3 A.M.

Комната 1308

Дверь в номер захлопывается с таким звуком, будто ей сворачивают шею. Минхо не включает свет. Зачем. Он и так знает этот грёбаный отель наизусть — четвёртый город за две недели, одинаковые бежевые стены, одинаковый запах кондиционера и дезинфекции. Всё одинаковое, кроме того, как сегодня ноют колени после трёх часов на сцене. Он швыряет сумку на пол. Бутылка соджу внутри звякает о ноутбук. Плевать. За спиной щёлкает замок. — Ты серьёзно сейчас? — голос Джисона хрипит. Не от вокала. От того, что он орал на стафф полчаса назад в автобусе. — Ты выставил меня идиотом перед всем залом. Минхо разворачивается. В темноте видно только силуэт у двери и как бешено блестят глаза. Тур всех доканывает. Джисон не спал трое суток, жрёт кофе вместо еды и пишет до пяти утра. Минхо бесит каждая из этих вещей. Потому что он замечает. — Ты и был идиотом, — Минхо делает шаг. — Срывать интро, потому что тебе "показалось", что бит не тот? Ты угробил мой парт. — Твой, блять, парт, — Джисон усмехается, и это звучит хуже пощёчины. Он проходит вглубь комнаты, задевает Минхо плечом. Намеренно. — Вся наша жизнь — твой грёбаный парт. Вечно контролируешь каждый шаг. Каждый мой, блять, вдох. Они уже слишком близко. Пахнет потом, сценой, дешёвым отельным мылом и соджу, которую Джисон успел хлебнуть в автобусе. Минхо ненавидит его сейчас. За то, что он прав. За то, что он не затыкается. За то, что он единственный, кто видит, как у Минхо трясутся руки после концерта. Не от усталости. От адреналина, который некуда слить. — Тогда какого хрена ты приперся в мой номер? — Минхо шипит, толкая его в грудь. — Иди к Чану, поплачься. Джисон не отступает. Ловит его запястья. Пальцы ледяные. Свой огонь он весь оставил на сцене. — Потому что ты, — он выдыхает прямо в губы, и это не алкоголь, это чистое безумие, — ты единственный, кто орёт на меня в ответ. Все остальные просто терпят. Тишина в комнате становится вязкой. Слышно, как в мини-баре гудит холодильник. Как где-то этажом выше хлопает дверь. Как у Минхо сердце бьётся в горле. Три года. Три года они ходят по этой грёбаной грани. Подколы на вэлайвах, слишком долгие взгляды на репетициях, "случайные" касания в танце, которые выжигают кожу. Если не сейчас, то когда? Завтра опять самолёт. Опять маски. Опять "профи". Минхо первым сокращает последние сантиметры. Это не поцелуй. Это укус. Злой, голодный, отчаянный. Джисон отвечает так же. Вжимает его в стену рядом с выключателем. Свет они так и не включат. Джисон вжимает его в стену сильнее. Ладонь ложится Минхо на горло. Не давит. Просто обозначает. Я могу. — Думаешь, ты главный? — выдыхает Джисон прямо в губы. Голос сорванный, но яда в нём на троих. — Только потому что старше на полгода? Минхо усмехается. Хватает его за футболку на груди, сжимает ткань в кулаке до белизны костяшек. — Думаю, ты дохрена болтаешь, Хан. Это вызов. И Джисон его принимает. Он толкается бёдрами вперёд, пытается подмять, перехватить инициативу. Зубами ловит нижнюю губу Минхо, тянет. Больно. Намеренно больно. Но Минхо танцор. У него центр тяжести — как будто прибит к полу. Он разворачивает их одним резким движением. Теперь уже спина Джисона встречается со стеной. Глухой удар. С соседнего номера точно слышно. На секунду в глазах Джисона мелькает удивление. Он не привык проигрывать. Ни в рэпе, ни в спорах в 4 утра, ни сейчас. Он рыпается, пытается