет кажется слишком ярким даже через тёмные линзы. Таблетки притупляют боль максимум на час, а затем она возвращается и мстит за неудачную попытку её приструнить с удвоенной силой. Тяжело не морщиться, слушая монотонный баритон скучающего охранника. Тяжело подавлять в себе желание прислониться лбом к ближайшей прохладной поверхности и больше никогда не вставать. — Пожалуйста, — цедит Альберт сквозь зубы от боли нереализованной потребности. — Он сделает для меня исключение. Охранник справа скептично поднимает бровь. — Просто скажите ему, что это Альберт Вескер. Все здесь знают, кто такой Альберт Вескер. Кто не видел его, тот о нём слышал. Кто о нём не слышал, тот понимает концепцию. Люди Сергея Владимира знают о нём и подавно, ведь владеть информацией о собственности «Амбреллы» — это их прямая должностная обязанность. Сегодня эти парни стерегут покой директора, а завтра притворяются самыми обыкновенными прохожими, покупателями в соседнем ряду супермаркета или новыми жильцами в квартире напротив. Сегодня они охранники, что видят Альберта впервые. Завтра они ищейки, что следят за ним годами. Охранник слева заходит в кабинет. Дверь открывается всего на секунду, но этого достаточно, чтобы у Альберта чуть не подкосились колени. Не иначе как это предвкушение чувствуют смертельно больные люди, прежде чем по их венам пустят панацею. Или за секунду до того как их отключат от аппарата жизнеобеспечения. Альберт напрягает слух как только может. За дверью раздаётся влажный кашель, в котором он пытается (надеется) расшифровать заветное «пусть заходит». Капля пота стекает по его лбу, охранник липнет к ней взглядом. Мысль о том, что никто не должен видеть в homo perfectus подобных рудиментов, приходит запоздало. Спустя ровно минуту, регламентированную пособием по мучительному ожиданию, возвращается второй охранник. Он выдерживает пятисекундную театральную паузу, что ровно на пять секунд дольше, чем рассыпающийся рассудок Альберта способен выдержать, и говорит: — Господин Спенсер отказал Вам в приёме. Они не успеют среагировать, если Альберт выхватит у одного из них пистолет: даже в полуживом состоянии он всё ещё быстрее обычного человека. Когда охранник справа поймёт, что у его напарника опустела кобура, пуля уже вонзится ему между глаз. Охраннику слева дыра в мозге помешает сформировать слова, которые тот выкрикнул бы в рацию. Альберт перешагнёт через их тела, зайдёт в кабинет и вдохнёт полной грудью запах болезни, медицинского спирта и лекарств, капля за каплей оттягивающих неутомимую смерть. Он придёт в себя, окинув взглядом старый гнилой опиум, скрючившийся на инвалидной коляске, очистит свой разум от всяких бессмысленностей и гьрфтуйу птубупл пвпкнь Трёотёсф г дсфеэ. Как было бы замечательно. Но не будет. Может, это его наказание. За порочные идеи. За немыслимые импульсы. За недопустимую близость. Спенсер обо всём узнал, потому что как иначе, и решил вот таким вот незамысловатым способом покарать своё забывшееся детище. Прометея каждодневно клевал орёл, Альберта пожирает он сам. Планомерно. Клетка за клеткой. Как рак ума. Уничтожая себя. Постыдно, жалко и неисправимо. По крайней мере без чужого вмешательства. Так дальше продолжаться не может, решает Альберт, согнувшись над унитазом в своей маленькой ванной полпервого ночи. У всего есть предел, и он к своему планомерно приближается. Типичные симптомы тревожности включают в себя тремор, тошноту, бессонницу, потливость. Альберту