вывернуться, закинуть колено. Минхо ждал этого. Перехватывает его запястья, заводит над головой Джисона и впечатывает в стену над ним. Своим телом блокирует любые попытки дёрнуться. — Хватит, — голос Минхо тихий, и от этого страшнее. Весь его контроль, вся его грёбаная выдержка, которую он держит на сцене, в жизни, сейчас сконцентрирована вот тут. В точке, где его пальцы сжимают чужие запястья. — Ты проиграл. Джисон тяжело дышит. Грудь ходит ходуном. Он смотрит снизу вверх, злой, загнанный, и... сдавшийся? На секунду. На одну грёбаную секунду в его взгляде проскальзывает что-то другое. Облегчение. Вечно быть генератором идей, вечно нестись вперёд, вечно принимать решения. А тут можно не думать. Можно просто... быть. Минхо видит это. Читает его как открытую книгу, которую сам же и помогал писать три года. Он ослабляет хватку на одном запястье. Всего на миллиметр. Даёт иллюзию выбора. Проверяет. Джисон не вырывается. Вместо этого он сам подаётся вперёд, лбом утыкается Минхо в ключицу. Прячет лицо. Плечи вздрагивают. То ли от смеха, то ли от чего похуже. — Ненавижу тебя, — бормочет он глухо в ткань чужой футболки. — Ненавижу, что только ты можешь... — Заткнуть меня? — заканчивает за него Минхо. Голос всё ещё ровный. Но пальцы в волосах Джисона дрожат. Выдают его. Он наклоняется. Это уже не укус. Это что-то медленное, тяжёлое. Он прижимается губами к виску Джисона, к месту, где бешено бьётся жилка. Контроль получен. Битва выиграна. А что делать с трофеем — он решит сам. Свет они и не включили. Им он больше не нужен. Захват за запястья слабеет. Минхо больше не держит — он ведёт. Ладонь скользит вниз, по руке, по рёбрам. Джисон вздрагивает от каждого касания, будто его током бьёт. Тишина в номере рвётся их дыханием. Содранные об сцену ладони, царапины на спине, прикушенные губы — всё это сейчас не боль. Это единственное, что заставляет чувствовать себя живым после месяцев режима "робот". Минхо толкает его к кровати. Не грубо. Неотвратимо. Джисон падает на покрывало, тянет его за собой. Простыни холодные, в отличие от кожи. Пальцы путаются в чужой одежде, в своих же запретах, которые они три года строили. — Замолчишь наконец? — шепчет Минхо ему в шею. Джисон не отвечает. Он просто зарывается пальцами в его волосы и тянет вниз. Разговоры закончились час назад. Сейчас говорят только сбитые вдохи и скрип отельной кровати. Свет они так и не включили. В темноте проще. В темноте можно делать вид, что это не они. Что завтра всё будет как обычно. Утро. Минхо просыпается первым. 6:17 на электронных часах. Через два часа выезд. В комнате пахнет чужим гелем для душа, перегаром и чем-то ещё — тем, что они натворили ночью. Джисон спит на соседней половине кровати. Раскинулся, одеяло сбито к ногам. На плече — свежий след от зубов. На скуле — царапина. Минхо не помнит, когда успел. И его накрывает. Вот оно. Утро. Реальность. Тур. Камеры. Стафф. Восемь пар глаз, которые видят всё, даже если ты думаешь, что скрываешь. Паника холодная, липкая. Он — хён. Он — тот, кто должен держать лицо. Держать их всех. А он что? Сорвался. С самым младшим из продюсер-лайна. С тем, с кем нельзя. Никак. Никогда. Минхо встаёт. Тихо. Собирает свои вещи с пола. На Джисона не смотрит. Не может. В ванной он включает воду на полную, чтобы заглушить любые звуки. Долго трёт лицо ладонями. В зеркале — чужие глаза. Когда он выходит, Джисон уже сидит на кровати. Взъерошенный, сонный. Ищет его взгляд. — Минхо-хён... — начинает он хрипло. — Опоздаем на саундчек, — обрывает Минхо. Голос пустой. Профессиональный. Тот самый, которым он говорит с менеджерами. Застёгивает сумку. — Я пойду первый. Скажу, что ты в душе. Он не даёт Джисону ответить. Просто выходит из номера 1308 и аккуратно прикрывает за собой дверь. Щелчок замка звучит как приговор. И вот она, катастрофа. В автобусе Минхо садится через два ряда от Джисона. Надевает наушники. Капюшон. Стена. На репетиции: "Джисон, твой выход раньше на такт", — сухо, по делу. Никаких подколов. Никаких "эй, ты опять лажаешь". Ледяная, выверенная дистанция. В гримёрке он переодевается, отвернувшись ко всем спиной. Когда Джисон пытается поймать его в коридоре, Минхо просто проходит мимо, уткнувшись в телефон. Будто его нет. Будто ночью в 1308 никого не было. А Джисон... Джисон сначала злится. Потом не понимает. Потом ему становится страшно. Потому что горячий секс он пережить мог. А вот это молчаливое "ты мне никто" — нет. Катастрофа не в том, что они переспали. Катастрофа в том, что Минхо решил, будто так он их спасает. Ему не 26. Ему снова 18. Подвал JYP, третья тренировочная, воняет потом и дешёвым освежителем. Они трейни. Голодные, злые, напуганные. Минхо тогда ненавидел всех. Особенно этого мелкого из Малайзии, который приехал позже и сразу влез в продюсерскую тройку. Хан Джисон. Шумный. Талантливый до тошноты. Который засыпал на полу в студии, а просыпался с новым битом. Влюбился он не сразу. Сначала было раздражение. Потом уважение. Потом — вот это. Джисон в 4 утра приносит ему треугольный кимбап из автомата, потому что Минхо опять пропустил ужин. Швыряет ему в грудь и бурчит: "Жри, скелет, а то завтра опять свалишься на танцах". И Минхо жрёт этот холодный рис, и это самое вкусное, что он ел в жизни. Джисон засыпает у него на плече в автобусе после оценивания. И Минхо сидит два часа не двигаясь, боясь разбудить. Слушает, как тот дышит. Считает. И понимает, что влип. А потом — передача. Тот самый ад. Stray Kids. Камеры, директор Пак Джинён напротив. Пак Джинён говорит: "Ли Ноу, ты слабый. Ты не уверен". И Минхо стоит, и у него дрожат колени. И он смотрит не на директора. Он ищет в толпе трейни одно лицо. И находит. Джисон стоит за камерами, сжимает кулаки так, что белеют костяшки. И одними губами шепчет: "ты сможешь". В тот момент Минхо понял: он не просто хочет дебютировать. Он хочет дебютировать рядом с ним. Он хотел сказать после. Когда их оставили в финальном составе. Когда они рыдали в общаге вдевятером. Он хотел оттащить его в сторону и сказать: "Это из-за тебя. Я выжил из-за тебя". Не сказал. Почему? Потому что страшно было до рвоты. Вокруг — агентство, где за малейший слух тебя выкинут. Вокруг — Корея, где "гей" до сих пор ругательство в школьных коридорах. Вокруг — семь пацанов, которые стали ему семьёй. Что если они отвернутся? Что если скажут "фу"? Что если Чан, который поверил в него, посмотрит как на грязь? Он боялся не фанатов. Он боялся потерять дом. И второе — он никогда не был уверен в Джисоне. Потому что Джисон — это солнце для всех. Он обнимал всех. Говорил "я тебя люблю" Чану, Чанбину, Феликсу, Хёнджину. Писал песни про любовь для всех. Смеялся со всеми. Плакал со всеми. Как понять, где ты особенный, а где ты просто ещё один, кому досталось его тепло? Минхо выбрал самое