повезло быть носителем нового штамма — с добавочными температурой, мигренями и регулярным опустошением желудка. Ещё зуд. Ты не забудешь про зуд. Валентайн деликатно намекнула, что он выглядит бледнее, чем обычно. Редфилд беззастенчиво заявил, что он на мёртвого похож больше, чем на живого. Бёртон молча сунул ему в руку две таблетки — аспирин и что-то от похмелья. Айронс сказал, что больничный оплачивать не будет. Альберт стойко отработал до конца дня и покинул участок под сочувствующие взгляды. Он не уверен, что сможет повторить этот подвиг завтра. В унитазе плавает свежеизвергнутая порция желудочного сока, а в голове меж острых навязчивых мыслей дрейфует идея. Весьма очевидная идея. До стыдного даже. Правильная с точки зрения логики, неправильная с точки зрения допустимого. Дрожащей рукой Альберт достаёт из кармана брюк телефон, раскрывает его, находит нужный номер. Кряхтящий, сопящий, повелевающий голос Спенсера приказывает ему остановиться. Альберт не останавливается. Ему назло. Уильям отвечает через два гудка. — Альберт. Резвость, с которой он выпаливает это имя, выдаёт замысел с потрохами. — Не ожидал твоего звонка. Но я рад в кои-то веки услышать умного человека. Клянусь Богом, в NEST работают сплошные идиоты. Кроме Анетт здесь никто не знает, как отличить ДНК от РНК. Альберт закрывает крышку унитаза и кладёт на неё голову. Телефон оставляет лежать у уха. Он отвечает Уильяму тяжёлым прерывистым дыханием, пыхтением и сопением с периодическими вставками шумного глотания вязкой слюны. Учтите помехи и прочие огрехи телефонной связи между подземной лабораторией и поверхностью — получится пренеприятнейший оркестр. — Неудивительно, что они так слёзно умоляли меня приехать. Сколько денег сюда не вбухивай, эти недоумки даже пресловутый вирус гриппа не смогут вывести. А отчётность-то показывать надо! Вот вцепились в меня и просят, чтобы я их кусок дерьма превратил в золото. Благодать. Просто: благодать. Ничего не чувствовать и не ощущать. Чистое, незамутнённое спокойствие. Как тогда. Давно. Их пристёгивали кожаными ремнями и накачивали транквилизаторами, чтобы они не драли глотки от криков. Чтобы не бились в истерике, цепляясь за ускользающие воспоминания. Чтобы не бросались на медсестёр, сжимая в руках осколки разбитой посуды. Чтобы учились принимать смерть как данное. Чтобы спали. — Ал? Альберт чувствует фантомное прикосновение иглы к сгибу локтя. Альберт чувствует, как у него закатываются глаза. — Меня не было всего неделю. Уильям звучит довольно. — Ты соскучился? Уильям звучит восторженно. — Продолжай говорить, — просит Альберт. Уильям вздыхает в упоении. — Они взяли за основу мои старые наработки, — топот, шорох, голос приглушается. — Ту версию Т-вируса, которую я забросил из-за её предрасположенности к обширным неконтролируемым мутациям. Помнишь, как бригада по утилизации полдня отскребала лабораторию от разросшихся тканей? Вот об этом я говорю. Альберт не глядя нащупывает ширинку. Первое прикосновение посылает по его телу волну не бесконтролируемой тряски, но приятной дрожи. Первый толчок бёдер вызывает в его животе не болезненный спазм, но горячую тяжесть. Керамика под щекой нагревается от температуры тела, переваливающую за сорок градусов. — Спенсера интересует в первую очередь повышенная способность к восстановлению. Бесконечная регенерация означает бесконечное самовоспроизводство, и мы получаем больше товара за те же деньги. Но им не