простое: стать колючкой. Стать тем, кто орёт. Кто пинает. Кто держит дистанцию в один острый сарказм. Потому что если ты сам его отталкиваешь — не так больно, когда он выберет не тебя. Он просидел так семь лет. Семь лет смотрел, как Джисон растёт, как пишет хиты, как влюбляет в себя стадионы. Семь лет давил в себе это чувство, пока оно не превратилось в злость. Злость на себя. Злость на него. А потом номер 1308. Три часа ночи. И вся его выдержка рухнула за один поцелуй-укус. И теперь он сидит в гримёрке, и ему 26, и он понимает: он не защитил ни карьеру, ни группу. Он просто семь лет делал больно человеку, которого любит больше жизни. И сегодняшним игнором — добил. Телефон снова вибрирует. "хён, пожалуйста" Минхо закрывает глаза. Впервые за семь лет ему хочется не сбежать. А признаться. Даже если весь мир назовёт его геем. Даже если отвернутся. Потому что терять Джисона по-настоящему — страшнее. Глава 3. Хан Джисон сидит в туалете арены. На крышке унитаза. Дверь заперта. Музыка с саундчека долбит через стены басами. Телефон в руке горит тем же неотвеченным: "хён, пожалуйста" Доставлено. Не прочитано. Он не понимает. Не понимает, блять, что не так. Ночью всё было... правильно. Впервые за три года — честно. Без подколов, без масок. Минхо смотрел на него так, будто Джисон — единственное, что держит его на этой планете. Держал за запястья, целовал в висок, шептал "замолчи". И Джисон замолчал. Потому что наконец-то мог не быть громким. Мог просто быть. А утром — стена. Холод. "Опоздаем на саундчек". И взгляд сквозь него. Как будто это не он оставлял засосы на его шее. Как будто это не ему Минхо позволял вести. Джисон бьётся затылком о холодный кафель. Думает. Когда он влюбился? Тоже не в один день. Ему было 17. Он только приехал из Малайзии, корейский кривой, уверенности ноль. И был один старший трейни, который вечно бесил его до трясучки. Ли Минхо. Минхо, который орал на него за грязный вокал. "Ещё раз, Хан!". Минхо, который после тренировки молча ставил перед ним бутылку воды. Минхо, который на оценивании танцев делал вид, что ему плевать, а потом в коридоре говорил: "неплохо, мелкий". Джисон тогда думал, что ненавидит его. Пока однажды не сломался. Это была ночь перед миссией на выживании. Джисон сидел в студии, не мог написать ни строчки. Паника. Страх вылета. Он ревел в голос, закрыв лицо руками, уверенный, что никто не слышит. Услышал Минхо. Он не обнимал. Не жалел. Он просто сел рядом на пол, дал ему свой худой и застиранный худи, и сказал: "Пиши дерьмово. Но пиши. Потом исправим". И сидел с ним до пяти утра. Молча. Просто был. Джисон тогда впервые подумал: "я хочу, чтобы этот человек всегда был рядом". Не как мембер. Как... больше. Он пытался сказать. По-своему. Как умел. Он писал ему песни. Куча демок в ноутбуке до сих пор подписаны "L.K". Он таскал ему еду. Он говорил "люблю тебя, хён" на каждом вэлаве, в каждом интервью — надеялся, что Минхо услышит как-то по-особенному. Но Минхо всегда отталкивал. Всегда раздражённый. Вечно "отвали, Хан". Вечно закатывал глаза. Вечно делал шаг назад, когда Джисон делал шаг вперёд. На фансайнах отодвигался. На совместных танцах держал дистанцию. И Джисон... Джисон не был уверенным в себе. Никогда. Он — тот, кого выгоняли. Тот, кто "слишком шумный". Тот, кто боялся, что его любят только за "солнечный образ". Он решил: значит, я ему просто бешу. Значит, ему