нужна простая стена из мяса, им нужен неубиваемый солдат. И кроме меня никто не может его создать. Топот. Больше топота. Писк электрического прибора и щелчок дверного замка. Уильям куда-то стремительно несётся. Альберт мастурбирует на звук его шагов. — Повторить мутацию было не сложно. Проблематично было загнать её в рамки. Первые пару дней я только и делал, что поливал биологические отходы кислотой. Но затем я заметил, что вирус запоминает. Адаптируется. Понимает, что ему дозволено восстановиться только в ответ на повреждения. Я научился его тренировать. Альберт сжимает себя до боли. Просто чтобы проверить. Вспоминает свисающие со стен куски гнилого мяса, убийственный запах палёной плоти, одного из лаборантов, у которого после контакта с вирусом весь кожный покров лопнул, словно натянутая резина. Альберт представляет, как его собственный живот набухает и рвётся от переизбытка кишок. Но его рука не останавливается. — Результаты превзошли все ожидания, — гудение приборов, скрип стерильных перчаток. — Хотел бы я показать тебе, что по итогу вышло, но увы, из лаборатории не разрешают выносить фотографии. Придётся тебе подключить воображение. Секунду, я поднесу телефон поближе… вот сейчас. Слышишь? Влажный звук. Хлюпанье. Стон. Бульканье. Чавканье. По обе стороны. Уильям шепчет, стараясь не перебивать вирус: — Мы отрубили подопытному голову, самую деликатную часть человеческого организма, зафиксировали шею в специально спроектированном контейнере и поставили перед вирусом задачу воспроизвести утраченное как можно точно. Если мутация становилась слишком сильной, содержимое контейнера уничтожалось и вирусу приходилось начинать с начала. Через пятнадцать часов мне удалось добиться своего. Ты слушаешь? Слушай. Аккуратная костная ткань. Зубы, тридцать пять. Грушевидное отверстие, затянутое тонкой розовой мембранной. Глазницы, наполненные стекловидным телом. Тонкие ниточки капилляров и струнки сухожилий, ухватившиеся за стеклянный барьер. Куски волос в ушах. Такую картину рисует ропот Уильяма. Под эту картину Альберт изливается себе на руку. Благодать. Просто: рок. Чувствовать экстаз и так приятно ощущать. Чистое, незамутнённое проклятие. — Впечатляет, правда? Не то слово. — Аннет назвала его «Голгофа», — говорит Уильям. — Понятия не имею, что это значит. — Это холм, на котором распяли Иисуса Христа, — отвечает Альберт. — Никогда не интересовался религией. Альберт поднимает голову с крышки унитаза. Она вся влажная от пота. — Успех, несомненно, налицо, но от идеала вирус ещё очень далёк. Я экспериментировал, считай, с точечными повреждениями; контролировать мутацию в полевых условиях подобным образом невозможно. По крайней мере, на данном этапе. — Звучит амбициозно. — Так и есть. Альберт смачивает губы слюной. — Останешься в NEST, чтобы продолжить исследование? — Не планирую. Я доработал вирус достаточно, чтобы лаборатория после очередного эксперимента не наполнилась фаршем. Остальное за Аннет и её командой. — Ты правда намерен отдать им свою работу? — Пускай забирают. Моим Магнум Опусом всё равно станешь ты. У Альберта снова крутит живот, но он не может понять, от чего на этот раз: рвотного позыва или вялых остатков возбуждения. — Не переживай, — говорит Уильям. И ведь, блядь, работает же. — Я скоро вернусь в Арклей. Эти идиоты с их просьбами и так отняли у нас слишком много времени. Хочется спросить, зачем тогда вообще было соглашаться. Но Альберт и без того знает.

***

На цыпочках, медленно, не дыша Альберт скользит по коридору, прячась в тенях от взоров вечно бдящих Йозефа Менгеле, Юлия Цезаря и Ивана Грозного. В доме тихо, как под гробовой доской; стоны, щелчки и попискивания, раздающиеся отовсюду, даже изнутри стен и пола, — это не звуки, это знание. Знание о том, что где-то в лабиринте коридоров, охраняемых надзирателями с картин, есть дверь, освещённая зловещим красным светом знака «НЕ ВХОДИТЬ. ИДЁТ ПРОЦЕДУРА», а за ней на позднем сеансе воспитательной работы извивается и хнычет ребёнок, которого никто не слышит, но об участи которого все знают. В тупике за поворотом материализовывается приоткрытая морозильная камера, рядом с которой покрылся тонкой коркой льда кусок бордового ковра. Внутри на полках соседствуют свиные вырезки, говяжьи туши, куски ледников со спящими внутри вирусами и тело для предстоящего урока анатомии. Искомое Альберт находит на дне ящика с полуфабрикатами: под котлетами Bacillus anthracis и сосисками Brucella его ждёт вакуумный пакет с головой Уильяма Биркина. Альберт открывает застёжку, достаёт голову. Морщится нос, дрожат заиндевелые ресницы. Уильям открывает глаза и выпускает изо рта облачко пара. Его лёгкие дышат где-то далеко отсюда. — Ал, — говорит он. — Я заждался. — Где остальное? — спрашивает Альберт. — Раздали детям и персоналу. Ты пропустил торжественную часть. Снова задержали на юмёлусптфепспзопк уёсбрйй? Альберт берёт голову Уильяма под мышку и выходит из морозилки. Надо торопиться, пока не началось гниение. — Ты ведь вернёшь мои части? — жалобно спрашивает вибрирующая голова. — Ты ведь соберёшь меня воедино? Ты ведь присвоишь себе все до последнего кусочки меня? Вот что снилось Альберту сегодня. И его сон подозрительно хорошо накладывается на реальность. Вместо того чтобы сутулится на своём излюбленном месте в углу кафетерия под гудящей вентиляцией и широкими листьями монстеры Уильям сидит в самом центре помещения рядом с учёной, нервно клацающей ярко-красными нарощенными ногтями по поверхности стола. Судя по виду, обед в такой компании её не радует, но она то ли слишком вежливая, чтобы попросить навязчивого собеседника удалиться, то ли слишком боится попасть в немилость одного из самых влиятельный сотрудников лаборатории. Уильям же, не обращая внимания на очевидный дискомфорт своей жертвы, безостановочно бомбардирует её подробностями случайных исследований, периодически многозначительно пихаясь локтем. Приманкой очевиднее был бы разве что кусок мяса на верёвочке, висящий над красным, как ногти этой женщины, медвежьи капканом. Голос из сна, фантомный вес под рукой, холод в ухе говорит: Вырви ей язык, как Фелиции, что покусилась на печень. Выпотроши ей брюхо, как Майлзу, заграбаставшему правую ногу. Наделай в ней сотню отверстий ручкой, как Ирме, забравшей почки. Докажи, что жаждешь меня. Нагни над ближайшей поверхностью и оставь на моём теле миллионы доказательств того, что я тебе нужен. Ты хочешь этого, Альберт. Я хочу. Увидев подошедшего Альберта, учёная льнёт к нему, словно к спасательному кругу, не подозревая, что мозг посылает в его руки тысячи импульсов, приказывающих сжать ладони вокруг её шеи до победного хруста, отодрать ей волосы со скальпом и выковырять глаза десертной ложкой. С облегчённым «доктор Вескер!» она вскакивает со стула, ныряет ему под руку и напоминает про увлекательный эксперимент с вирусом полиомиелита, который он давным-давно обещал ей продемонстрировать. Глаза Уильяма делаются натурально ошалелые. Выясняется, что ему Альберт тоже обещал показать эксперимент с вирусом полиомиелита, причём гораздо раньше. Наконец-то Альберт видит закономерности. Наконец-то Альберт видит логику. Наконец-то Альберт может отличить свои мысли от чужих. Когда-то ты сказал, что больше всего на свете хочешь, чтобы тебя любили. Сказал в этой самой палате для экстренной терапии, пока я лежал на этой самой койке, на которой мы ныне извиваемся, как змеи, предаваясь извращённым утехам, кусаясь и отравляя друг друга ядом. Ты не скупился на подробности, поскольку думал, что твой новый подопытный, доведённый до кататонического состояния событиями в особняке Вескера, в сознание не придёт, а если и придёт, то ночной исповеди под лёгкими психоактивными веществами, употреблёнными тобой накануне, не вспомнит. Но я вспомнил. Сейчас. Ты говорил, что ты несчастное, недолюбленное, недопонятное дитя. С ранних лет предоставленный самому себе гений, невиновный в том, что его всюду отвергают. Обречённый на одиночество, жаждущий крупицы ласки. Ты плакался в мою еле-еле вздымающуюся грудь и вопрошал, почему, несмотря на все твои старания, тебе никак не добиться обожания. Мне было бы тебя жалко, не лиши меня клинически этого чувства. А теперь, опираясь на годы наблюдений и тот факт, что мне больше не всё равно, я понимаю, в чём на самом деле твоя проблема. Ты хочешь не любви. Ты хочешь той её извращённой интерпретации, что придумал для себя сам. Ты хочешь забирать, но ничего не хочешь давать взамен. Ты ощущаешь себя ценным лишь тогда, когда за тебя готовы рвать глотки. Плевать ты хотел на чувства людей, если они не любят тебя так, как тебе хочется. Тебе проще создать монстра, потакающего всем твоим желаниям, нежели попытаться измениться самому. Потому что ты не умеешь любить. Ты можешь лишь упиваться похотью. Порой мне хочется, чтобы моя слюна была заразной. На следующий день в камере для подопытных на одного заражённого больше. У неё ярко-красные нарощенные ногти. Альберту упщоп.