неприятно. Значит, я всё придумал. Он научился прятать это за шутками. За "люблю всех". Если говорить "я люблю вас, ребята" всей группе — никто не догадается, что одно из этих "люблю" болит сильнее остальных. Он смирился. Почти. А потом номер 1308. И Минхо впервые не оттолкнул. Впервые потянул к себе. Впервые сам поцеловал. Впервые прошептал его имя не со злостью. Джисон подумал — наконец-то. Наконец-то он понял. А утром понял другое. Минхо просто пожалел. Или сорвался. Или перепил. И теперь ему стыдно. И теперь он стирает Джисона из своей жизни, как ошибку. Телефон вибрирует снова. Не Минхо. Менеджер: "Джисон-а, через 5 минут твой выход". Он встаёт. Смотрит в зеркало. Глаза красные. На шее — след, который Минхо оставил ночью. Он яростно трёт его рукавом кофты, пока кожа не начинает гореть. Не поможет. Он открывает дверь туалета и идёт на сцену. С улыбкой. Потому что это единственное, что он умеет делать идеально — делать вид, что всё нормально. Но внутри у него одна мысль, которая бьёт по вискам в такт басам: Я семь лет боялся, что он меня не любит. Оказалось, страшнее — что он меня полюбил, и сам же испугался. Они сидят в общей гримёрке в Сеуле. Тур закончился вчера. Все в трениках, с масками на подбородках. На столе — остывшая курица, энергетики, ноутбуки. Воздух тяжёлый. Все чувствуют — между Минхо и Джисоном что-то не так. Неделю они не разговаривают нормально. Только "дай воду" и "твой выход". Чан трёт лицо ладонями. Как лидер. — Так, 3RACHA, — говорит он. — Стей ждут. Нам нужен камбэк посильнее. Есть идеи? Чанбин тут же оживляется, открывает ноут. — У меня три бита готовы. Один прям под летний фестивальный вайб. Надо дожать. Минхо сидит в углу, капюшон натянут. Молчит. Ковыряет этикетку на бутылке. Не смотрит на Джисона. Джисон сидит напротив. Бледный. Тихий. Совсем не похожий на себя. Обычно он орёт громче всех, накидывает десять идей в секунду. Сейчас — ноль. Хёнджин толкает его локтем. — Эй, белка, ты живой вообще? Джисон поднимает глаза. Усталые. — У меня... есть песня, — говорит тихо. Так тихо, что все затыкаются. — Я её сам написал. И сам спел. Демка. Чанбин присвистывает. — О, это то, что надо! Давай сюда. Соло? Джисон кивает. Смотрит не на Чана. Смотрит прямо на Минхо. — Я давно её написал. Ещё трейни были. Просто... не показывал. Чан улыбается. Лидерская чуйка работает на 200%. — Слушай, а это идея. — Он обводит всех взглядом. — А давайте реально сделаем проект для Стей. Восемь сольных треков. Каждый — про то, что не можешь сказать вслух. Честно. Без фильтра. 3RACHA поможет с продакшеном. Феликс хлопает: "Вау, как дневники!" Сынмин: "Я за. У меня как раз лежит баллада". Все соглашаются. Шумят. Кроме двоих. — Джисон-а, — говорит Чанбин, — включай свою. Хочу референс послушать. Джисон медлит. Достаёт телефон. Пальцы дрожат. Находит файл в заметках. Название простое, без даты. Hold My Hand.mp3 Он нажимает плей. Первые аккорды — просто пианино. Тихо. Потом его голос. Не рэп. Чистый, ломаный вокал, который он почти никогда не показывает. If you're scared, just hold my hand Я буду рядом, даже если ты оттолкнёшь Не убегай, я знаю, ты боишься Просто держи меня за руку... В гримёрке становится тихо. Слишком тихо. Хёнджин первый понимает. Смотрит на Минхо. Сынмин опускает глаза. Чан сжимает челюсть. Потому что в песне нет "вы". Там есть "ты". И это не абстрактная любовь для фанатов. Я