***

Сидящий в полутьме наблюдательной комнаты охранник, от нечего делать раскручивающий в руке свой галстук, извиняющееся улыбается, когда Альберт просит его показать записи с камер видеонаблюдения из их с Уильямом лаборатории. У него нет переднего зуба, у охранника. И неправильно срослись кости носа. — Простите, добрый сэр, доктор Биркин настоял на том, чтобы я удалил эти записи. В случае Уильяма «настоял» означает «заплатил солидную сумму, которую мог бы потратить на, например, полное обновление своего гардероба или протезирование своих собственных зубов». — Но вы ведь сохранили копии, не так ли? — говорит Альберт. Улыбка охранника из извиняющейся становится знающей. — Конечно, товарищ. Тело, прикованное к стулу. Тело с приоткрытым ртом, влажной от пота кожей и уставившимися вперёд бледно-голубыми глазами. Тело, освещаемое бликами, вспышками, судорожным мерцанием света, способным вызвать эпилептический припадок даже у того, у кого нет ни диагноза, ни предрасположенности. Тело не моргает; Уильям смачивает ему глаза каплями из пипетки. Тело слишком занято, чтобы дышать; Альберт глотает воздух за него. Белые мушки, пляшущие перед глазами. Пятна, что подсознание превращает в гротескно пошлые формы. Отпечатавшаяся на подкорке белиберда, которая когда-то была сверкающими словами, произносимыми одновременно тремя разными голосами на трёх разных частотах — чтобы лучше вшивалось в программу. Мозолистые пальцы достают из коробки с надписью на кириллице следующий компакт-диск и беспристрастно вставляют его в видеомагнитофон. Без осуждения. Без жалости. Это не записи с камер. Это протоколы экспериментов, записанные Уильямом для дальнейшего приватного просмотра и упования собственным гением. В привычной манере расхаживая по лаборатории, он рассказывает о плюсах и минусах различных психоактивных веществ, а затем, подкрепляя теорию практикой, пичкает ими тело на кресле. ЛСД, псилоцибин, мескалин, бензедрин, торазин, героин, хлоралгидрат, риталин, экстази — ингредиенты давно проверенного коктейля по рецепту ЦРУ. Тело извивается, пускает слюни и смотрит на кормящую руку в чёрном наркотическом обожании. Во влажной головокружительной ностальгии. Кайф — его прикосновение. Его лицо до, во время и после каждой инъекции. Пилюли с основания его языка. Корень зависимости, пересаженный из одного горшка в другой. Следы от уколов, заживающие быстрее, чем отрезвевший глаз их увидит. А если и увидит, то подумает на забор крови. Новый диск. Альберта чуть не выворачивает наизнанку, когда тот исчезает в механическом лоне с характерным клацаньем. Ох, он слышал, слышал этот звук. Нет ничего ужаснее, чем обманчивая тишина в пару секунд перед запуском. Тело бьётся в конвульсиях. Выгибается от спазмов. Гнёт скудно привязанные конечности под неправильными углами. Кляп похож на языковую мокрицу, распухшую от выпитой крови. Закатившиеся, заплаканные глаза её обиталища — всё равно что мутные очи бестолковой рыбы. Два металлических диска обнимают гниющую голову и пускают разряды. Один диск шепчет: ты — homo perfectus. Другой шепчет: ты — бесконтрольное желание. Мозг между ними умоляет его прикончить. Одним сильным разрядом на миллион вольт. Диски, их бесчисленное множество. Маленькие круглые хранители омерзения, подписанные чёрным маркером. Эффекты различных наркотиков. Сеансы промывки мозгов. Личные философские размышления с жалобным скулежом овоща на фоне. Обучающие видео с порнографией и словом УИЛЬЯМ, сверкающим в пространстве между кадрами. Записи из таких мест, где камеры официально даже не стоят. Голое тело в стерильном помещении, очищенном от любых признаков пространства и времени. В ожидании его заразительных касаний. Альберт закрывает ладонью лоток дисковода, не давая вставить очередной диск. Рука его настолько бледна, что почти пропускает свет. — Почему вы не остановили это? — Приказа не поступало, — отвечает охранник, ковыряясь в зубах отросшим ногтем мизинца. Старику плевать. Может, надоело лелеять мечту об идеальной породе людей. Может, счёл Альберта грандиозным провалом, не стоящим даже нормальной утилизации. Может, все эти диски — его личная коллекция, которую он пересматривает по вечерам в окружении инвесторов и капельниц, пыхтит вместо смеха на особо забавных моментах и указывает костлявым пальцем в экран, мол, посмотрите, друзья мои, уморительный передоз! Он бросит тебя. Оставит гнить без своего проклятого взора, ворочаться в луже блевотины, слёз и пота с хрустящей начинкой из вырванных волос, откусанных ногтей и всего того, что ты успел съесть, но не успел переварить. Ты будешь кричать его имя, пока не лопнут струны голосовых связок, пока не потрескаются до мяса обезвоженные губы, а в словарном запасе не останется ничего, кроме «боже» и «пожалуйста». Ты сдохнешь, задушенный искусственно выведенной тревожностью. Если только не опередишь её, тзбг ёдп збмлфя тубсшётлфя щёя, лбл инёа. — Господин Спенсер уверен, что Вы сами сможете разобраться с доктором Биркиным, — прозрачно намекает охранник, кивая на изображение лаборатории, застывшее на мониторе. — В конце концов, это всего лишь недоразумение. В конце концов, что есть жизнь, если не череда испытаний господних. Уильям не сразу замечает, что в лаборатории кто-то есть. Сначала вальяжно заходит внутрь, затем щёлкает переключатель на стене, после кидает ключ-карту на стол и только потом удивлённо моргает, увидев Альберта в противоположном углу. Его лицо рябит перед глазами. Будто смотришь через водопад экранных помех. — Меня ждёшь? — спрашивает Уильям. С плохо скрываемой радостью. С громким воплем «Эврика!» и градом фанфар в голове. Сейчас Альберт принесёт ему в зубах колбу на сто миллилитров. И получит за это таблетку экстази в виде косточки. Давай. Как на репетиции. Несколько броских реплик. Камера пишет. — Уильям Биркин, — говорит Альберт, и полное имя ощущается одновременно как песня и как сквернословие. — У нас есть все основания полагать, что вы злоупотребили своими полномочиями для извлечения личной выгоды из доверенного вам исследования, тем самым поставив под угрозу целостность видения директора Спенсера. Уильяму хватает наглости выглядеть совершенно необеспокоенным. Он бросает взгляд на правый угол под потолком, понуро свесившая голову камера конспиративно подмигивает ему в ответ, обнадёживая. Делая вид, что в помещении нет ещё дюжины её скрытых сестриц. — Так ты всё вспомнил, — говорит Уильям и делает шаг вперёд. Альберт чувствует, как тысячи фантомных иголок впиваются в каждый сантиметр его тела. Альберт чувствует, как высыхают его опухшие красные глаза. Альберт чувствует, как инстинкт самосохранения проигрывает в неравном бою с эстрадиолом. Альберт чувствует ТУСБЦ. — Вы не понимаете всю степень серьёзности ситуации, — говорит… нет, шипит Альберт, стараясь изо всех сил поддерживать громкость голоса на таком уровне, чтобы на записи звучать чётко. Ясно. Уверенно. — Проект «Вескер» — это не просто… — Не называй его так, — грубо перебивает