видел, как ты прячешь дрожь за злостью Я семь лет ждал, пока ты посмотришь Не на всех. На меня. Минхо сидит как вкопанный. Капюшон сполз. Лицо белое. Он узнаёт. Каждое слово. Это про ту ночь в студии в 2017. Это про его худи. Это про "пиши дерьмово". Это про все разы, когда он отталкивал. Песня кончается. Тишина висит. Чанбин, не понимая масштаба трагедии, искренне говорит: — Хан, это же... это хит. Это для кого написано? Для Стей? Джисон не отводит взгляда от Минхо. Устало улыбается. Глаза красные. — Нет. — Голос хрипит. — Я написал её для Линоу. Песня закончилась. В гримёрке никто не дышит. Чанбин открывает рот — "Хён, это..." — и тут же получает локтем от Хёнджина. Бан Чан медленно поднимает руку. Ладонь вниз. Тот самый жест, которым он останавливает хаос на репетициях. — Тихо, — говорит он тихо, но так, что слышат все. — Всем тихо. Он смотрит на Минхо. Потом на Джисона. Потом на остальных. — Вы все это чувствуете, да? — Чан встаёт. — Это уже неделю убивает атмосферу. Если это перерастёт — будет поздно. Для тура, для группы, для вас двоих. Он кивает на дверь. — Поговорите. Сейчас. И решите всё. Мы подождём. Никто не спорит. Феликс молча кладёт руку Джисону на плечо и сжимает. Сынмин забирает ноутбук Чанбина. Хёнджин выходит последним и тихо закрывает за собой дверь. Щелчок. Они вдвоём. Минхо смотрит на Хана. Хан — на Минхо. Впервые за неделю — прямо. Без капюшонов, без телефонов. Тишина давит. Минхо первый ломается. Голос срывается. — Правда? — спрашивает он. Почти шёпотом. — Всё это время... ты... меня? Только меня? Джисон не выдерживает. Кивает. Один раз. Резко. Глаза уже мокрые. — С трейни, — выдыхает он. — С того грёбаного кимбапа. С твоего худи. Семь лет, хён. Только тебя. У Минхо подкашиваются ноги. Он садится на диван напротив, закрывает лицо руками. — Я идиот, — смеётся сквозь слёзы. — Я думал... ты всем это говоришь. "Люблю". Всем. Я думал, я для тебя просто... ещё один. Джисон всхлипывает и тоже смеётся. Нервный, ломаный смех. — А я думал, ты меня ненавидишь! Ты же вечно... "отвали, Хан", "заткнись, Хан". Я каждую ночь думал, что бешу тебя! — Потому что я боялся! — Минхо поднимает голову. Глаза красные. — Я боялся, что если подойду ближе — все увидят. Что нас выгонят. Что ты отвернёшься. Что Чан... что пацаны... назовут меня... Он не договаривает. Джисон понимает. — Геем? — заканчивает за него Джисон. — Я семь лет боялся того же. Что ты скажешь "фу". Что я тебе противен. Они смотрят друг на друга. И до них доходит. — Мы два дебила, — шепчет Минхо. — Самых больших во всём JYP, — кивает Джисон и вытирает нос рукавом. Минхо встаёт. Делает два шага. Опускается на колени перед диваном, где сидит Джисон. Берёт его холодные руки в свои. Те самые руки, которые он неделю назад сжимал над головой в номере 1308. — Держи меня за руку? — спрашивает он тихо. Цитирует его же песню. Джисон плачет уже в открытую. Кивает. Сжимает его пальцы так сильно, будто боится, что тот снова исчезнет. — Только не отпускай больше, — шепчет он. — Пожалуйста, хён. Не игнорируй меня больше. Лучше ори. Лучше бей. Только не молчи. Минхо прижимается лбом к их сцепленным рукам. — Никогда больше. Клянусь. Они сидят так. Смеются и плачут одновременно. Два идиота, которые потеряли семь лет, потому что оба боялись одного и того же. За дверью гримёрки семь пар ушей слушают тишину. И Чан тихо выдыхает: "Ну наконец-то".