Уильям, для драматизма вдарив рукой по столу. Альберт дёргается. — Вескер был идиотом, который позволил кучке мутировавших детей себя сожрать. Теперь это мой проект. Мой. Один шаг внезапно превращается в множество. Сердечная мышца Альберта в замешательстве и не знает, куда ей качать кровь, в конечности или в член. — Доктор Биркин, если вы сейчас же не прекратите, мы будем вынуждены принять меры. — «Мы»? С каких это пор ты у нас представитель корпоративной верхушки? Ещё шаг, ещё, ЕЩЁ ОДИН И — Стой! Уильям останавливается. Но аргументом тут была не чистосердечная просьба Альберта. А Беретта. Используй любые методы, чтобы его переубедить. Запугать. Показать, что ты не намерен более подчиняться. Но не смей убивать. Он ещё должен закончить Т-вирус. Сука, а ведь так ХОЧЕТСЯ. Глаза Уильяма, эти прекраснейшие дырки в черепе, заполненные тусклой, умилительно серой склерой, глядят на дуло пистолета с омерзительно неправильной эмоцией. Где страх? Где ужас? Где паника? Почему тебе хватает наглости выглядеть таким самоуверенным? И сказать: — Ал. Я же знаю, что ты не выстрелишь. И ведь он прав. Больше всего на свете Альберт хочет просто нажать на спусковой крючок. Бах. И всё. Конец. Во лбу Уильяма появится ровное круглое отверстие, его тело упадёт, ударится головой о пол и добавит к крови подопытных кровь учёного, красиво завершив этот цикл бесконечного причинения науки. Альберт никогда больше не ощутит этого искусственного вожделения. Больше никогда не увидит развратных мертвецов, закрывая глаза. Больше не впадёт в около коматозное состояние, потому что кому-то хочется насладиться его культивированной зависимостью. Ладно. Последнее никуда не денется. Ещё же есть Спенсер. Но тем не менее. Но Альберт не сможет. Ни убить, ни сделать вид, что он способен сопротивляться. Десятки часов планомерного внушения лишили его права на собственное мнение. Даже не так. Его лишили всяких человеческих свобод в тот самый момент, когда подражатель Бога возложил на него взгляд затянутых катарактой глаз. Единственный человек, способный называться другом, лишь в очередной раз подтвердил аксиому. У тебя не было ни шанса, дорогой. Альберт чувствует ОЁОБГЙТУЭ. — Зачем ты сделал это со мной?.. — спрашивает Альберт. Это так странно. Его губы трясутся. Рука тоже. — Я лишь вернул тебе то, что у тебя отняли, — пожимает плечами Уильям. — Ты должен быть рад. Ты можешь быть рад. Я для этого постарался. Если радость — это что-то из той мешанины, которую Альберт того и гляди отрыгнёт от отторжения, то он бы хотел никогда её не знать. Уильям хватается за дуло пистолета и начинает скользить по нему рукой в имитации мастурбации. Альберт надеется, что его дрожащий указательный палец случайно спровоцирует выстрел. — Не делай этого, — просит он. — Ничего из того, что ты не хотел бы, — напоминает ему Уильям. — Ты об этом пожалеешь. Уильям в ответ только усмехается и облизывает ствол жёлтым языком. У Альберта уже не осталось никаких сил. Дюжина камер смотрит на то, как они совокупляются на лабораторном столе. У Уильяма с собой не оказалось презерватива, но всё в порядке, Предок не передаётся половым путём. Где-то между пятым и шестнадцатым толчками Альберт умудряется спросить, сколько осталось до конца разработки Т-вируса. Уильям говорит, поигрывая со скальпелем: — Если всё пойдёт по плану, то через месяц-полтора мы с тобой будем пить победное шампанское. Месяц-полтора. Как ничтожно мало времени, чтобы проститься с миром. Альберт чувствует РЁШБМЭ.

***

Первый выстрел попадает в плечо. Руку отбрасывает назад с такой силой, будто она сейчас оторвётся. Второй выстрел попадает в брюшную полость, и Уильям готов поклясться, что внутри него что-то взорвалось. Понять, куда полетела третья пуля, уже невозможно, потому что ей на подмогу быстро пришло ещё минимум десять. После этого Уильям уже не мог стоять. Прикончить его контрольным в голову никому не хватило гуманности. Он упал щекой на осколки лопнувшего бокала. Такое ощущение, будто шампанское бурлится вокруг раны, словно перекись водорода. Можно попытаться представить, что внутренности обжигает спиртное, а не порох. Красное изо рта — это вино, а не кровь. Альберт упал рядом почти в тот же самый момент, но выглядит он так, будто пуль в него выпустили на порядок больше. Ему наверняка больно: очки куда-то пропали и свет обжигает его чувствительные глаза. Хотя, наверное, уже нет — у него дырка в виске. На тычки прикладом не реагирует. Поучительная речь Спенсера превращается в недовольный бубнёж. Ублюдки криворукие испоганили ему момент. Ха-ха, Уилл. Ты умираешь. Когда Уильяму было двенадцать лет, родители купили ему кошку. Красивую породистую бенгальскую кошку, с пятнышками как у леопарда и характером тоже от него. Она была очень своенравной и к малышу Уиллу относилась не как к хозяину, а как к вынужденному сожителю, пресекая все его попытки наладить контакт шипением, когтями и хлестанием хвостом. Но малыш Уилл не сдавался. Он читал книги, он спрашивал советы. Он был тем, кто её кормит, он предлагал ей игрушки, он ни на чём не настаивал, давая кошке так обожаемое ей пространство для гордого одиночества. А когда и это не помогло, малыш Уильям её отравил. Потому что ему и за даром не сдалось строптивое животное, которое отказывалось его полюбить. Наверное, это лишь галлюцинации умирающего мозга, но глаза Альберта… Они точь-в-точь, какие были у неё. У той кошки.

***

Альберт пересекает коридор широкими шагами, не давая двери убежать. Она пытается скрыться от него в лабиринте обманчивых проходов, за иллюзией искусственных стен, но он быстрее. Ручка дёргается и пульсирует в его руках, жалобно вереща, и он вырывает её с корнем. Табличку с названием кабинета кто-то измазал красным. Неважно. Альберт всё равно знает, что ему туда. В нос ударяет запах разложения и сладкой пыльцы. Гнилью пахнут изрешечённые пулями дети. Пыльцой пахнут выросшие из их тел красные цветы. Привязанный к креслу кожаными ремнями мальчишка смотрит на поле пустыми голубыми глазами. Он шмыгает носом. Но не плачет. Из его вен торчат трубки. — Если я испугаюсь, — спрашивает мальчик, мочась под себя, — я начну гнить? Нет. — Если я разозлюсь, — спрашивает мальчик, впиваясь ногтями в подлокотники, — я начну тлеть? Нет. — Если я расстроюсь, — спрашивает мальчик шатким от подступающих слёз голосом, — я стану монстром? Нет. Монстрами людей делают не эмоции. А инъекции. В первый раз тебе просто повезло. Альберт поднимает пистолет и жмёт на спусковой крючок седьмым пальцем. Голова ребёнка безжизненно опадает. ТУСБЦ превращается в СТРАХ, ОЁОБГЙТУЭ превращается в НЕНАВИСТЬ, РЁШБМЭ превращается в ПЕЧАЛЬ, а СПЕНСЕР превращается в КРОВАВЫЕ ОШМЁТКИ НА СТЕНАХ ЛАБОРАТОРИИ.